Истории Антонины Найденовой 7Трубка Сталина2

Мурат

Утром на кухне Бычков спросил у Тони:
– А откуда ты профессора знаешь?
– Матвея Марковича? А вы его откуда знаете?
– Он у нас вчера в гостях был. Мы с ним теперь кореша.
– Кореша, – усмехнулась Тоня. – А познакомились... – она замолчала, вспоминая...
– А-а... Вспомнила! Один журналист познакомил. Михаил Запорожец. Он подрабатывал в желтых газетках…
– А, знаю! Это где сплетни разные печатают. Как бабки на лавке. Только похлеще! Как же журналист там работал?
– А он сам любит сплетни, скандалы...
– И как же он с профессором познакомился? Матвей Маркович – другого плана человек.
– Тема такая модная появилась: о людях, которые хотят изменить свой пол! Журналист за нее ухватился, а профессор как раз этим занимался.
– Ни хрена себе! – изумился Бычков. – Это потому Кузя около него крутится?
– Кузя крутится, потому что подружился с ним. Ему пол менять не надо. А вот с одним таким, кто хотел менять, я даже была знакома.
– Ну-ка, ну-ка...
– Парня звали Мурат. Парнишка такой домашний был, любил еду готовить, дома убираться, даже научился вышивать и вязать. Нравились ему эти занятия. Отслужил в армии. Вернулся. И родители послали его учиться на сварщика.
– Погоди! Ведь есть же мужики, которые и повязать любят, и еду сготовят, и по магазинам побегают. Зачем пол-то менять?
– Я не знаю. Чтобы отстали от него, наверное.
– Ну это да... – подумав, и что-то вспомнив, согласился Бычков. – И что с этим Махмудом стало?
– Муратом. Вот этот журналист Запорожец и предложил Матвею Марковичу пристроить его ко мне в театр, чтобы он посещал танцевальные уроки, ходил «девушкой» на репетиции. Чтобы потом статью об этом написать. И Матвей Маркович согласился. Чтобы понять: это – его или нет? Фантазии Мурата или правда? До операции понять. Потом уже поздно будет.
– Ну да... поздно... – поразмыслил Бычков и передернулся. – А дальше что?
– И вот пришел Мурат первый раз в репетиционный зал на урок. А сам-то он из провинции. Все артисты стоят в модных гимнастических трико, в гетрах, еще в каких-то прибамбасах. А он – в плотных колготках, юбке и вязаных носках. Волосы у него были красивые: черные, гладкие. Он зачем-то челку накрутил, остальные волосы затянул в хвостик. Хвостик ленточкой завязал. В шерстяном свитере с воротником-стойкой. Нескладный такой. А я еще глянула: а ноги у него большого размера, в глаза бросаются. И руки тоже мужские. Представила его артистам, как Муру. Так договорились с профессором. Артисты равнодушно отнеслись, сразу определив, что Мура конкуренции им не составит.
– Ну-ну... – с любопытством поторопил Бычков.
– Мура стала у станка...
– Какого станка?
