Петрович

-       Ты мне скажи вот, на что нам та Сирия, коленом ее направо?- наливался у меня под боком дедуська весьма пенсионного возраста.
- Пусть они мне пензии еще тысячи 3 дадут, а не  Сирию ту! - мой сосед возбужденно дергал меня за рукав и доверчиво заглядывал в глаза.

          Я  молча кивал. Мой  собрат по очереди ко врачу пребывал в том состоянии, когда никакие слова не нужны, а нужен лишь слушатель, молчаливый и преданный, готовый со всем соглашаться и принимать твое наболевшее. Тем более, и больничная очередь  располагала  к произвольному времяпрепровождению.
 
          Минувшей летней порой к хирургу народ особенно не торопился, справляясь самостоятельно с дачными порезами и прочими несерьезностями вроде заноз и нарывов. Но с наступлением зимы врачи нашей поликлиники стали собирать аншлаги. Кто простудился, кто обострился, а кто на нечищенных улицах самым тривиальным образом сломал конечность. А, может,  кому летом просто недосуг было, зимой же, известно, вечера темные и длинные.

          Дедуська, пытавший меня об особенностях внешней политики, казался из числа подбитых зимой;  взятая в лангет рука обозначала травму кисти или предплечья. Попеременно дергая за рукав меня и своего соседа справа, он, припахивая легким хмельком, по-прежнему ругал власть. Чем-то он напомнил Петровича, односельчанина из моего детства, может быть, чем-то внешним, богатыми ли усами или таким же многоопытным добрым прищуром. И под сердитый бубнеж у правого плеча мои мысли как-то повернули в прошлое...

          С Петровичем я познакомился очень давно, еще ребенком, и оттого, наверное, в чем-то идеализировал его за давностью лет. Как-то так сложилось, что мне он стал дедом или как в старину говорили, «дядькой», который за тобою присматривает и к которому, чуть что, бежишь советоваться ли, плакаться ли. Своих родных дедов я не знал; оба они, сложили головы, как тогда писалось, смертью храбрых при выполнении воинского долга. Только и разницы, что папин отец погиб в 1968-м, а мамин двумя годами позже.

       Как и многих детей того времени, меня родители привозили «в деревню к бабушке» на лето, а иногда и на осень-зиму, из-за чего я потом вынужден был наверстывать школьное. Но так получалось...А еще получалось, что привозили меня не столько к бабушке, сколько к «деду» Петровичу.  Любимой моей бабуле, которая, несомненно, также вложила в меня немалую долю любви и доброты, подчас просто было не до внука Витальки. С детства приученная к постоянному труду и к большому хозяйству, она одна управлялась с коровой и теленком, поросячьей семьей, птичьей живностью и двумя собаками. Немудрено, что встав утром и позавтракав, немного побыв перед глазами бабушки, делая что домашнее, я покидал ее до вечера  и попадал чаще всего к Петровичу. Он как-то незаметно стал и моей компанией, и другом. К деревенским сверстникам, уже тогда вполне четко пораженным недугом духовно-нравственной деградации, а подчас и вполне конкретной психиатрии, я испытывал совершенно четкое отчуждение. Мы иногда перебрасывались словами, пару раз сыграли в нехитрые сельские игры, но отношений у нас не сложилось, говоря взрослым языком.  Я своим детским и, позднее, подростковым сознанием это не сильно и переживал, поскольку Петрович мне заменял и компанию, и игры.

        А игры наши были технические. «Дед» лет до 10 моих работал трактористом в колхозе, да и потом иногда помогал во время самой страды. Причем помогал со всеми самоходными и не очень конструкциями от телеги до молоковоза.  В селе были и свои штатные водители-слесари, но их постоянно не хватало, ибо местный рабочий люд был склонен к побегам в город,  именинам, свадьбам и прочим несовместимым с производительным трудом приключениям. Выручала старая гвардия вроде Петровича и пятка толковых и, что было важнее, безотказных, работяг из колхоза. Я их вскоре всех знал и хорошо сошелся с ними.

       Схождение наше начиналось с того, что Петрович брал меня с собой «в бой». Утром, получив от колхозного руководства указание через кого случайного, он заходил к нам во двор, отыскивал меня где в малине или клубнике и, делая страшные глаза, хищно шевеля усами, вопрошал  недобрым голосом: «Ну что, Виталя, в бой пойдешь?»
 
