Триединство 1ч. Глава 3. Дедушка с бабушкой

Следующие несколько дней их опрашивали, приехала полиция из города, и выяснилось, что в погребе хранились людские кости. Старики же, иссохли ещё сильнее и умерли, став перед этим подобием мумий. Их назвали язычниками, каннибалами, но Глеб знал правду – это были помещики, испуганные естественным процессом, а потому ставшие слугами и собственностью Леса. Мальчику пришлось молчать, поскольку полиция всё равно не поверила бы в тени, в то, что люди живут более трёхсот лет, он не хотел прослыть сумасшедшим. Вячеслав взял на себя ответственность за свою семью, и, чтобы защитить их, собрал пожитки и уехал в неизвестном направлении устраивать жизнь там. Идол пропал, его не нашли, но Глеб думал, что Посланник просто вернулся обратно, туда, где ему и место.
 Виктория несколько дней не выпускала сына из дома, разрешая пропускать школу. В первый день ему это очень понравилось, во второй он немного соскучился по прогулкам, а на третий стало совершенно невыносимо. Глеб перечитывал свои книги, но и это вскоре ему надоело и мальчик сел за тетрадь, подписав её «мои дела». С некоторых пор он мечтал стать детективом, уехать, раскрывать сложные случаи, как делали персонажи его любимых книг, мечтал, чтобы его острый ум восхваляли, и никто не смел пойти против слов такого мастера. В тетрадь мальчик подробно описал все случаи, о которых он знал, подразделив на три группы: мистические случаи, напрямую связанные с Лесом, вещи объяснимые, но могущие произойти под влиянием сверхъестественных сил, и, наконец, истории прошлого или слухи с домыслами.
 Глеб начал замечать неестественную для его матери твёрдость духа, стальной огонь в глазах и редкую деловитость. Впрочем, почти каждый вечер приходила домой бледная и, когда она готовила ужин, руки её тряслись. Мальчику стало тошно от нахождения в квартире, он  почти чувствовал, как вянет его тело от постоянного пребывания в неподвижности, и решил пойти к матери, объяснится с ней, сказать, что старики давно умерли и ему ничего не грозит, уверить, что больше не подвергнет себя опасности, лишь бы вырваться из этого каземата на волю. Виктория резко осадила все его намерения и лишила возможности говорить, сообщив, что завтра тот выезжает пожить на неопределённый срок к бабушке и дедушке.
 Вечер прошёл в сборах. Мальчик кидал в большую сумку всё, что он хотел взять с собой, а Виктория доставала это, оставляя и кладя только то, что было действительно необходимо. Глеб же достал рюкзак и взял желаемое. Он долго вертелся на диване, силясь уснуть, терзаемый предвкушением и мыслями разного толка. Что это были за люди? Как они отнесутся к визиту внука? Полюбят ли они его? И, самое главное, почему его изгоняют из ПГТ и перемещают в деревню? Что же такого происходить и от чего мама возвращается домой бледная? Мысли и обрывки фраз, образов понеслись в свободном планом направлении, пластично сменяя друг друга, больше не контролируемые разумом, и чем свободнее они становились, тем ближе оказывался Глеб к границам сновидений, пока, наконец, окончательно в них не провалился, не заметив, как беспокойство сменилось истинным умиротворением. Дом застыл в тишине, становясь колыбелью. Иван храпел, испуская вонь перегара и пота от своего грузного тела, рядом лежала Виктория, насквозь пропахшая деревянной щепой и цехом, их сон был на редкость спокойный. Но вот, подъездная дверь отворилась, побеспокоив спокойную поверхность и пустив по ней рябь, мужчина храпнул звонче, чем до этого, женщина слабо нахмурила брови, неосознанно натянула одеяло повыше и снова забылась. Но некто, шаркающей походкой поднимаясь по лестнице, взбаламутил чистую воду сильнее, и как поднимается ил с глубины, так, спавших захлестнуло подспудное беспокойство, таящееся в глубине подсознания. Иван резко перевернулся с боку на бок, чуть не упал с кровати, но в последний момент поймал равновесие, почти проснулся, с трудом балансируя на грани сна. Виктория, чуя беспокойство мужа и его возню, тоже сменила положение, поджав ноги и держа руки перед лицом, сжимаясь в позу эмбриона, складка меж её бровей стала видна отчётливее, глаза забегали под закрытыми веками. Раздался стук в дверь. Женщина, всегда спавшая чутко перевернулась к мужу с намерением ткнуть его в бок и заставить проверить, кто беспокоит их посередине ночи, но будить его не пришлось.  Мужчина уже приподнялся на локтях, сонно оглядываясь по сторонам и надеясь, что ему просто показалось и можно обратно лечь. Стук повторился, он был тихий, но настойчивый и с каждым разом становился всё нетерпеливее, подгоняя хозяев. Иван дотронулся толстым пальцем до обветренных губ, призывая к тишине, и не слышно, сторонясь скрипящих досок паркета, подошёл к двери. Сердце ухало, надежда и разум увещевали, что это один из его собутыльников зовёт его на очередной алкогольный раут с пивом и сухарями, но неприятный сиплый голосок нашёптывал, что их коснулась та же участь, как и половину других семей. Он глянул в глазок, тусклая лампочка, моргая, освещала пролёт этажа, но и этого слабого света хватило, чтобы удостовериться в том, что неприятный голосок оказался прав. Иван вернулся, эмоциональным шёпотом рассказывая об увиденном, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить Глеба в соседней комнате, тот и так слишком многого нагляделся в свои года.