– Так горизонтальная палка для упражнений называется. К стене крепится. Мура встала и вместе со всеми стала упражняться: ногами махала, гнулась. Никто на него внимание не обращал. Обычно татары очень танцевальные, пластичные, а Мура, то ли от стеснения, то ли от природы – как аршин проглотила. А как стали повторять элементы танца в паре, я поставила с Мурой танцовщика, который всегда оказывался без партнерши – роста небольшого был. Но такой, добродушный. Вот он Мурой, как новенькой, руководит: руки – сюда, ноги – в такой позиции, шаг с правой, ведет ее за руку. Привычно, как ни в чем не бывало. Мурат освоился, посвободнее себя чувствует, уже вопросы по танцу задает. Даже кокетничает. Тот привычно объясняет. Привык с партнершами работать. А потом смотрю, как-то он недоуменно разглядывает ее ноги в носках, потом на руку, которую держал, глянул. И в перерыве подходит ко мне и с таким, даже страхом, спрашивает меня: «Это кто?»
– А ты что? – Бычков достал из пачки папиросу, закурил.
– А я его спрашиваю – а в чем дело? А он мне: «Это не девка, это – пацан! А я его за руку веду!» И с каким-то отвращением вытер руки о себя. – «За талию кручу. Не, это – пацан! Больше меня с ним в пару не ставьте! Мне – западло. Я – не гомик!» Я смотрю, а Мура в перерыве уже около девочек стоит, разговаривает, смеется. А ребята – с другой стороны поглядывают, уже в курсе, кто она такая, эта Мура, усмехаются. Я потом Мурату так и сказала: «Тебя вычислили. Хочешь – ходи. Люди ко всему привыкают. И к тебе привыкнут. Со временем...»
– И что? Ходил?
– Нет. Он хотел, чтобы его, как «ее», полюбили сразу, признали такой, как он себя чувствует. Но в коллективе, тем более в артистическом, так не бывает, чтобы чужого приняли, как своего. А тут еще такого!
– И что с ним стало потом? – Бычков замял окурок в пепельнице: – Стал он ей?
– Стал! Его прооперировали, выправили документы. Стал настоящей Мурой. Я потом ее видела. Высокая, стройная, кареглазая девушка. Ну может, крупновата и ноги не слишком развиты. Хотя, это даже стильно сейчас. Уже дорого одетая, грамотный грим, маникюр. Рядом – рослый богатый ухажер. Стильный, хорошо одетый. Машина, брюлики. Она меня не узнала. Или сделала вид, что не узнала. Это понятно. Зачем тащить кого-то из прошлого, которого, как он считает, не было. Он начал жизнь другим человеком. Мура была создана уже не для вышивания думочек и варки борща, не для ожидания в тиши квартиры мужа с работы. Она уже царствовала над мужчинами, сознавала свою силу. И была в ней какая-то, я бы сказала, авантюрность. Мата Хари! Была такая шпионка.
– Ни хрена себе! – восхитился Бычков и опять закурил. – Я даже не знал, что такое может быть!
– «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам»! – засмеялась Тоня, глядя на взволнованного Бычкова.
– Слушай, а как бы ее увидеть?
– Этого я не знаю.
– А с профессором она больше не знается? Всё-таки, врач ее.
– Знается, конечно. Даже в гости к нему раньше заходила.
– А нельзя профессора попросить, чтобы он позвал в гости ее и меня, разом? Чтобы я глянул.
– Да он никогда этого не сделает. Он – врач и тайну врачебную соблюдает. Это я вот растрепала тебе. Что она тебе – зверушка экзотическая, чтобы на нее смотреть?
– Не понимаешь, – вздохнул Бычков, но больше просить не стал.
  Тоня ушла с кухни, а он еще долго сидел и курил. Эта история его сильно впечатлила. Ему до невозможности захотелось увидеть этого «оборотня», как он уже назвал Муру.
Он думал…
И придумал.

