Истории Антонины Найденовой 7Трубка Сталина1

Трубка Сталина
или
последняя любовь Бычкова



Иногда происходит нечто такое, что кажется – вот именно для этого ты и появился на свет! Нужна смелость хотя бы признать это – не говоря уже о том, чтобы сделать реальностью кажущееся...
Тонкая душевная организация здесь не при чем. Ведь случилось же нечто подобное с Бычковым, «организация» которого далека от этих тонкостей.
А началось всё с одной встречи…

Пришел как-то Кузя домой. После неудачи с театром «Алекс» ему удалось пристроиться в маленькую театральную группу пантомимы. Заглянул на кухню, где Бычков в это время пил чай и читал газеты, и сказал:
– Я сейчас на улице Огюста Родена встретил!
– Еврея, что ли? – сразу откликнулся Бычков.
– У вас, Юрий Валентинович, человек с необычным именем обязательно или еврей, или еще кто похуже!
– Уж куда хуже! – хмыкнул Бычков. – Ну чего ты так разошелся! Ну встретил и встретил этого Огюста, – Бычков прихлебнул чай из стакана и продолжил чтение, держа газету в вытянутой руке.
– Да не его самого. Сам он уже умер. Я встретил Матвея Марковича, который Родена играл, а я – Нижинского. Помните, я на кастинг по объявлению ходил?
– Ну я же говорю, еврея! – улыбнулся довольный Бычков и отложил газету.
– Что они вам сделали, что вы так улыбаетесь?
– Они всю страну под монастырь подвели, а сами в Израиль свалили. А нашего брата-русака к себе не пускают.
– Это кто вам сказал?
– В скверике знающие люди рассказывали. Один русский даже женился на еврейке, чтобы как-то проникнуть к ним, так не пустили! И знаешь, из-за чего?
– Из-за чего?
– Из-за грибка на ногах. Не хотят, чтобы даже русский грибок там прорастал!
– У-га-га-га... – заржал Кузя. – Это же выдумка!
– Как же, выдумка! Даже имена называли. Русака Петром звали, а еврейскую жену – Сарой...
– Не Сарой, а Тамарой!
– Ну вот видишь, и ты слышал! Значит, правда! – Бычков даже пристукнул кулаком по столу.
– Это писатель Пелевин придумал! Это же – сатира! – Кузя больше спорить не стал, только рукой махнул на соседа и сказал:
– Я его в гости пригласил.
– Кого?
– Родена. Ну Матвея Марковича. Он – профессор.
– Хм... И что, думаешь, он придет? На кой ему это надо, если он профессор? Такие в другие места ходят!
– Он не такой. Он – любознательный! А я обещал его с нашим Арой познакомить.
– А-а... Ну если с Арой, то да! – язвительно сказал Бычков. – Может и прийти. А от меня-то чего надо?
– Ну, чтобы вы всё-таки поуважительней были с ним.
– А это как он себя поведет! – упрямо закрутил головой Бычков. – Я всегда с уважением, если и ко мне – тоже.
– Юрий Валентиныч! Он – интеллигентный человек. Ученый, между прочим.
– Ну с учеными-то я умею разговаривать. Насобачился в скверике. Каких там только ученых не было! – весело закрутил он головой. – Так что, не бойся! Встретим, как надо.
– Матвей Маркович может помочь вам излечиться...
– От чего? – насторожился Бычков.
– От любви к зеленому змию.
– От любви не лечат! Любовь она такая. Вот стоит в холодильнике бутылка. Я ее еще даже не выпил, а настроение уже хорошее. Кто ж от такого лечится? Если твой Матвей Маркович – мужик, понимающий жизнь, – Бычков сжал кулак, – а потом уже профессор, там, в науках разных... – Бычков неопределенно покрутил рукой у своей головы, – то это понимать должен. Приводи его, посмотрим, что за мужик! Может, и профессор, этот твой Роден, не настоящий!


Профессор

Матвей Маркович был настоящим профессором. Светилом психиатрии. И мужиком был настоящим: любил жизнь и женщин. Ценил дружбу своего старого друга сыщика Митрича, любил и уважал его за человеческие и профессиональные качества.
 У Матвея Марковича была жена Софья Львовна. Муж и друзья называли ее Софа – это имя ей шло больше. У Софы была взрослая дочь, Машка, как они ее называли. Машка жила в Америке.
В перестройку Софа побывала у нее в гостях и вернулась домой с пламенной любовью в сердце к этой стране. Она полюбила всё, что с ней было связано: жизненные телесериалы, броши-зажимы для шелковых шарфиков, практичные расфасованные продукты, рекламу, решающую множество несуществующих проблем – всё то, что укладывалось в понятие их образа жизни.