  –  Он всё равно не уйдёт, Глеб увидит его, когда выйдет к машине завтра, – забеспокоилась Виктория.
 – Ну и куда мы его денем? В кладовку запихнём?
 – Нет, так он выйдет…
 – Ну давай свяжем, кляп сунем и в кладовку.
 – Я чем-то смогу помочь?
 – Лежи уж!.. Разберусь.
 Впрочем, Виктории всё равно пришлось встать, чтобы найти мужу две верёвки, для рук и для ног, тряпочку достаточного размера, при этом не слишком новую, чтоб не жалко было выбросить, а потом лечь обратно, будто она не металась между кладовой, кухней и ванной.
 Глеб вытянулся на кровати, запрокидывая голову, выгибая спину, и, распрямив всё тело со сладким стоном, скинул с себя одеяло, а потом сунул ноги в тапочки. Как только он вышел из комнаты, наступив на скрипящее место, он услышал голос мамы, зовущей его с кухни. Мальчик тут же оказался в суетливом пространстве, привычном и тёплом, даже более домашнем, чем обычно, благодаря факту скорого отъезда. И неизменные бутерброды с маслом, и тёплый чай всегда идеальной температуры, от которых он успел устать до этого, открылись с новой, неожиданной стороны. Наверняка ведь можно будет найти различие между маслом из молока коровы Зорьки и любой другой, не здешней животины. И чайные травы будут иметь другой привкус, горчить по-иному. Никак иначе и быть не могло, ведь это его родной дом, и всё тут особенное.
 Мальчик спустился вниз, Иван помогал ему донести сумку до машины. Внизу уже стоял его знакомый, который ехал по делам в другой город и ему было по пути. Виктория поверить не могла такой удаче, когда услышала новость от мужа, что тот обо всём договорится и Глеб поживёт не в ПГТ. Сначала всё должно улечься. Когда сумка уже оказалась в багажнике, а мальчик одной ногой в машине, он вспомнил, что забыл блокнот, который с недавнего времени оказался забит мелким почерком, вклеенными листками и историями. Глеб метнулся в квартиру, крикнув, что сейчас вернётся, он мигом вбежал в свою комнату, запустил руку в тайное место и выудил оттуда тетрадь, быстрым шагом двинулся обратно и остановился. Он услышал шорох, а затем гулкое падение ящика с полки кладовой. Мальчик хотел списать всё на некачественное, старое дерево, ненадёжные гвозди, но услышал голос. Хриплый, дребезжащий, как расстроенная струна выдавал он не те звуки, которые можно ожидать от человеческого голоса, неразборчивый и звучащий будто бы в одной фантазии, звал Глеба по имени, протяжно распевая его имя. Медленно, не отрывая затравленного взгляда, мальчик подошёл к ручке, уже дотронулся до холодного металла, как передумал. Впечатлений ему пока хватало, его мозг ещё не успел свыкнуться с человечком, расправой Семёна, стариками-каннибалами. Тут нужно было время и спокойствие, чтобы переварить и осмыслить, выйти с твёрдыми выводами из лабиринта размышлений, как Глеб сделал с историей побега от Посланника. Просто время… и он ждал его, вместе с отсутствием новых потрясений и мистических событий, у бабушки в деревне. Мальчик спустился, обнял маму, пожал руку отцу, сел в машину, пристегнув ремень и поехал в неизвестность, ничего не говоря про странный голос.