В редакции

Строительство шлагбаума во дворе в присутствии власти в лице участкового не предвещало ничего хорошего. И новая таинственная фирма «Ингеоком», ничего не производящая – тоже!
В обеденный перерыв весь небольшой коллектив редакции собрался на кухне. Тоня наделала бутербродов, сварила кофе. И сейчас они пили кофе и рассказывали, кто и что успел узнать о шлагбауме во дворе и что это за фирма «Ингеоком».
Первый начал Николаич.
  – Шофера; говорят, что вроде собираются выгонять всех из арендованных у города помещений.
– Аренда у нас на какой срок?
– Бессрочная.
– У нас же издательство. Закон на нашей стороне.
– Ты уверен, что в стране сейчас действуют законы?
– Единственный закон, который работает сейчас – это «горячий утюг на живот», – вступил Листратов. Он по поручению редактора уже сходил на встречу с представителями этой фирмы.
– Этот «мелкий» – еще тот жук! Как вы и велели, я попросил показать документы их инвестиционные. Он показал. Левые какие-то. Я-то знаю, как они должны выглядеть. «Мелкий» крутился, как уж на сковородке. Я думаю, что у них настоящих и нет. Просто где-то наверху – большая «лапа».
Хлопнула дверь. Пришел Митрич. Включился в кофепитие и в разговор.
– Узнал я кое-что от своего знакомого. Москву на куски рвут. Сейчас можно много схватить задешево. После исполнения инвестиционного проекта, после всех их махинаций-реконструкций инвесторы получают семьдесят процентов, а город – тридцать. Контракты подписывает лично Лужков. С ним делятся из семидесяти процентов. Сколько – он сам говорит. А тридцать процентов и так уже его. Московский знаменитый театр теперь называется АОЗТ!
– Это что такое?
– Акционерное общество закрытого типа.
– Станиславский, узнав такое про свой театр, наверное перевернулся бы в гробу!
– Можно писать новый «Театральный роман».
– Так вот главреж нашего самого знаменитого театра, как всегда в пьяном состоянии пофигизма, подмахнул договор, благодаря которому они сумели продавить инвестиционный проект в долевом освоении двух кварталов, что около театра. Туда попал и ваш дом, – рассказывал Митрич. – Тут же был найден и зарегистрирован, как правопреемник, ЗАО «НВП» с уставным капиталом 100 рублей, который нашел богатого соинвестора «Ингеоком», и театр АОЗТ уступил ему роль заказчика-застройщика.
–  А театру, то есть, главрежу – что? Дырку от бублика? Обставил его «Ингеоком»?
– Можешь не сомневаться. «Ингеоком» и стал играть главную роль «на театре», как говорили старые актеры.
– А не пей! – усмехнулся Николаич.
Тоня вдруг вспомнила, как недавно сравнивала она Николаича с главрежом театра в роли интеллигентного шофера такси, сыгранного им в одном трогательном фильме. Сейчас, услышав рассказ Митрича о поступке главрежа, подумала, что может эта столичная интеллигентность артистом была просто профессионально сыграна? Никакой он по жизни не интеллигент!
– И кто там главный в этом лихом «Ингеокоме»? – поинтересовался Наум.
– Владелец Семен Буздяк. Говорят, обаятельнейший человек, коллекционер живописи и любитель красивых женщин! – сказал Митрич и почему-то посмотрел на Тоню.


В гостях у профессора

Матвей Маркович стоял у окна, дымя трубкой и любуясь изящным бегом красивых лошадок…
Он ждал гостя. В гости должен был прийти его новый друг Бычков.
Консьержка Маргарита Ефимовна, которую все называли Марго, была предупреждена. И поэтому, когда от нее раздался звонок, Матвей Маркович не удивился: гость прибыл.
– Да-да... Жду... – вежливо откликнулся он. Но Марго задержала его: «Матвей Маркович, к вам не мужчина, как вы сказали...»
– А кто? – глупо спросил профессор.
– Дама, – интригующе произнесла консьержка.
– Пропустите! – разрешил профессор, заинтригованный сам и услышал, как Марго ядовито-вежливо сказала: «Проходите... пожалуйста!» И даже представил, как она приподнялась со своего места и смотрит даме вслед, запоминает и оценивает. Матвей Маркович был в молодые годы ходок! Ну и в последующие годы не изменял себе. С этим Софа никак смириться не могла. Но и сделать что-то – тоже!
Матвей Маркович оглядел себя в зеркало: «Какие наши годы!» – легкомысленно подмигнул себе и поспешил к двери: «Интересно, интересно!..» От лифта к двери простучали каблуки. Не легко, немного грузновато.
Матвей Маркович распахнул дверь.
У двери стояла незнакомая дама в темных очках, в тирольской шляпке с торчащим вверх полосатым пером с острым рыжим концом. Из-под шляпки в беспорядке выбивались желтые кудряшки.
 «Не симпатичная. И не молодая!..» – с сожалением отметил профессор. Наметанным глазом профессионально скользнул по ее фигуре в юбке ниже колен, нарядной кофте с длинными рукавами, по ногам в туфлях на небольшом каблуке. «Ноги-то кривоватые!» – опять отметил с неудовольствием. У ног дамы стояла спортивная сумка. Всё это наблюдение опытного ценителя женской красоты Матвея Марковича заняло несколько секунд.
– Добрый вечер, сударыня! Вы – ко мне? – учтиво спросил он.
– А к кому же еще? Не узнает, противный! – манерно сказала дама и игриво замахнулась на профессора сумочкой.
– Мы с вами разве знакомы? – невольно отшатнулся профессор, но продолжал сопротивляться, сознавая, что была бы она поизящнее и покрасивей, он бы задавал эти вопросы уже у себя в комнате.
– Здорово, Матюша! – басом сказала дама, сняла очки и стянула с головы шляпку вместе в париком.
И перед Матвеем Марковичем предстал бывший инспектор ГАИ, его недавний друг, Бычков Юра.

