Ухо Ленина

         Самая долгая память хранит не только запахи вроде земли после дождя, но и звуки, самые простые — «Витька», например: стоит только зажмуриться — вижу нашу бабку Анну Григорьевну, известную больше как Глиниху (чтобы не путать со Степанихой, тоже Анной), — с поджатыми губами, вот она вытягивает их трубочкой и кричит через весь немалый огород под картошкой с огурцами, через полноводную реку:
       — У-итька-а-а! — она знала, что Витька только что был и не мог уйти далеко, а он уже ползал на том берегу в белой полыни, охотясь перед рыбалкой на сикарашек — серых курчумских эндемиков — смешных круглобрюхих кузнечиков на толстых ножках. В оклике бабки слышится многое: сикарашки, шум воды на перекате, переклики удодов в забоке, туча за лесом.

        Еще — марсианские мелодии перестукивания камнями на дне заводи с булыжником в трусах для балласта.
 
        И хлопки ладонями по воде, по поднимающимся пузырям, ладонями же и устроенными — дифтонги всплывали самые небесные.

        Или хриплый вой ракеты, мечущейся во дворике колхозного клуба, оставляющей путаный след плотного дыма, вонь и сквернословие бабы Полихи, живущей рядом за заборчиком. Конструктив ракеты гениален в простоте — целлулоидная киношная пленка и лоскут газеты: их туго сворачивали и подматывали нитками, затем поджигали с открытого конца, бросали наземь и притоптывали ногой, чтобы сбить пламя. Волшебство длилось недолго и не позволяло бабе Полихе опомниться, а нам сразу же скрыться за киношной будкой. Пленку брали в углу за каменной лестницей, куда бросал обрезки, гремя костылями, одноногий будочник — найти такую пленку было непросто, потому что индустрия кино тогда уже перешла на негорючую пленку. Эпоха кустарного ракетостроения заканчивалась, осталось собирание спичечных этикеток с портретами Гагарина, Титова и Быковского. Была и еще одна проблема — ракетчик не должен быть босым.

        Густой небритый бас с баяном в тихую июньскую ночь про снова цветущие каштаны.

        Поющие на ветру телеграфные столбы, теплые, шершавые от продольных трещин, — приложенное к ним ухо щекоталось тысячеголосыми частотами, среди которых гудовито проскакивали телеграфные слоги — «слышу тебя хорошо» — где-то там, за горами, куда тянулись провода, сидели какие-то люди с прижатыми к ушам телефонными трубками. Один из столбов подгнил основанием и повис на проводах, широко раскачиваясь. Прижиматься к нему мы боялись, слушали, просто стоя рядом. Обреченный столб завывал другими октавами, сбиваясь временами на разбойничий свист.

        Пронзительное сопрано первого льда в первый морозный день каникул, когда трещина убегает из-под ног и возвращается щелкающим эхом от покрытых сверкающим инеем ив с далекого берега.

        Дикая смесь скрипов под деревянным мостом, когда на него въезжал грузовик, доски гнулись, визжали и бесновались, всякий раз по-особенному исполняя ведьмин шабаш «Ночь на Лысой Горе» Мусоргского, без обработки Римским-Корсаковым. Мост шевелился и выл вслед убегающему невидимому грузовику, это завораживало. Ровно под самые живые доски сбегались пацаны — те, кто победовее, слюнявили короткие цигарки с махоркой.

        Лягушачьи сольные мистерии в мае, под самое свежее утро, когда курсовая по сопромату написана, постель распахнута, окно раскрыто и осталась короткая минута перед переходом в иную реальность.

        Среди этих устоявшихся пассажей есть еще один относительно свежий феномен — неповторимый звон отколовшегося уха у Ленина во время демонтажа, когда крановый строп был протянут под мышками и вокруг шеи. Это случилось в Марьиной роще, в скверике перед первой общагой МИИТа, где должна была появиться Аллея Звезд КВН, а пока здесь мирно щурился на солнце мраморный вождь мирового пролетариата оттенка rosa aurora. Я был единственным свидетелем этого унижения идей борьбы с капиталом, но после девяностых годов удивляться обыденности таких контрреволюционных актов уже не приходилось, тем более в сумке у меня лежали чертежи Аллеи Звезд и прибавочной стоимости за них я еще не получил. Звон получился негромкий — его скорее было видно, чем слышно: вибрирующее в сурдинку контральто, гаснущее по траектории падения. Сам Ленин никак не заметил потери, плавно проплыл на ремнях меж теряющих листву лип и тихо лег за бортом грузовика.

        Я подобрал упавшее розовое ухо, еще теплое, завернул в лоскут вчерашней вечерки и отдал крановому. Ленин был небольшой, но ухо только наполовину поместилось в початой пачке «Беломора», крановой как раз закуривал.