Она мечтала там жить. Для жизни там нужна была только практичность. Практичности у Софы не было, но была дочь, которая за прожитые ею годы в Америке, стала настоящей американкой. Она это много раз доказала.
 Взять хотя бы тот случай, когда они ехали в автобусе на шопинг.
Софа не захотела сидеть рядом с длинным негром, похожим на обгорелую спичку, и независимо стояла, прижав обеими руками сумку к груди, не держась за поручень. «Я – не расистка! И вид у него интеллигентный. Но как-то непривычно...» – рассказывала она потом.
Водитель вдруг резко затормозил. Тяжелую, неустойчиво стоящую Софу пронесло вперед... Она ударилась о стенку кабины, не удержалась на ногах и села на пол. По устоявшейся жизненной привычке только отряхнулась, потерла плечо, хотела встать... Но тут налетела дочь, затрясла ее – встать не дала, усадила назад на пол. Стала куда-то звонить.
Пассажиры стали что-то громко кричать вышедшему из кабины водителю. «Ты людей, а не дрова везешь!..» – поняла Софа, хотя английского не знала. Вскоре приехала  полиция и скорая помощь. На белом фургоне она прочитала: AMBULANCE.
Врачи были почему-то не в белых халатах, а в черных брюках и футболках. И один был очень смуглым. Софе всё это не нравилось, она морщилась. Врачи принимали это за психологический шок от падения.
Ее уложили на носилки, занесли в этот амбуланс и стали хлопотать над ней. Софа терпела. По взглядам дочери она поняла, что так надо. Дочь что-то говорила полицейским. Пассажиры кивали головами и тоже говорили. Полицейские писали. Врачи оформляли. В результате решительных действий дочери, Софа получила компенсацию за свою растяпистость и «нерасисткость». Приличные деньги – в разы больше ее годовой пенсии в России!
– Да, за годы, прожитые дочерью в Америке, она стала настоящей американкой! – с гордостью думала Софья Львовна. – И она станет такой же. А негров можно и потерпеть...

В 91-ом Матвей Маркович, воспламенившись общим настроением масс, ходил на баррикады защищать демократию. Софа уговаривала его уехать. Он не соглашался.
В 93-ем, после расстрела Белого Дома, Софа снова стала уговаривать его уехать в Америку.
– Я ничего не понимаю, что здесь происходит, но такие уважаемые люди подписались под «письмом 42-х»! Они требуют подавление оппозиции! – показывала она газету мужу. – Вот, смотри: «Раздавите гадину!» И подписи: академик Дмитрий Лихачев, писатели Виктор Астафьев, Борис Васильев, поэтесса Белла Ахмадулина, Булат Окуджава! – воздевала Софа руки: – И моя любимая Ахеджакова! Она требует защитить нас от проклятой Конституции!
– Кто эта Ахеджакова? – морщился Матвей Маркович от громкого голоса Софы.
– Как? – еще громче кричала она. – Ты не помнишь Верочку, секретаршу Калугиной?
– Какой Калугиной?
– Мымры!
Матвей Маркович внимательно посмотрел на Софу и решил, что пора ехать.
Они продали хорошую квартиру на Кутузовском проспекте, продали дачу на Оке. Место было очаровательное, но дача, строительством и обустройством которой занималась Софа, была из рук вон плоха. Всё в ней было маленькое, узенькое, неудобное, с разными уровнями полов на веранде и комнатах. Приходилось смотреть под ноги, гуляя по собственному дому. Того и гляди – споткнешься, грохнешься и, хорошо еще, если только ногу сломаешь! Кухонька теснилась у стены перед входом в зал, а по крутой узкой лестнице на второй этаж было страшно подниматься.
Там наверху Софа оборудовала мужу кабинет. В кабинет надо было проходить через бильярдную. Бильярдный стол занимал всю комнату и играть на нем было невозможно, потому что размахнуться кием не получалось: мешали стены. В бильярд никто и не играл, потому что не умели. И на пыльном зеленом сукне стояли трехлитровые банки с засохшими букетами цветов и осенних листьев.
Но зато в кабинете было большое окно с видом на реку и лес! И профессор любил сидеть в кресле за столом, в отдаленном от хлопочущей Софы месте, и любоваться из окна чудесным русским пейзажем. Софа боялась лестницы и лишний раз к нему не поднималась. На приусадебном участке она разбивала в беспорядке газончики с кустами роз и сажала вперемешку с флоксами и маргаритками, укроп с петрушкой.
Они продали всё и уехали в благословенную Америку.
Матвей Маркович прожил там недолго и бежал назад. Один.
– Как ученый психиатр с мировым именем, он мог бы устроиться здесь в любой институт, мог читать лекции студентам, наконец, мог спокойно писать свои работы! Ему сразу дали грин-карту! – после побега мужа делилась Софа своим возмущением с подругой по телефону.