– Ну и какого хрена ты так вырядился? – спросил профессор, когда они уже сидели за столом и пили грузинскую «Хванчкару».
Бычков сидел уже в своем костюме, который принес в спортивной сумке. Переодевался в женскую одежду он за деревом у ограды ипподрома и потом бегом, огибая дом профессора, бежал к парадной, так как черный ход, на который он рассчитывал, был закрыт.
– Какого хрена? – задумчиво переспросил Бычков, подняв бокал и разглядывая цвет любимого вина товарища Сталина (об этом сказал профессор). – Дело у меня к тебе, Матвей!
– Ну давай, выкладывай! – профессор сделал глоток и хитро прищурился, глядя на сидевшего перед ним. Бычков выдохнул и опрокинул темно-рубиновую жидкость в распахнутый рот. Занюхал косточкой, оставшейся от куры-гриль, и сказал:
– Хочу стать женщиной! Помоги, профессор!
Профессор поперхнулся вином. Закашлялся. Покраснел. Бычков испугался, вскочил, постучал ему по спине. Наконец, Матвей Маркович отдышался.
– И на хрена тебе это? – в очередной раз спросил он и, вспомнив Бычкова у двери в шляпке и с ногами колесом, невольно засмеялся.
– Понимаешь, люблю дома убираться, вышивать крестиком, вязать носки, борщ варить... – подробно перечислил Бычков то, что рассказывала Тоня о Муре.
– Ну и вари, вышивай, вяжи! Кто тебе мешает? – профессор уже еле сдерживался, чтобы еще раз не рассмеяться, представляя Бычкова в бигудях под капроновым платочком и в фартучке у плиты.
– Ну а это... общественное непонимание! – Бычков с трудом подбирал нужные слова. – Изгнание... презрение...
– Валентиныч, ну и зачем тебе эта головная боль? Ну доживи ты уж мужиком!
– Слушай, а есть у тебя знакомый мужик, кто бабой стал? Может, я на нее посмотрю и расхочу уходить из нас, мужиков? Понимаешь, судьба решается!
– Пойми и ты, есть врачебная тайна. Я не могу без согласия пациентов ее раскрывать.
– Так спроси, может пациент согласен будет! Я ведь тоже, как бы будущий пациент.
– Ну до пациента дорога длинная. Ладно, спрошу. Есть у меня хорошая знакомая. Если согласится, дам тебе знать.
– Матюша! Дай я тебя расцелую! – обрадовался Бычков.
– Сначала стань женщиной, а потом лезь целоваться. Давай лучше вина выпьем!
Уходил Бычков мужчиной. Женские тряпки покидал в сумку.
– До свиданьица! – приподнял он шляпу, прощаясь с консьержкой Марго. Та удивленно посмотрела на него и, кивнув в ответ, бдительно спросила:
– А от кого вы идете? В какой – в гостях были?
– В восьмой! – наобум сказал Бычков.
– У актрисы? – удивилась консьержка и бдительно уточнила: – У Милены Сергевны?
– У ей, у Милочки... – проходя мимо, небрежно кивнул Бычков и пояснил: – Поклонник я ейный!
Марго посмотрела ему в спину и недоуменно покачала головой: «Ну надо же, Милене восьмой десяток пошел, а всё туда же: «У Милочки!» И от профессора дама еще так и не вышла! Вот ведь: седина – в бороду, бес – в ребро! И это называется приличные люди!»