 От чтения в транспорте, дребезжащем на неровностях дороги, его глаза устали, накатила лёгкая тошнота, усиливаемая спёртым воздухом салона и ароматизатором. Поговорить тоже было не с кем, мужчина за рулём был очень болтлив и весел, но вёл монологи, а если обращался к Глебу за мнением, то на самом деле не слушал его, а слышал то, что ему было нужно и с новой силой и страстностью продолжал рассуждения на свою тему. Пейзаж за окном был однороден, коричнево-зелёной стеной стоял лес, но мальчик не был уверен, на достаточном ли они расстоянии, чтобы его власть перестала довлеть над его сердцем и душой. Чтобы скоротать время, он начал фантазировать, представлять себя главным героем прочитанных им историй; определённо, быть самым умным, сильным, харизматичным очень приятно, но наличие всех положительных качеств, как и отсутствие отрицательных, выглядит приятной неправдой, детской сказкой, где персонаж идеален, а добро всегда торжествует. Не лучше ли быть человеком? Ищущим, думающим, ошибающимся, переживающим – чувствующим и настоящим человеком? Глебу показалось, что да, лучше, но в своих фантазиях приятно пробовать себя в каждой личине, прекрасной и безупречной, известной и успешной. Он прикрыл глаза, готовясь к очередной порции образов и сюжетов, тешащих его, как вдруг за лесом выглянуло поле, бескрайнее, чистое и свободное, мальчик прильнул к окну и мысленно бросился из машины, бежал, прильнул к высокой, сочной траве, и дышал, дышал, дышал. Его сомнения ушли, Глеб был точно уверен, что в деревне будет хорошо.
 Пара дней пути, ночёвки в неопрятных мотелях и невкусная пища не смогли поколебать уверенность в скором и прекрасном будущем. Он избавился от своего властелина, его гнёта, но хмель от свободы медленно проходил, и, как только что освободившийся раб после нескольких дней празднования, был озадачен, что же ему делать дальше. После пары мысленных диспутов, мальчик всё же решил дождаться непосредственного приезда в деревню, решать проблемы по мере их поступления.
 Машина свернула с трассы и мягкий шелест резины об асфальт сменился громыханием и тряской просёлочной дороги, мелкие камешки то и дело вылетали из-под колёс, приходилось ювелирно объезжать колдобины и выбоины, чтобы не сесть на днище и не искать ближайшего владельца трактора для эвакуации. Пыль поднималась высоко, а потому окна пришлось закрыть наглухо, снова подступила тошнота от салонного запаха. За закрытым стеклом было привольно, куда ни глянь – ничего не ограничивает пытливого, жадного взгляда, одинокие деревца не становились рамкой, в которую загонялось пространство, наоборот, они лишь подчёркивали простор. Мальчику хотелось выйти и идти до деревни пешком, но из стратегических запасов силы воли выудил он пару капель и досидел до самого конца.
 Неровные ряды деревянных, а где-то и кирпичных домиков, вынырнули из полевой травы, как грибы выпрыгивают после дождя, взрывая жирными шляпками влажный грунт. Лаем взорвался первый же дом, мимо которого проехала машина, и эхом отозвались ему другие собачьи голоса. Живым шумом, вознёй в огородах, в уличных играх детей, в разговорах старушек на лавочках, чувствовалась жизнь, не ограниченная правилами и желаниями Всесильного. Простая, текучая, вихрящаяся, а иногда и стоячая жизнь. Глеб прильнул к окну, оставляя след ото лба, не слыша недовольные слова водителя, он упивался увиденным чудом и отчаянно желал стать частью этого мира.
 Улиц было немного, так что нужный дом был найден быстро. Строение было добротное, сделанное из подогнанных друг к другу брёвен, выкрашенных в приятный голубой цвет. Заборчика перед домом не было, зато был тщательно огорожен огород, защищённый железной сеткой от посягательств на посевы. В ожидании стояли старичок со старушкой. Глеб вышел из машины, смущённый от двух ласковых взглядов, внимательно направленных на него, и сразу подошёл к багажнику, доставая свои вещи. Но тут уж рядом оказался старичок, принимая сумку с вещами, помогая отнести их в дом. Вместе они прошли внутрь.
 Глеб затрепетал и сглотнул, в его сознании одна картинка легла на другую и стала почти неотличима, слишком уж было похоже было внутреннее убранство на то, что было в доме у каннибалов. Но, собравшись с духом, он переступил порог, и тут же почувствовал разницу: здесь было тепло и уютно, множество безделушек и необходимых вещей лежали тут и там, как бывает в доме, долгое время заселённом одними и теми же людьми. Взгляд мальчика первым же делом упал на стол, от которого тянулся приятный аромат, но прямой путь до него бы нарушен необходимостью свернуть и вымыть руки. И он тут же заметил мыльницу с душистым мылом, мягкое махровое полотенце, зеркало, за стекло которого были заправлены пара фотографий и одна открытка. Теперь Глеб сел за стол.
 – Проголодался небось с дороги-то, кушай вот, не стесняйся.