– И что же его не устроило?
– Видишь ли, его не устроили соседи по дому! И вообще – американцы!
– Ну американцы – понятно! А соседи почему?
– Я знаю? Соседи – приличные, нормальные люди. Из наших. Его же начинало буквально трясти от разговора с ними! А потом он вдруг сказал, что я становлюсь похожей на них! Ты можешь себе это представить? 
– Кошмар! – соглашалась подруга.

Вернувшись в родной город, Матвей Маркович был абсолютно счастлив. Первое время он жил на квартире своего друга Митрича. А потом переехал в уютную однокомнатную квартиру в хорошем районе.
Квартиру ему подарил его ученик. Он учился у Матвея Марковича, практиковался в его институте, потом под его руководством писал диссертацию и защитил ее. Он боготворил учителя и наставника. После учебы он уехал в свою, ставшую независимой, восточную республику, получил там хорошую должность в научном институте, быстро возглавил его. Со своим учителем связи не терял. И когда узнал, что тот навсегда возвращается из Америки, прилетел в Москву, чтобы увидеться. То, что квартира учителя продана, он узнал от друзей, поэтому, недолго думая, купил ему однокомнатную квартиру. Восточный человек! Благодарность и любовь обязывает к таким поступкам.
Из окна новой квартиры был вид на ипподром. Матвей Маркович отдыхал, стоя у окна, дымя трубкой и любуясь изящным бегом красивых лошадок, прислушиваясь к равномерному глухому стуку их копыт и к резким крикам жокеев.
Митрич часто приходил к нему в гости. И они разговаривали.
– Я бежал оттуда, – раскуривая любимую трубку, рассказывал он своему другу, – по простой причине: каждый раз при встрече на лестнице, соседи, волоча по ступенькам свои клетчатые сумки на колесиках, спрашивали: «Где ви покупаете яечки? В ближнем к дому – они дороже! Надо ходить в магазин через квартал!»
– «... вы всегда берете яйца по рубль тридцать... – вдруг продолжил Митрич. – А я могу брать по девяносто, и они будут лучше, чем ваши. Ваши битые, а у меня будут целые, хорошие яечки. Главное – это устройство с питанием. Свежие яечки и другие молочные продукты»...
– Ха-ха-ха... Откуда это?
– Стругацкие. «Отягощенные злом».
– Ну вот! Подтверждение тому, что я прав! Хотя моя Софа утверждала, что наши соседи – нормальные люди! – попыхивая трубкой, с улыбкой говорил он. – Если учесть, что мы с Софой давно уже один человек, одна сатана, строго говоря...
– Две сатаны!
– Одна, то вот эта эмоциональная амбивалентность – прямая дорога к когнитивному диссонансу, незаметно переходящему в вялотекущую шизофрению! Несовместимые понятия: я – и что-то вялотекущее! Я и бежал, чтобы не произошло это совмещение!
Он бежал, взяв с собой два чемодана и сумку.
Один чемодан полностью заняла его старая дубленка, которую Софа достала ему по блату еще в советские времена. Во второй он уложил свои носильные вещи и коллекцию курительных трубок.


Сладок дым Отечества...

Ожидая гостя-профессора, Бычков в чистой рубашке сидел на кухне и сочинял объявление о продаже кактуса. Того самого, что поймал голыми руками, как мяч с жесткой подачи писателя, который одно время жил в его комнате.
Попугай сидел в клетке, чистил перья и помогал с текстом.
– Пр-р-родам! Кр-р-рас-сивый! – предлагал он.
Бычков послушно писал, дополняя своими словами: «Продам Эхинокактус. Кактус очень красивый, низ немного осел и немного обломаны колючки. Цена...»
– Цену-то какую назначить? – советовался он с Арой. – Ведь еще и за объявление платить. Каждое слово денег стоит! В рублях, понимаешь!
– Р-р-руб... р-р-р-уб-р... – понимающе и озабоченно качал головой Ара, но ничего посоветовать не мог. Про рубли он знал понаслышке.

В это самое время пришел гость. Его ввел на кухню Кузя.
Матвей Маркович был представлен Бычкову.
Бычков солидно кивнул, назвался сам, протянул руку. Рука была пожата, и хозяин пожелал гостю чувствовать себя, как дома. Гость поблагодарил. Политес был соблюден.
Был представлен и попугай Ара.
Профессор принес ему гостинец: пакет с грецкими орехами и тыквенными семечками. И попугай неспешно принялся за очищенный орех, кося глазом на незнакомца.
Матвей Маркович налюбовался Арой и спросил у хозяев разрешения закурить трубку, вопросительно кивнув на попугая.