Масон Сорос

Телефон Международного фонда "Культурная инициатива", через который осуществлялась деятельность Фонда Сороса, нашел Листратов. Позвонил, узнал адрес, потом съездил туда. Приехал озадаченный.
  – Наш журнал выкупать не будут. Гранта тоже не дадут. Говорят, наши тексты не актуально интерпретируют мировую историю.
  – А что уже есть актуальные интерпретации истории?
  – Так сказали.
  – А мой сосед этого Сороса масоном называет, – сказал Николаич. – Говорит, что эта его организация занимается подрывной антирусской работой! Книжки печатает только те, что с вредной западной идеологией! А еще он сказал, что Сороса англичане не любят. Он обанкротил Банк Англии! Не знаю, правда или нет, но я соседу верю.
– Правда. В 92-ом девальвировал британскую валюту этот Сорос!
– А ну его, этого масона! Мы и без него обойдемся. Да?
– Конечно. Журнал получается очень интересным. Одна «Трубка Сталина» чего стоит! Хорошо бы еще добавить в нее мистики, – поддержала редактора Тоня.
– Мистики? А что? Это – идея! Как ты это видишь?
– А пусть эта трубка приносит несчастье. И пусть Сталин ее специально бросит на даче, чтобы она была взорвана вместе с ней. Ну, это, так... набросок...
– А мне нравится! – сказал Листратов.
– И – мне! – поддержал Николаич.
– А что? Это – очень хорошая идея! – одобрил и Абрамыч. – Подредактирую!
– Нет! Не надо! – вдруг испугалась Тоня: в последнее время ей стало казаться, что слова имеют способность материализовываться. А трубка сейчас у Матвея Марковича!


Актриса

Бычков с нетерпением ждал звонка от профессора. Сумка с женскими вещами стояла в комнате. На всякий случай. То, что Матвей Маркович устроит встречу с Мурой, он не сомневался. Профессор – человек слова. Раз обещал, значит сделает.
И профессор слово сдержал. Позвонил и назначил встречу.
Бычков собирался тщательным образом. Купил бутылку «Хванчкары», небольшой оригинальный букет, составленный из пары ярких желтых подсолнухов, красных и персиковых роз, хризантем, каких-то бордовых ягодок и декоративной зелени.
– Такой букет – прекрасный подарок для женщины к торжественному событию! – сказала продавщица  и назвала цену. Цена была фантастической для Бычкова, но он сжал зубы и кивнул: – Беру.
Одевался тоже тщательно. В выборе галстука помогал Кузя. Он ни о чем соседа не спрашивал. А если бы спросил, то Бычков не сумел бы ответить, для кого он так готовится. Он и себе не сумел бы это объяснить. Наконец, Бычков был собран. Оглядел себя в зеркало. Понравился. Взял в одну руку портфель, в котором лежала бутылка «Хванчкары», в другую – букет и отправился в гости.
 
