Пепел моей собаки

- Какой вес вашей собаки?
- 38 кг.
- Это будет где-то полтора-два килограмма пепла. У нас есть очень красивые урны. Каталог на нашей страничке.

Эти слова влетали в мои уши как ружейные выстрелы, они убивали меня, и я не понимала, почему я ещё сижу и слушаю этого сотрудника погребальной конторы для животных, а не падаю, хотя он и пытался говорить с ноткой тепла и сочувствия.

Челси — сгусток энергии, уверенности, самодостаточности, необыкновенной красоты. Её чудесное мускулистое тело с короткой шерстью, отливающей золотом, под которой можно было увидеть все играющие мускулы, когда она носилась в дюнах, по берегу океана, да и просто в поле — это великолепное чудо в 38 килограммов вдруг обратится в полтора килограмма холодного серого пепла. Это не укладывалось в моей голове.

А началось всё чуть более пяти лет назад, когда я, изнывающая от ожидания увидеть тебя и взять на руки, прилетела в Москву, чтобы забрать тебя и Занэ, такую же риджбечку, которая по чудесному стечению обстоятельств родилась в один день с тобой.

Переночевав у заводчицы Светланы, утром я получила тебя на руки от Натальи, которая привезла тебя буквально за два часа до того, как нам всем надо было к рейсу. Распрощавшись с вами обоими в аэропорту, так как вас в контейнерах забрали в грузовой отсек, мы встретились снова в аэропорту Амстердама. Теперь надо было быстро в машину. Ещё три часа — и мы дома. Мои бедненькие плакали и повизгивали в своих клетках, но времени на нежности не было. Надо было быстро к машине. Я до сих пор не понимаю, как мне всё это удалось провернуть с неуправляемыми большими щенками — каждую по отдельности из клетки на поводок, поводок привязать к дверце машины, потом загрузить клетку, загрузить туда сопротивляющегося щенка весом 18 кг.

А дома ты быстро освоилась, встрепенулась и стала вилять хвостом так, что я думала, что он у тебя оторвётся. Кстати, ты умела его крутить не вправо-влево, а как пропеллер в одном направлении! Ну просто умора! Занэ пугливая была, боялась всего на свете, а ты — вся открытая, самоуверенная, ну просто бесшабашная! Я привезла вас в конце декабря, а весной ты уже расцвела, и летом, когда мы поехали отдыхать в Нормандию, была просто необыкновенна!

Ты была настолько божественна, что я непременно хотела вывести тебя на ринг, на выставку. Ты заняла бы все первые места — я это знала. Я даже начала тренировать тебя для ринга. Мы несколько раз ездили к Тане, и она тоже подтвердила: ты собака высшей лиги. Хотя мне и не нужно было её подтверждение. Я это видела — и вовсе не субъективно. Но нам так и не удалось выйти на ринг. Пришла корона, и мне, непривитой, было отказано в участии.

Не знаю почему, но ты выбрала меня. Ты решила, что я — твоя доля, твоя часть. И то, что ты решила однажды, уже не подлежало пересмотру. С первого дня я стала твоей мамой. Нет, даже не мамой — твоей собственностью, а ты стала моей тенью. Ты преследовала меня по пятам: вниз, вверх по лестнице, в ванную, в туалет — ты всегда была там, где была я. Тебе нужно было лишь одно — находиться рядом. Ни больше ни меньше.

Ты не любила объятия и излишние ласки. Но когда я говорила: «Поцелуй меня», — ты так трогательно лизала мне нос, будто выполняла важную миссию. А как ты тёрла свою большую голову о мои колени — особенно по утрам, стряхивая сон и «умываясь» об меня. Это был твой ритуал. Я видела в твоих глазах всю безусловную любовь — ты была предана мне без остатка. Это было просто до слёз! И иногда я забывала, что ты собака. Один раз ты так преданно смотрела на меня, что я, растроганная, наклонила свою голову к тебе, ожидая твоего поцелуя! И ты тоже хотела ответить мне тем же — дать понять, как ты меня любишь… и твоя бетонная голова ударила мне со всей силой между глаз… синяк был знатный!

В тебе было что-то величественное. Многие принимали тебя за кобеля — наверное, потому что ты излучала власть, уверенность вожака. Великолепная осанка, большая красивая голова, необыкновенный взгляд — от любви и обожания до ледяного холода, граничащего с неприятием. С тобой нельзя было шутить. Ты могла прыгнуть передними лапами на плечи, с низким рыком — и испугать до дрожи. И в такие моменты я быстро возвращала тебя на землю.

Прыгать мы так и не смогли тебя отучить. Ты прыгала на меня как безумная, когда я возвращалась домой, выражая любовь и радость. Иногда — на прохожих, если считала их подозрительными. Ты вообще не отказалась ни от одной своей привычки. Ты осталась такой, какой я привезла тебя из Москвы, несмотря на кучу школ и тренеров.