– Да Ара у нас из Америки! Там все индейцы трубки курят. Ему привычно! – махнул рукой Бычков.
А Кузя пояснил:
– Ара любит аромат трубочного табака. И мы все любим. Это не кислый запах дешевых папирос «Прима» нашего Юрия Валентиновича и даже не запах дорогих сигарет нашей Капитолины Кузьминишны. Курите!
– Кислый запах? – обиделся Бычков. – Что несет? Вот ты, Кузя, знаешь, что сигареты «Прима Дукат Москва» курила английская королева? Вот. Не знаешь. Сейчас, может, уже на другие, конечно, перешла. Не в курсе. А еще я «Шипку» уважал. А ты – кислые! Чья бы корова мычала! Извиняюсь.
– Вашу любимую «Шипку» в народе ласково называли «Братская могила». Мой отец говорил! – не сдавался Кузя.
– Много он понимал, твой отец! У меня батя был закален «Беломором»!
– А еще была «Наша марка»! Иван Бездомный курил их. Помните Воланда на Патриарших? У него в портсигаре оказались эти папиросы! –  вспомнил Кузя.
– А мы, студентами, курили болгарские «ТУ-134». Их называли "Смерть на взлете" и еще: «Ту –134, а эту – ни разу», – улыбаясь, сказал Матвей Маркович.
Бычков юмор оценил, засмеялся.
– А еще помню, были такие вьетнамские сигареты. «Са Па», кажется, назывались. Так вот эти сигареты из-за запаха называли «Портянки Хо Ши Мина».
– А что, Хо Ши Мин носил портянки? – удивился Бычков.
– Неизвестно. Но так народ говорит. А он никогда не ошибается, – Матвей Маркович извлек из портфеля черную кожаную сумочку, достал из нее трубку, кисет с табаком, положил на стол керамическую ложку с пробковым шариком.
– Матвей Маркович, а это что за ложка? Я тогда на съемках ее увидел, а спросить постеснялся.
– Пепельница пайпера. Трубочника. А пробковый шарик, чтобы выбивать пепел.
– О подоконник постучал. Всего и делов-то! – проворчал Бычков.
– О подоконник можно трубку расколотить.
– А я видел в кино, как выбивают о подошву ботинка. Это как?
– Это можно. Подошва мягкая. Матвей Маркович раскрыл кисет и стал набивать трубку, беря табак щепотками. Кузя и Бычков втянули носом его легкий аромат. «Это, конечно, не «Шипка»!» – пробормотал Кузя.
К счастью, Бычков не услышал. Он вспомнил, что Матвей Маркович у них в гостях и как гостеприимный хозяин стал его развлекать.
– Вот пишу! – начал он вежливый разговор, кивнув на объявление.
– Ну кто так объявления пишет? – хмыкнул Кузя, прочитав написанное. – «Низ немного осел. Колючки обломаны»...  Кто такой кактус захочет купить? Никто! И потом, это – подарок! Его не продают!
– Наум разрешил. Мне им по морде... по лицу, извиняюсь, дали. У меня  психологическая травма, – Бычков со значением посмотрел на профессора и, подняв палец вверх, закончил: – связанная с физической! И она не зарастет, пока я буду предмет травмы видеть перед собой.
– Ну так подарите кому-нибудь! – предложил Матвей Маркович, придавливая пальцем очередную щепотку табака.
– Я должен за травму получить материальную компенсацию! – не сдавался травмированный Бычков.
– Так получайте с того, кто вам ее нанес.
– Как же! С него получишь! Он жадный, как и все писатели.
– Ну не все.
– Те, которые недавно разбогатели – жадные. Этот Бролер обещал мне, как человеку, пустившего его на постой, книгу свою подарить. Так хрен там! Извиняюсь.
– Ну свои книги-то они всегда дарят. Писателям это приятно. Просто не нужны вы, Юрий Валентинович, видно, писателю стали. Ему теперь есть, где жить, вот и забыл про обещание, – Матвей Маркович, положив очередную порцию табака, потянул воздух через мундштук, проверяя, хорошо ли курится трубка.
– Да не нужна мне его книга! Он меня обманул в лучших чувствах. Я ему поверил. Да ладно, чего об этом, – махнул рукой Бычков. – Не смог он просто написать то, что хотел. Таланту не хватило. Я вон тоже объявление написать не могу.
– Напишите просто: «Продам кактус». Дешево и сердито.
Матвей Маркович последний раз надавил на табак большим пальцем, чиркнул спичкой, поднес ее к трубке и запыхтел, раскуривая...
– Там объявление принимают с пяти слов.