Перед дверью профессорского дома он освободил букет от бумаги, спрятал бумагу в портфель и смело вошел в уже знакомое парадное.
Около окошка консьержки стояла дама. Именно – дама! Прямая спина,  старомодная шляпка, светлый плащ («пыльник» – вспомнил Бычков, как называли в его юности такие плащи), сумочка на руке, белые нитяные перчатки...
Консьержка Марго ей что-то рассказывала.
Когда Бычков вошел, она выглянула из окошка и заулыбалась.
– А вот и ваш поклонник, Милена Сергеевна! – радостно сказала она.
Дама оглянулась. Она была очень милая, эта Милена. Светленькая, худощавая, с воздушными кудрями... Бычков видел в детстве такие лица на открытках за стеклом. Открытки артистов продавались в газетных киосках, и женщины-киоскеры прикрепляли фотографии любимых артистов к стеклу витрины.
Бычков, держа букет в вытянутой руке, сделал несколько шагов по направлению к лестнице и оказался перед дамой. Она с улыбкой приняла цветы и с детским любопытством стала их разглядывать. Потом подняла глаза на Бычкова.
– Какой необычный букет! С каким вкусом он составлен!
Глаза у нее были голубые и лучистые. А голос грудной и чарующий! Завороженный Бычков стоял перед ней, слушал ее, смотрел на нее и глупо улыбался.
– Спасибо! Я думала, что меня, как актрису, уже не помнят.
Бычков тут же отрицательно-утвердительно замотал головой:
– Нет! Помнят!
– Но что же мы стоим здесь? Пойдемте в дом, – Милена Сергеевна взяла Бычкова под руку, и они стали подниматься по ступенькам. Марго смотрела им вслед, прочувственно вздыхая и качая головой.
– Вы ведь артист? Где вы служите? – спросила Милена Сергеевна, вызвав лифт.
– Я? – удивился Бычков, но тут же нашелся: – Так, в одном провинциальном театре... Служил...
Актриса задумалась, вспоминая. И, неожиданно для Бычкова, вспомнила!
– Юрочка? Тульский драмтеатр? – лукаво улыбаясь, она открыла дверь: – Проходите!
Войдя вслед за ним, она закрыла дверь, повернулась и закончила:
– «Цицерон. Сын человеческий». Правильно?
– Да! – скромно потупился Бычков, не совсем понимая о чем идет речь, откуда она знает его имя и как ему покинуть эту приветливую актрису. Его же профессор с Мурой ждут!
А актриса уже ввела его в комнату. Стены были увешаны театральными плакатами и старыми фотографиями из спектаклей, где она, еще молодая женщина, с застывшим лучистым взглядом и улыбкой, мечтательно смотрела куда-то вдаль.
– Присаживайтесь! Чувствуйте себя, как дома. Сейчас мы будем пить чай! Она поставила букет в вазу и залюбовалась им. Букет действительно был чудо как хорош! Бычкову было за него не стыдно. И он вдруг как-то забыл про профессора с Мурой, зато вспомнил о «Хванчкаре».
– Зачем чай? Когда есть вот такое вино! – и он выставил на стол бутылку. Милена Сергеевна достала из серванта хрустальные фужеры. Принесла из кухни вазу с виноградом.
– А вот штопора у меня нет. Как быть?
Бычков пожал плечами: «Не вопрос!» и умело выбил пробку ударом ладони по дну бутылки. Получилось мужественно и эффектно.
– Ах! – актриса всплеснула тонкими руками.
– За вас, Милена Сергеевна! За ваш талант и красоту! – торжественно произнес тост «артист» Бычков, не узнавая себя.