       Первый раз я шел в «бой», немного стесняясь большого количества взрослых, но вскоре это прошло.  Сначала меня «вводили в строй» на подхвате, но уже на следующее лето я мог завести и погазовать любое транспортное средство, а еще через год  ездил по машинному двору на чем подвернется, если возникала надобность. А сколько тормозов было прокачано моей детской ногой! Осваивал я эту процедуру вместе с Петровичем, но позднее делал и с другими дядьками. Прокачивать тормоза нужно было регулярно, поскольку  в тормозную магистраль попадали пузырьки воздуха, и система переставал эффективно работать. Но делать ее нужно было обязательно вдвоем, что в условиях нехватки рук (точнее, ног) делало меня архиважной «боевой» единицей. Однажды, полный молодецкого задора, я так резко нажал педаль, что тормозная трубка лопнула в неположенном месте. Не поняв в чем дело, мне хотелось продолжать, но мое удовольствие оборвал Петрович, поднимаясь от колеса: «Все, Виталь, вылезай, магистраль кирдыкнулась…» Я довольно ощутимо перетрусил, прикидывая, чем нестандартно поступившая магистраль  обернется для моих родителей. Но Петрович нашел выход, наглухо запрессовав тормозную трубку.  И «козлик» еще много километров набегал с тормозами только на 3 колесах вместо 4.

        Но больше всего мне нравилось, когда мы шли домой. Машинный двор отстоял от села километра на 3, и мы с Петровичем не спеша, с малознакомым сейчас удовлетворением  от хорошего труда, неторопливо направлялись в деревню. В основном мы молчали тем легким молчанием, которое совершенно не тяготит; я иногда сбоку посматривал на Петровича, а он на меня почти не смотрел, заглядывая куда то далеко, за горизонт, в только ему ведомые дали. Иногда он качал головой, чуть улыбался, а потом, почувствовав мой взгляд, оборачивался ко мне и улыбался уже шире доброй и теплой  улыбкой человека, много пожившего и радующегося.

        Случалось, мы присаживались на какой придорожный бугорок и с удовольствием коротали вечер до той поры, когда сумерки уже становятся почти непроницаемыми. Здесь уже и поговорить можно было. Начинал обычно Петрович, ну что Виталя, как она? Подразумевалась жизнь, а жизнь в 10-14 лет тоже подчас бывает непростой...Я кратко обрисовывал ситуацию, а «дед» клал мне руки на плечо и говорил: «Это не беда, Виталька. Все будет хорошо.» Иногда он сам рассказывал, советовался: 2 или 3 грядки чеснока посадить по зиму, сходить на рыбу через неделю или погодить, пока вода спадет. Рыбак Петрович был не особенно какой, его увлекал сам процесс выхода на рыбалку и поиска уловистых мест. А собственно к рыбе он был довольно равнодушен, ловил, если шел хороший клев только чтобы себе и кому отдать немного.
 
        Проводив вечер, уже в полной темноте, не видя друг друга мы шли домой…И эти вечера  как-то настолько западали мне, что многие взрослые годы потом снились  с тем оттенком светлой грусти, которая свойственна безвозвратно ушедшему…

        Очередной тычок в бок вернул меня в поликническое настоящее… «Нет, ты вот мне скажи, что я эту Конституцию под голову класть должен? Да ты мне дай труселя новые, чтоб я купить мог на пензию, а не баба мне из старых наволок шила. Вот и будет конституция…»

        Сосед справа  ушел в кабинет врача и теперь отдуваться за наших реалии приходилось мне одному. А дедуська медленно накалялся. Вроде успокоившись, он перекладывал одну ногу на другую и через пару минут снова стартовал с очередной политической данностью. Особенность ситуации заключалась в том, что отступить перед дедуськой мне было никак нельзя, потому что именно за ним была моя очередь. Решив немного сманеврировать,  я, кое-как протиснувшись между недовольствами политическим моментом,  поинтересовался, а что у него с рукой.

        Поперхнувшись, Аким Парфенович (краем глаза я смог увидеть в медкарте его «реквизиты» с какой-то длинной фамилией) остановился, непонимающе посмотрел на мою руку, потом на свою, неформатно изогнувшуюся в лангете. «А, так орехи колол …»- бросил он недовольно и снова переключился на политический момент. Я терпеливо слушал. Может, у деда этого и возможность-то поговорить только в поликлинике. Бабка могла на платформе других взглядов стоять, а больше не с кем и не поговоришь. Не с соседями же, известны они, нынешние соседи…

       Но вскоре ситуация изменилась. Из кабинета врача вышел наш сосед справа, деловито оглянулся по сторонам и шевеля губами направился к лестнице вниз. Аким Парфенович подхватился, суетливо помялся возле двери и шагнул к костоправу. Не было его минут 20. Это время тишину за дверью врачебного кабинета иногда нарушал уже знакомый мне бубнеж, неразличимый, но явственно недовольный. Я начинал опасаться, что дело затянется, но  мой сосед вышел от врача, белея свежими бинтами на лангете. Он остановился у двери кабинета на пяток секунд, словно узнавая посмотрел на меня, улыбнулся и, кивнув головой назад обнадежил «Хороший дохтор, с пониманием…»