– Кха-ха-ха-кха!.. –  засмеялся Матвей Маркович, подавился дымом и закашлялся. Так и не раскурив, он положил ее на пепельницу, откашлялся, промокнул платком глаза от выступивших слез и объяснил свой смех:
 – Анекдот вспомнился. «Приходит еврей в газету давать объявление. «Умер Абрам». Ясно, что экономит. Ему объясняют:
– Принимаем объявления, начиная с пяти слов!
Еврей подумал.
– Хорошо. Тогда так: «Абрам умер. Продается инвалидная коляска»!»
Бычков обрадованно засмеялся. Он любил анекдоты про евреев. Они подтверждали его скептическое отношение к ним. Ара тоже присоединился и радостно защелкал клювом. Профессор Бычкову понравился, и он перешел от официальной части к торжественной и главной. На столе появилась бутылка водки из холодильника, миска с солеными огурцами.
Кузя нарезал хлеб, вареную колбасу, поставил на стол тарелки, рюмки. Матвей Маркович достал из портфеля бутылку коньяка.
– «Арарат» три звездочки. Подарок пациента.
Сели за стол. Выпили, закусили. Разговорились. Матвей Маркович мог находить общий язык со всеми. На то он и психиатр. Но с Бычковым он не то, чтобы нашел общий язык, он с ним подружился! У профессора с мировым именем и бывшего инспектора ГАИ, окончившего среднюю школу со средним баллом 3, нашлась общая тема, ностальгическая и душевная.
Голуби!
У Юрки Бычкова отец был голубятником, одним из самых известных в городе. Разведение голубей считалось в то время почти почтенным мужским пороком. Самый низкий класс – это были «лотошники»: вытаскивать из мешка бочонки за столом во дворе, выкрикивая «имена» чисел для посвященных: «Барабанные палочки!», «Дед!» – «Сколько лет?» – «Десять!» – «У-ха-ха!» – считалось уделом пенсионеров.
Доминошники, которые после работы или в выходные лупили костяшками домино по обитой железом столешнице – эти были классом повыше, но всё равно – шушера.
Пить пиво в сквере у киоска – это была почти норма во всех классах мужского братства. Это был средний класс.
Картежники принадлежали к элите. У самых фартовых были обязательные центровые подружки, молодые, красивые и бесшабашные…
А голубятники...  Голубятники – это были почти поэты! Поэтов настоящих, если их не печатали, во всех классах мужского братства презирали.
А у Матвея Марковича, называвшегося тогда Матюшей, голубятником был сосед.
– Дядя Слава. Летом всё время в майке, шароварах и кепке ходил, – с удовольствием вспоминал он. – У него голубятня была во дворе. Выше сарая и просторнее, чем его жилье. Отчаянным голубятником был дядя Слава. Даже выменивал голубей на кур. Голубей тогда воровали, – так он ночевал в голубятне. Голубятню содержал в образцовом порядке. И голубей дурных не было ни одного. У него самые лучшие были. Он знал, как завязать крыло, чтоб не летали, как выкормить птенца. Голубей не переманивал. У него были и «сизари» беспородные, и чубатые – такие красавцы. А у твоего отца какие были? Помнишь? – спросил он Бычкова: они уже перешли на «ты».
– Разные были. Уды пепельные... Турмана были... – взволнованно стал вспоминать Бычков. – У меня один любимый был! Жарый тульский турман, хохлатый, глазами «в очках»! А в каждом красном пере в хвосте была поперечная такая полоска белого цвета. И как он хвост свой раскроет – на его кончике появляется лента. Как веер такой! – растопырил Бычков пальцы на руках. – И вот так отец возьмет длинный шест с тряпкой, начнет размахивать, свистит – и голуби сразу ввысь поднимаются. И вот они поднимутся – и турман начинает показывать высший пилотаж! В полете переворачивается через голову! Переворачивается и сверкает на солнце оперением... таким красно-бурым, с зеленоватым отливом! У-ух!.. Любил я смотреть на его пируэты в воздухе! Может, у летчиков от них все эти перевороты пошли?
– А что, вполне возможно! – кивал головой профессор и опять вспоминал: – А как дядя Слава свистел! Это ведь было искусством свистеть «в четыре», «в два» или «в один палец»! Чем меньше пальцев использовалось, тем ценилось выше. Я вот научился, – и Матвей Маркович свистнул в два пальца. Бычков грамотно засвистал в «один».
Кузя ошалел от такой виртуозности, попробовал – не получилось и, сложив большой и указательный пальцы в «колечко» тоже выдал свист.
А тут и попугай Ара, про которого совсем забыли, показал свой класс! Профессор подошел к клетке и, как оперный певец, слился со свистом попугая в фермате. Продержали грамотно, пока звук не «растаял».