– Благодарю вас! – актриса с какой-то детской радостью смотрела на него. Бычков грамотно сделал несколько глотков, как это делал Матвей и тут же вспомнил про него. Он же ждет! Но как можно уйти? Как оставить ее, такую милую и нежную?
– А вы что-нибудь помните из того нашего спектакля? – тихо спросила актриса, тоже сделав глоток и посмотрела на него как-то особенно. Сомнения насчет ухода тут же оставили Бычкова. Он напрягся: «Цицерон? С какими словами они с Наумкой собирались пойти к директору Серафиму на свадьбу его дочери?» Вспомнил. Встал, взял с кресла белую шаль: «Разрешите?»
Актриса замахала руками: «Всё, что угодно!»
Бычков закинул ее на одно плечо, запахнулся, встал в позу:
– Доколе? Доколе, Катилина, ты будешь злоупотреблять терпением нашим? – сказал и вдруг повторил на латыни:
– Квоусквэ тандэм абутерэ, Катилина, пациенциа ностра? – сказал и обрадовался: «Ведь вспомнил же!» Да и как не вспомнить, когда женщина смотрит на тебя с таким восторгом! Его бывшая жена Людка никогда так не смотрела. Даже на молодого.
Актриса радостно зааплодировала, поднялась со стула, встала рядом с Бычковым и хорошо поставленным голосом произнесла фразу на непонятном ему языке. Наверное, тоже на латыни. Бычков не понял и, чтобы как-то соответствовать, неожиданно для себя запел свою любимую песню:
– «Я в весеннем лесу пил березовый сок...» – голос у него был сильный. Актриса подпевала грудным голосом. А потом она включила радио. По радио очень удачно передавали танцевальную музыку, и Бычков, взяв ее прохладные пальцы в свою руку, аккуратно закружил легкую актрису по комнате...
Уходил Бычков уже поздно. Актриса провожала его. Сквозь прозрачную кожу щек проступил румянец. От этого она была еще милее и трогательнее. Он уже забыл про профессора и на лестничной площадке вдруг вспомнил про него, но Милена Сергеевна проводила до лифта.
Бычков помахал ей в ответ рукой в закрывающиеся двери, рассчитывая доехать до низа и снова подняться наверх к Матвею. Но внизу его поджидала светящаяся любопытством консьержка Марго.
– А вы что, бывший коллега Милены? Вы – тоже артист? – спрашивала она, высунувшись из своего окошка.
Бычков вспомнил слова Жоржа Милославского: «Я – артист больших и малых академических театров!», но не сказал. Раньше бы так обязательно схохмил. А сейчас не смог. После вечера с Миленой он стал другим. Он еще до конца не осознал, что произошло и почему ему так хорошо и спокойно.
Выйдя из парадного, он отошел немного от дома и, задрав голову, поискал глазами окно актрисы. Она обязательно должна смотреть ему вслед. И точно: он увидел в окне ее силуэт. Она подняла руку и взмахнула ею. Бычков замахал в ответ. И тут же смутился, оглянулся: не видел ли кто?
В глубине двора на спинке деревянной скамейки сидел белобрысый парень и, облокотившись на колени расставленных ног, задумчиво сплевывал  перед собой. На трогательно прощающегося Бычкова он не посмотрел.
Но тут входная дверь распахнулась и по асфальту громко застучали каблучки. Высокая черноволосая девица направилась прямо на Бычкова.
Тот успел  посторониться, посмотрел ей вслед. Девица решительно подошла к скамейке. Парень соскочил на землю и оказался намного ниже ее ростом. «Вот ведь, и не стесняется рядом с такой дылдой! Раньше стеснялись...» – подумал Бычков,  посмотрел на окно, еще раз помахал рукой тоненькому силуэту и пошел домой.