Мы не смогли отучить тебя ни от прыжков, ни от бодания, ни от твоего принципа: если дверь на террасу не открыли вовремя — ковёр становился альтернативой. В подвал ты не спустилась ни разу, хотя по лестницам бегала прекрасно. По тебе можно было сверять часы. В половине седьмого утра ты толкала меня своим огромным лбом: пора на террасу и перекусить. В половине первого дня подходила ко мне и подталкивала под руку, если я играла на рояле или работала за компьютером. А вечером в половине седьмого по тебе можно было проверять точность хронометра. После ужина ты всегда ожидала десерт — приучили на свою голову! Хотели не каждый день — но разве вы, собаки, понимаете, что мы хотели кормить вас косточками и вкусняшками через день или два, а не каждый день? И вот ты подходишь ко мне и начинаешь толкать лапой — ну прямо рукоприкладство самое настоящее! И тебя невозможно было проигнорировать — ты либо заигрывала лапой, либо просто стояла передо мной и сверлила меня своим взглядом — ну просто самое настоящее психо! Это невозможно было игнорировать.

А потом ты стала мамой.

Как мы радовались твоей беременности, растущему животу, твоей ленивости. И это незабываемое событие — рождение твоих одиннадцати малышей, семь часов родов, когда мы были неразлучны, одна команда.

Боже, какое это было счастье.

Первые три недели с щенками, когда я спала с тобой в комнате Нико. Кристоф и Нико с Занэ уехали во Францию, а мы остались одни. Ночью я вставала два-три раза, чтобы покормить тебя. Ты ела по семь-восемь раз в день — твои малыши высасывали тебя до последней капли. Ты была самой лучшей мамой, какую можно представить. Ты забывала о себе ради них. Кормила до изнеможения, вылизывала, мыла им попки, убирала за ними. Мы даже соревновались, кто быстрее подберёт маленькие «червячки», оставленные малышами. Я ругала тебя, когда им было уже три-четыре недели, а ты всё ещё продолжала подбирать за ними. Ты не любила посетителей, и нам приходилось запирать тебя в комнате, но ты царапала дверь и пыталась прорваться к своим малышам.

Мне так не хотелось оставлять твою дочку Карлу у нас — три собаки было уже чересчур, но Кристоф настоял. Может, он уже тогда подспудно чуял, что судьба не даст нам другого шанса, что у тебя больше не будет малышей.

Мне сложно писать, потому что, переживая всё это снова и снова, становится невероятно больно.

Мы повязали тебя в сентябре с Беном, отцом твоих малышей, и находились в радостном ожидании пополнения в семье. И мне даже казалось, что и животик у тебя пополнился. Но через месяц сделали УЗИ — беременности нет. Это был шок. А ещё через три недели я обнаружила у тебя большие лимфоузлы на шее. Это был для меня такой шок, что я пару дней не знала, что делать. Потом врач, анализы, ожидание результатов. В тот день, когда мы начали химиотерапию, ты уже не могла есть — ты, которая ради еды готова была на всё, — ты отказалась от еды. И какая же была радость, когда химия и кортизон подняли тебя на ноги, узлы исчезли, и ты стала снова такой же сильной, игривой, голодной, какой была всегда. Но Дамоклов меч висел над нами. Мы так рады, что в это время нам удалось снова побывать в Нормандии и насладиться вашими играми на бескрайнем пляже и среди дюн. А в конце нашего пребывания я снова нащупала узлы — болезнь брала своё, она вернулась, чтобы окончательно забрать тебя у нас, у меня. Но эти два месяца, которые нам подарила терапия, стали самыми интенсивными — восемь недель прощания с тобой.

Зачем я это всё пишу? Какой смысл имеет перебирать снова и снова этапы твоей болезни — от момента, когда мы узнали горькую правду, до твоего ухода? Моя радость! Моё солнце, моя золотая девочка! Я пишу это в память о тебе, о твоей короткой, яркой и наполненной жизни. Ты ворвалась в мою жизнь яркой кометой, звездой, и так же быстро ты ушла, забрав с собой часть меня и оставив незаживающую рану.

Нам предстоял ещё один сеанс химии, но мы решили не мучить тебя. Твой желудок уже не работал, твоя мощная красивая шея истончилась, и я готова была разрыдаться, глядя на эту тоненькую шейку.

Твоё хобби — копание в земле — пришлось ограничить, так как твои мускулистые лапы теряли силу, и ты вдруг садилась, не понимая, что с тобой происходит, почему ты не можешь идти, почему ты хромаешь.