– Ай да, Арчик! – расчувствовался Бычков. – Ай да, попка! Ай да, молодец! Добрые ностальгические чувства переполнили Бычкова. Он смахнул набежавшую слезу, налил попугаю свежей водички. А Матвей Маркович выудил из пакета и протянул на ладони несколько тыквенных семечек.
Вернулись к столу. Бычков налил всем по полной. Чокнулись, выпили. Разговор продолжился...
– А потом голуби возвращаются – и пара голубок за ними!
– А мы вот сейчас свистим-свистим, а никакие голубки на наш свист не летят! Мужским коммунальным коллективом живете? – спросил профессор. Женского общества ему, явно, не хватало.
– Соседствуем с двумя дамами. «Подруги дней наших суровых, подружки дряхлые...» – вспомнил Бычков, разливая коньяк. – Давайте за них!
– Юрий Валентиныч! Ну какие они дряхлые! Они – молодые!
– Молодые? – заинтересовался профессор, пригубив коньяк.
– Молодые, красивые и интересные! Тоня танцевала, у нее театр был «Жако». Капа – писательница. Это вы, Юрий Валентиныч, дряхлые для них.
– Я еще – о-го-го!.. – Бычков выпил коньяк одним махом. – Ох, хорош напиток!
Он опять разлил по рюмкам.
– Это правда. Хороший! – покивал профессор и сказал с улыбкой: – А с вашей Тонечкой я знаком. Когда уехал в Америку, потерял ее из виду. Значит, здесь теперь живет. Буду рад увидеть ее. А театр еще действует?
– Нет. Она в журнале «Аматер» работает.
– Журнал теперь будет общественно-политический! Ищут интересные материалы. Будут писать про нашу историю, чтобы без очернения! – вспомнил Бычков слова Наума.
Поговорили про очернение нашей истории. Сошлись во мнении, что очернять нельзя. Скоро профессор собрался уходить. Бычков провожал его до дверей, жал руку, звал заходить в гости. Матвей Маркович в ответ приглашал к себе.
Кузя пошел провожать профессора до троллейбуса и по дороге спросил, сможет ли профессор вылечить Бычкова.
– От чего? – удивился Матвей Маркович.
– От алкоголизма.
– Он – не алкоголик.
– Но ведь запойный?
– Любитель выпить. Но не запойный и не пьяница. Не от чего его лечить! – успокоил Кузю профессор.
После ухода гостя, Бычков пошел к себе спать, и попугай, оставшись один, притих, как будто заснул. Но он не спал. Он вспоминал.
Оставшийся после профессора сладкий аромат его табака напомнил ему его далекую тропическую родину.
Сладок дым Отечества…


Материал для нового журнала

Редактор Наум Маркович привез в редакцию папку с рукописями для нового журнала под условным названием «Тутиздат».
– Надо выбрать самое лучшее. Первый номер журнала должен быть ударным!
– Листратов говорил, что трудно сейчас с продажей журналов.
– Ничего. Есть фонд Сороса. Попробуем обратиться.
В дверь заглянул водитель Николаич. Прошел в кабинет, протянул бумажку редактору.
– Посмотри! Какой-то «мелкий» дал тебе передать.
Наум развернул листок, пробежал глазами...
– ...инвестиционный фонд «Ингеоком»... Кто это?
– Субподрядчик в доме обосновался...
– И что хотят?
– Не знаю. Приглашают на разговор. Пойдешь?
– Пойду. Зовут, вроде, вежлив. Только сначала, Николаич, выясни про этого субподрядчика у шоферов, которые начальство сюда возят. Поспрашивай. Прямо сейчас иди! А я – по своим каналам узнаю, что за фонд такой.
Только приступили к разборке материалов для журнала, как в комнату просунулся Листратов. Вроде, не пьяный, но с возбужденным лицом.
– Слышали новости?
– Смотря какие...
– Нас выселять будут! Сейчас с мужиками из театрального строения болтали. Ну выпили... так... немного... Так вот они говорят, что главреж их театра по пьяному делу подмахнул какие-то бумаги. И нам кирдык выходит!
– Это невозможно! У нас все документы есть на это помещение.
– Ну, за что купил за то продал. Я не нужен? Пойду еще поспрашиваю.
Листратов ушел, и они опять занялись разборкой рукописей для нового журнала.
– Всё не то! – досадовал редактор.
– Обязательно что-нибудь найдем! – успокаивала его Тоня.
Зазвонил телефон. Звонил Митрич.
– Как дела?
– Да вот затеял новый журнал. Нужен ударный материал. У вас там ничего такого нет?
– Есть кое-что! Ты с Антониной в редакции? Ждите.
– Ждем! – Наум положил трубку, довольно потер руки. – Митрич звонил. Говорит, есть материал для журнала.