***

Дома он позвонил Матвею, извинился.
– Ты что, не мог раньше позвонить? – возмутился обычно спокойный профессор. – Вместо того, чтобы делом заниматься, я весь вечер развлекал Муру!
– Ну понимаешь... Так получилось... И никак... Ну не сердись! – невнятно бормотал Бычков в свое оправдание.
– Больше я звать никого не буду! И не проси! – уже отходчиво сказал профессор.
– А и не надо! – радостно закричал Бычков. – Я из мужиков раздумал выходить! Побуду еще. Мне понравилось!
– Что понравилось? – прозорливо поинтересовался Матвей. – Ты с кем-то был это время, пока я тебя ждал?
– Матюш, потом... Ладно? Без обид! Да?
– Ладно, ладно...
– Точно, без обид?
– Точно, точно! – хмыкнул профессор.

***

Ночью Бычков читал пьесу, которую дала ему актриса. Чтение с непривычки утомляло. Но он мужественно прочитал первые несколько страниц. И всё вспоминал себя в гостях у Милены...
 
– Помните премьеру? – спросила она его, когда они докружились в танце. – Помнишь, как ты волновался, когда тебе надо было меня поцеловать?
– Конечно помню! – врал Бычков, глядя на нее во все глаза. 
– Столько лет прошло! – вздохнула актриса. Бычков осторожно ждал продолжения воспоминаний. А она достала из серванта несколько папок, аккуратно перевязанных тесемками. Выбрала одну...
– Вот. Я сохранила, – она торжественно протянула ее. На папке от руки было написано: «Варшавская мелодия». Леонид Зорин.
Он развязал тесемки, открыл, достал стопку пожелтевших листов с отпечатанным на машинке текстом пьесы. На полях были полустертые карандашные пометки. Бычков перебрал листы, с сожалением качая головой, как будто вспоминая...
Конечно, она принимала его за другого, за артиста ее времени, с которым наверное у нее что-то было. Бычкову было приятно быть в этом образе. И он старался соответствовать ему.
– «Я не буду петь Кармен, у меня другой голос. И в опере я не буду петь. Я буду… как это… камеральная певица...», – вдруг кокетливо сказала актриса с милым акцентом и посмотрела на него, ожидая ответной реплики. Бычков это понял, растерялся... И тут увидел в тексте сказанную ей фразу и тут же – следующую. Он поднял голову от папки, посмотрел на актрису:
– «Вы хотите сказать — камерная!»
– Помнишь! – восхитилась она.
– Помню! – твердо соврал Бычков. Сейчас он и сам верил в это. И все смотрел и смотрел на Милену, как будто боялся, что сейчас она исчезнет, развеется, как сон.
– Как ты на меня смотришь. Ты совершенно не изменился, – задумчиво сказала она и тихо спросила: – А ты помнишь, как я называла тебя?
– Конечно! – от растерянности громко воскликнул Бычков и тут же нашелся: – Называй и сейчас меня так же!
– Юрэк! – воскликнула и она и прижала кулачки к груди. – А что, если мы с тобой вспомним эту пьесу! Проиграем ее еще раз! Я до сих пор помню весь текст! И спектакль... И тебя, как ты смотрел! Не смотри! Я уже не та!.. – подняла она тонкие пальцы ко лбу, загораживая лицо.
 
– Как это было красиво! – вспоминал Бычков. Никогда так не было хорошо! Он продолжил читать текст пьесы... Представлял ее молодой... И сейчас она такая, какие только в кино бывают! Красивая как-то по-ненастоящему! И нежная такая, что сердце заходится! Он сосредоточился на тексте… Как же он выучит слова этого персонажа Виктора? Он и в школе плохо стихи запоминал, а сейчас? Какая уж тут память? Интересно, как артисты слова роли запоминают?

На следующий день он спросил об этом у Кузи.
– Методика есть, – пожал плечами Кузя. – В институте актеров учат быстро запоминать. И потом текст в процессе работы запоминается. Во время репетиций прогоняют сцены. Прогоняют диалоги между собой. А вам зачем?
– Интересуюсь. Неужели так всё и помнят, когда на сцене играют?
– На превью часто так волнуются, что слова забывают.
– А что это – превью?
– Прогон. Слово такое модное. Режиссер с Таганки из Лондона привез.
– И всё-таки ведь выучивают как-то! – с сомнением качал Бычков головой.
– Текст за многочисленные репетиции выучивается сам по себе.
– За репетиции? А сначала-то как его выучить?
 Кузя глянул на него, неуверенного и от этого какого-то жалкого и, что-то поняв, предложил:
– Сначала, Юрий Валентинович, текст наизусть вызубрите. Как в школе стихи учили.
– Да я их никогда не запоминал! – огорченно махнул рукой Бычков.
– У вас – монолог?
– А хрен его знает, – еще больше расстроился он.
– Если диалог, могу за партнера или партнершу текст проговаривать. Что учить-то вам надо?
– Да так... – засмущался Бычков. – Да я просто из интереса.
– Ну понятно. Если что, обращайтесь. Помогу. По системе Станиславского в роль войдете!