Ухо Ленина

         Самая устойчивая память хранит не только запахи вроде земли после дождя, но и звуки, самые простые — «Витька», например: стоит только зажмуриться — вижу нашу бабку Анну Григорьевну, известную больше как Глиниху (чтобы не путать со Степанихой, тоже Анной), — с поджатыми губами, вот она вытягивает их трубочкой и кричит через весь немалый огород под картошкой с огурцами, через полноводную реку:
 
       — У-итька-а-а! — она знала, что Витька только что был и не мог уйти далеко, а тот уже ползал на том берегу в белой полыни, ловя перед рыбалкой сикарашек — серых курчумских эндемиков — смешных круглобрюхих кузнечиков на толстых ножках. В оклике бабки слышится многое: сикарашки, шум воды на перекате, переклики удодов в забоке, туча за лесом.

        Память подсовывает оттуда и пронзительное сопрано первого льда в морозный день, когда трещина убегает из-под ног и возвращается щелкающим эхом от покрытых густым инеем ив с того берега.

        И густой небритый бас с баяном в тихую ночь про снова цветущие каштаны.

        Или марсианские мелодии перестукивания камнями на дне заводи с камнем в трусах для балласта.

        Лягушачьи сольные мистерии в мае, под самое свежее утро, когда курсовая написана, постель распахнута, окно раскрыто и осталась короткая минута перед переходом в иную реальность.

        Хлопки ладонями по воде, по поднимающимся пузырям, ладонями же и устроенными — дифтонги выходят самые небесные.

        Поющие на ветру телеграфные столбы, теплые, шершавые от продольных трещин, приложенное к ним ухо щекоталось тысячеголосыми частотами, среди которых густо гудели телеграфные слоги и фразы «слышу тебя хорошо» — где-то там, за горами, куда тянулись провода, сидели какие-то люди с прижатыми к ушам телефонными трубками. Один из столбов подгнил основанием и повис на проводах, широко раскачиваясь. Прижиматься к нему мы боялись, слушали, просто стоя рядом. Обреченный столб завывал совсем другими октавами, сбиваясь временами на разбойничий свист.

        Дикая смесь скрипов под деревянным мостом, когда на него въезжал грузовик, доски гнулись, визжали и бесновались, всякий раз по-особенному исполняя ведьмин шабаш «Ночь на Лысой Горе» Мусоргского, без обработки Римским-Корсаковым. Мост шевелился и выл вслед убегающему невидимому грузовику, это завораживало. Ровно под самые живые доски сбегались пацаны, те, кто победовее, слюнявили короткие цигарки с махоркой.

        Среди этих устоявшихся пассажей есть еще один относительно свежий феномен — неповторимый звон отколовшегося уха у Ленина во время демонтажа крановым стропом под мышками и вокруг шеи. Это случилось в Марьиной роще, в скверике перед первой общагой МИИТа, где должна была появиться Аллея Звезд КВН, а пока здесь мирно щурился на солнце мраморный вождь мирового пролетариата оттенка rosa aurora. Я был единственным свидетелем этого унижения идей борьбы с капиталом, но после девяностых годов удивляться обыденности таких контрреволюционных актов уже не приходилось, тем более в сумке у меня лежали чертежи Аллеи Звезд и прибавочной стоимости за них я еще не получил. Звон получился негромкий — его скорее было видно, чем слышно: вибрирующее в сурдинку контральто, гаснущее по траектории падения. Сам Ленин никак не заметил потери, плавно проплыл на ремнях меж теряющих листву лип и тихо лег за бортом грузовика.

        Я подобрал упавшее розовое ухо, еще теплое, завернул в лоскут вчерашней вечерки и отдал крановому. Ленин был небольшой, но ухо только наполовину поместилось в початой пачке «Беломора», крановой как раз закуривал.