– Митрич никогда просто так не говорит! – обрадовалась и Тоня.
Алексей Дмитрич пришел не один. С ним был пожилой мужчина с седой профессорской бородкой.
– Матвей Маркович! – удивленно воскликнула Тоня. Они обнялись, и профессор не мог отказать себе в удовольствии поцеловать ее. Любил он целоваться с молодыми и красивыми!
Профессора представили редактору Науму. Тот представился сам. После представлений на столе появилась бутылка коньяка «Арарат», яблоки...
Выпили за встречу, обменялись новостями, и Митрич сказал:
– Наум, ты нетерпеливо всё на меня поглядываешь! Ждешь, когда ударный материал тебе обещанный предоставлю?
– Ну ты сам все понимаешь. Конечно, жду!
– Матвей!
– Да-да… Конечно! – понятливо улыбнулся профессор. – Начну с того, что у меня есть большая коллекция трубок. Собираю их давно. И есть в моей коллекции одна… – поднял он палец, – особенная! – обвел он слушателей таинственным взглядом и достал из портфеля картонную коробочку. На ней рукописным шрифтом, которым в советском кино подписывали экранные заставки, было написано «Трубка» и «Ява» – знак фабрики на красном круге.
– Старую коробку использую, – пояснил Матвей Маркович, открыл ее и извлек кожаный мешочек и – уже из него – бережно достал трубку.
Трубка была прямая с граненым мундштуком в половину ее длины и таким же граненым черным чубуком. Все смотрели с интересом: чем она особенная? Профессор выдержал театральную паузу и сказал:
– Это – трубка Сталина.
Тоня заметила, что любая вещь приобретает другой смысл, когда узнаешь, кому в прошлом она принадлежала. Вот как сейчас. «Кусочек нашей истории», – подумала Тоня, но вслух этого не сказала: побоялась показаться романтичной барышней.
А профессор тем временем продолжал:
– Эту трубку мне подарил мой давний друг Василий Кузьмич. Я вылечил его сына. А вот откуда она у него, сейчас узнаете. Это очень интересная история! Василий Кузьмич никому ее не рассказывал. Мне рассказал. Я записал его рассказ на кассету.
Матвей Маркович извлек из портфеля небольшой плоский магнитофон Sharp и поставил его на стол. Стол тут же освободили. Он вставил кассету, включил. Сам достал кисет с табаком и принялся набивать трубку.
Из «Шарпа» послышались звуки прокашливания, потом глухой голос нерешительно спросил: «Можно?» и, кашлянув еще раз, назвал себя и продолжил:
– Когда началась война, и немцы подступали к Москве, мы, охранники Ближней дачи или, как нас называли, «прикрепленные к объекту», получили приказ готовить Сталина к эвакуации. В служебной форме имя Сталина произносилось словом «охраняемый». Паковали его библиотеку, личные бумаги. Личные вещи паковала дочь Светлана. Мы ей помогали. Я, помнится, еще удивился, что габардиновое плащ-пальто стального цвета, в котором Сталин на трибуне мавзолея стоял, было очень легкое, но теплое. Дочь его Светлана сказала, что под шелковой подкладкой – гагачий пух. Еще пластинки паковали с надписями «хор.», «снос.». Их Сталину доставляли с Апрелевского завода грампластинок. Сталин сначала проигрывал их сам и писал на каждой пластинке свою оценку или крестики ставил. Запомнилось мне, что на пластинке «Марш танкистов» стояли семь крестиков. Я любил и люблю эту песню, поэтому и запомнил. Помните?
Броня крепка, и танки наши быстры,
 И наши люди мужества полны...
Да… А те, которые  с надписями «плохо», «дрянь», убирались комендантом. Ну, это к слову. Так вот. Кх-х… Кх-х… – прокашлялся рассказчик и продолжил: – Запаковали. Отправили. А дальше получили приказ заминировать «Ближнюю». И взорвать. Всё подготовили. Ждем команды в служебном здании. А служебное здание соединено таким длинным переходом-коридором с домом или, как принято было называть, главным домом.  Меня послали в главный проверить, по комнатам пройтись – всё ли в порядке. Я пошел. Главный дом с множеством комнат, и в каждой – по абсолютно одинаковому дивану. Сталин мог ночью ходить по комнатам и выбирать, где стелить постель. Или сам стелил, или просил коменданта или прикрепленного. Коменданта он называл «хозяином дачи». Ну вот... Проверяю комнаты. Заглянул на веранду...