Мы решили отпустить тебя. За день до этого меня мучили мысли, что ещё рано, что ты можешь пожить пару дней, не отнимаем ли мы у тебя слишком рано твою жизнь. Но последняя ночь дала ясный ответ на этот вопрос. Ты задыхалась, постоянно искала удобную позу, чтобы все эти узлы в горле не мешали тебе дышать. Я плакала, сидя рядом с тобой, не зная, как облегчить твои страдания. Ещё больше кортизона могло спровоцировать ещё большее возбуждение сердечной мышцы. Оставалось только сидеть рядом с тобой, гладя твоё плечо, чтобы ты знала — я рядом. Везти тебя ночью к незнакомому врачу я не хотела — мы доживём ещё до двух часов дня, когда ты должна покинуть этот мир.

А утром снова немного кортизона — и ты снова ожила. Мы даже погуляли все вместе — ты, твоя дочь Карла и Занэ — последний раз. Я старалась не плакать, была как во сне, ночью почти не спала. Специально для этого последнего дня купила хорошего мясного фарша — побаловать тебя в последний раз.

И снова ты в машине, полностью доверяя нам, спокойно поехала навстречу своей вечности.

Я обняла тебя, прижав твою голову к своей груди, когда в тебя медленно текла смерть и одновременно избавление от страданий. Я не видела твоего взгляда, но Кристоф сказал, что ты поняла, что с тобой происходит что-то странное, ты смотрела на него с вопросом: «Что вы со мной делаете?» — а на твою голову капали мои слёзы. Эта картина навсегда останется с ним. Твой взгляд помутнел, и ты ослабла в моих руках, медленно опустив свою голову на лапы. «Она смогла», — тихо произнесла врач. Все вышли, и нам дали время попрощаться с тобой.

Завёрнутую в одеяло, мы привезли тебя домой, чтобы собаки в последний раз увидели и поняли, что с тобой произошло и что ты ушла навсегда. Они долго нюхали тебя в машине, и я не знаю, что они думали и какие выводы из этого сделали. И снова в путь — в похоронное бюро. Последние объятия, последние слова прощания и последнее «прости».

Через две недели я забрала тебя домой. Для меня увидеть то, что от тебя осталось, от моей любимицы, был сотрясающий моё сознание момент — это была последняя и окончательная точка, которую я осознала воочию. Я рыдала у врача, где получила твой прах, а дома такое же ощущение потрясения испытал Кристоф. Я никогда не видела, что он может так рыдать…

Неделю спустя мы гуляли по большим лугам, куда обычно ходим по субботам. И вдруг неподалёку я увидела белого аиста — здесь это большая редкость. Для меня это было как небесное приветствие от Челси из иного мира, как знак… С тех пор как ты ушла, я ищу от тебя знак. Я уверена, что ты дашь о себе знать — у нас была такая глубокая связь. Карла побежала вперёд, и аист сделал большой круг над нами, словно белый ангел, и снова приземлился совсем рядом.

О, Челси! Я ищу тебя повсюду — в природе, в небе, в повседневности…

Утром после твоего ухода я вышла в шесть утра, чтобы выпустить собак и покормить их. Вдруг я услышала тихий звон колокольчиков, которые висят у нас на лестнице.
«Челси! Это ты?» — моё сердце сразу затрепетало.
Ах да… это был платок, который упал с перил и задел их.

И всё же я знаю: ты совсем рядом — я это чувствую. Я не могу тебя видеть, но ты продолжаешь сопровождать меня, моя золотая девочка. Я бодрствую. И я буду замечать твои знаки, мой ангел.

Я благодарна, что мы сохранили немного твоей короткой золотой шерсти. Я закажу кольцо с твоей шерстью — мне так хочется, чтобы часть тебя всегда была со мной. Это будет для меня утешением. И ещё большим утешением для меня является то, что я приняла твоё наследство.

Челси! Я хочу быть такой, как ты — прямая, бесстрашная, гордая и несгибаемая.

Ты жила без компромиссов с собой. Не подстраивалась. Не «исправлялась», чтобы быть удобной. Ты была собой — целиком. С достоинством. С упрямством. С привычками, которые могли раздражать, смешить, выводить из себя… и именно поэтому делали тебя настоящей.

Я хочу взять себе это право — прямоту, бесстрашие, гордость, несгибаемость. Право иногда быть неудобной. Право не сглаживать углы. Право не предавать свои привычки, даже если они не всем нравятся.

Ты не ушла «тихо» — ты дала мне ориентир:
«Живи так, чтобы не извиняться за то, что ты — это ты».

И в моменты сомнений я вспомню тебя — твой взгляд, твою гордую осанку, твоё «я такая — и точка». И моя спина снова выпрямится. В этом смысле ты всегда со мной — не у ног, а в позвоночнике.