Красная рубаха

(киношный рассказ)
Роль у меня в этом фильме была вроде бы простая. Мой Василий – вольная птица. Под окнами деревенских домов похаживает с гитарой. Да вдруг и песню запоёт. Последние жители деревни прислушиваются. Жалостливые песни Василия про свою непутёвую жизнь вводят их в досаду: «Хайлает опять про себя любимого». Грянет разухабистую, тоже не по сердцу: «И чего глотку дерёт».
Он и дров старушке принесёт, и воды в баню натаскает. И вокруг дома обкосит. Его красная рубаха мелькает тут и там. Но нигде человек не находит отрады. Родился в этой деревне, а теперь как чужой. Одно слово - дачник. Да ещё, боже сохрани, интеллигент с чувством собственного достоинства! А вот это уже на деревне –  вольность непростительная.
Деревня любит кротких да поклончивых. Умеющих где нужно подольстить крестьянину, пошутковать по- свойски, а то  и матюжок ввернуть. Принимает деревня только способных стерпеть высокомерие коренного жителя, не уехавшего в город из любви к родина (малой). Все остальные у неё - отступники и агенты.
А Василий к тому же ещё и гордец по природе, по отцу и деду, по всей своей глубинной породе. Такие семьи в деревнях  всегда жили наособицу. Рядом, по соседству, да не вместе.
Вот такую я придумал легенду для своего Василия, как положено по Станиславскому. И биографию разработал в подробностях. Деревенский паренёк Вася из послевоенного поколения, обнаружил музыкальные таланты, и после школы поступил в музыкальное училище. Стал городским жителем. Играл во многих оркестрах. Потом всю жизнь преподавал музыку в городе. И знаете, по какому классу? По классу саксофона! «На дудке дудел, - с усмешкой говорили о нём в деревне за глаза.  Да хоть бы и на балалайке, самом что ни есть народном инструменте, думал я про Василия, уважения ему не прибавило бы.
Я так вошёл в роль, что и на имя Василий откликался. И помимо съёмок вёл себя как придуманный персонаж. За что более всего невзлюбила меня (Василия) наша повариха из местных. Раздражала её прежде всего моя красная рубаха. «Не ходят деревенские мужики на рыбалку в красной рубахе! В старом ходят или в будничном». Я вступал в шутливый спор на стороне Василия. Говорил, что Василий артист, интеллигент, хочет и перед рыбами показать себя в лучшем виде. Это только больше злило женщину. Она переходила на личности. С прищуром вглядывалась в меня. Пронзительным оком окидывала мою физиономию, явно подозревая в иудейском происхождении. Еврейские анекдоты рассказывала, следя за моей реакцией, когда подавала блюда нам на стол. Евреев кляла и вышучивала. И нам с Василием  трудно было понять, что плохого сделали ей евреи в этой таёжной глуши, как они сюда добрались, проклятые.
А когда режиссёр увёл её за печь и что-то там нашептал угомонное, она выплыла к столу в разливе сладчайшей улыбки- настоящей русской бабой с большим общечеловеческим сердцем. Так переменило её известие о том, что я прихожусь ей земляком, коренным северянином из соседнего таёжного района. Ну, а что лицом не вышел, так не моя вина. После чего она всякий раз за столом обращала на меня весь жар своей души, угодливо предлагала добавки к порциям и нарочито любовалась моей (Василия) красной рубахой.