Тоня слушала и воображение ее уже рисовало картину, нет, – скорее она видела происходящее, – как в кино…
Светлая веранда, высокие окна по всей закругленной стороне... Сталин любил время с весны до осени проводить там. Стол, стулья, кресла – всё составлено в центр. Василий Фомич, молодой, подтянутый, в военной форме подходит к окну… Смотрит поверх белой шторки на осенний парк: «Может, в последний раз!..» Желтый березовый листик прилип к стеклу… Постоял задумчиво, глядя на него...
– Потом пошел назад… смотрю под ноги, а на полу около кресла что-то лежит. Наклонился, смотрю – трубка! Я ее в карман сунул, чтобы потом доложить о ней. Мол, – спас, ведь взорвется всё к чертям! Проверил остальные комнаты, вернулся. Вскоре свет на всей даче потушили. Должна поступить команда. Я уже и забыл про трубку. И вдруг мотор гудит... подъезжает машина. Мы выскочили. А из нее – Сталин! И строго так: «Почему свет потушен?» Мы оцепенели: – Так, мол, и так... Приказ! – докладываем. А он: «Я из Москвы никуда не уезжаю. Немедленно разминируйте. Буду работать. Вы остаетесь здесь Москву не сдадим!» Мы еще больше ошалели. Тут я совсем забыл про трубку. А потом дома, от греха подальше, спрятал ее. Как объяснишь, откуда она у меня взялась? Ну, думаю, если спросят, придется признаться. Но никто о ней так и не спросил. Не до нее было. Вот так она у меня и оказалась...»
– Интере-есно! – протянул Наум. – А Василий Кузьмич не мог это сочинить?
– Да незачем ему сочинять. Он – человек серьезный, надежный, – попыхав трубкой, сказал Матвей Маркович. – И потом… как-то довелось мне лечить одного историка, и я расспросил его о событиях того времени на Ближней даче. Историк в государственном архиве работает. Так вот он подтвердил и про минирование, и про секретный поезд, ждавший Сталина в железнодорожном тупике. Я показал ему трубку. Он ею серьезно заинтересовался. И нашел документальные подтверждения ее принадлежности Сталину.
– А Василий Кузьмич еще жив? – опять полюбопытствовал редактор.
– И жив, и здоров, и даже работает. Устроили его по знакомству слесарем-сантехником в подмосковном Доме отдыха бывшего военного ведомства. Я могу приезжать туда в любое время. Всегда ждет. И домик готовит. Там такая красота! Новый год я там люблю встречать. Вы знаете, я не любитель сидеть в праздники дома.
– Это – правда! – подтвердила Тоня: свой день рождения профессор праздновал у них в театре. Он любил бывать среди молодых, красивых и веселых людей. Это вдохновляло его, жадного до жизни в любых ее проявлениях.
– Матвей Маркович, а что за историк? Можно будет сослаться на него в статье?
– Думаю, да. Олег Петрович – ученый серьезный. Исследователь сталинского периода. Я уже сказал, что он работает в Государственном архиве. И у него были и профессиональный интерес, и возможность проверить подлинность фактов.
– И как он проверил подлинность фактов?
– Он нашел в архивах документы, подтверждающие рассказ бывшего охранника об упаковке вещей, минировании дачи. И нашел фотографии Сталина с прямой трубкой с длинным ограненным мундштуком. Все фотографии довоенные. А вот на послевоенных фотографиях этой трубки уже нет. На них он с другими, чаще – с трубкой, подаренной ему Черчиллем. Говорят, он доставал трубку Черчилля только для фотографий. Она так и осталась не обкуренной.
– Почему?
– Не знаю. Может, не верил он бывшему врагу, не мог сделать его подарок своим, таким достаточно интимным предметом. Вопрос в другом: куда делась довоенная трубка, что на фотографии? Олег Петрович в архиве нашел документ, где кто-то из приближенной обслуги вспоминает о прямой трубке Сталина с ограненным мундштуком. Получалось, что эта трубка действительно принадлежала Сталину. Это подтвердил и друг Олега Петровича, доктор исторических наук. Олег Петрович дал мне официальный ответ, подтверждающий факт существования такой трубки. На официальном бланке, с фотографиями, с печатями и с подписями всяких важных людей. Он у меня дома хранится.
– И я могу использовать этот материал для журнала?
– Конечно. Имена, я думаю, лучше изменить.
– Ну, а имя Сталина-то можно оставить?
– Без его имени истории не будет! – засмеялся Матвей Маркович.

 Когда вышли из редакции, на улице уже было темно. У арки натолкнулись на металлический столбик, врытый в асфальт. Неподалеку был врыт еще один.
– Это что такое?
– Участковый сказал, что проход загораживать будут, чтобы чужие не ходили.
– Интересно, кто здесь хозяйничает?
– У меня знакомый в райотделе милиции работает Червяков Виктор Кузьмич, – пообещал Митрич. – Зайду, узнаю, кто начинает устанавливать свои правила.