 Бабушка тут же налила ему щедро тарелку наваристых щей, густых и горячих, сама села рядом, взглядом и коротким жестом пожурил деда, который начал налегать на тарелку с малосольными огурцами, чтобы тот оставил их ребёнку. Они оба не знали, что ему нравиться и предлагали всё, лежавшее на столе. Глеб, ошарашенный такой резкой и внимательной заботой, был сбит с толку и только радовался, что у него есть занятие, занимавшее его рот, ведь это освобождало его от нервных разговоров и смущающих расспросов о нём самом. Мальчик, из-под ресниц опущенного в тарелку взгляда, рассматривал новое окружение и людей. Глаза у бабушки были добрые, ясные, серые, по уголкам их расходились морщины, появляющиеся при смехе и улыбке, но теперь прочно занявшие место на её лице. Она постоянно была в каком-то движении и суете, то подавала, то приносила, то говорила, её руки не знали покоя, для её лет энергия била в теле ключом, будто в её жизни открылось второе дыхание и дряхлость обошла стороной её тело и разум. Дедушка же, напротив, не делал и лишнего вздоха, сидел ровно, жесты делал размеренные и продуманные, но в нём чувствовались те же мягкосердечие, благожелательность и гостеприимность, что и в его супруге.
 – Душа моя, подай хлеба, – говорил он, когда длинны руки не хватало, чтобы достать, а приподниматься ему не желалось.
 И его благоверная тут же подавала пару кусков, чувствуя удовлетворение от пусть и краткого, но найденного занятия, и возможности мелким, еле заметным жестом, из коих складывается любовь, сделать приятно близкому человеку.
 Глеб всё больше поражался всему увиденному, самой атмосфере, прочно стоявшей в воздухе – это не шоу, а привычка, устойчивая и нерушимая. Тем не менее, мальчик не чувствовал себя гостем, а странным, неожиданным для самого себя образом оказался внутри, принятый и понятый без слов, не без удивления он заметил, что замкнутость, защита, долгое время возводимая им, оказалась бездейственна и поддалась под малейшим проявлением искренней заботы. «Как они могут быть так ласковы, когда не знают ни меня, ни моих достижений?» – думалось ему.
 С желанием прервать какофонию стучавших ложек, заговорил дед, начиная так естественно, будто они уже вели диалоги нескончаемое количество раз:
 – На рыбалку завтра пойдёшь? Клёв-то стоит хороший.
 Глеб не торопился дожёвывать кусок во рту, наоборот, измельчал куда тщательнее, чем обычно; мальчик не особо любил рыбалку. До реки долго идти, ледяная вода колет руки, тяжело сверлить лунки, поэтому зимняя ловля не вызвала у него положительных чувств. На летней же он не бывал ни разу, поскольку по весне весь снег стекается в реку, она выходит из берегов, и до самых холодов там стоит затхлое болото, которое своей трясиной легко засасывает людей внутрь.
 – Да, давай.
 Он ответил легкомысленно, предугадывая, что такой подход понравится деду. И правда, тот довольно усмехнулся в усы, одобряя хоть и не быстрый, но положительный ответ. Бабушка с неодобрением глянула на него, но, подумав и что-то рассудив, снова стала добродушна.
 – Ладно уж, идите, коли пятница. Пусть новая неделя в школе с понедельника будет, но не увлекайтесь такими прогулками.
 Дальше разговор пошёл активнее, слова звенели, скрипели, шелестели, а затем опадали наземь, чтобы потом сменится новыми, как листья на деревьях. Детский, ещё не претерпевший изменение на мужской бас голос, постоянно спрашивал о жизни здесь, школе, сверстниках. Как заржавевшие дверные петли подскакивал иногда голос деда до поскрипывания, издаваемого старческим телом, когда он в подробностях разъяснялся о делах практических: как добраться до школы, к кому подойти, в каком классе он будет учиться, где магазины, с подмигиванием сообщил что даст покататься на своей «птичке», как ласково он называл свой автомобиль. Спокойным и домашним, как шелест пожелтевших страниц дряхленькой, как и бабушка, книги, звучал её голос, поясняющий о здешних людях, нравах, сверстниках Глеба. Когда же она спросила про увлечения, мальчик, не задумываясь, назвал чтение книг, преимущественно детективов.
 – О, в сельской библиотеке такого много! Но если не хватит, то могу приятеля, когда тот в город поедет, попросить привезти ещё, – тут же ответил дед, крошки от хлеба застряли в его усах и скатывались, когда он говорил, –  это не так далеко от школы, правда, до самой-то школы долго топать.
 – Только детективы? А про приключения не нравится, или, может, научная фантастика?
  На вопрос бабушки он только отрицательно покачал головой. Ужин подходил к концу. Она убрала со стола, отнесла посуду в рукомойник и послала деда за водой к колодцу, а когда Глеб, оставшийся не у дел, вызвался помочь, то сказала, что в первый день человек в доме гость и ему положено осваиваться и отдыхать. Во второй же день у этого «гостя» руки оказываются заняты, как и у любого в доме. Мальчик просто наблюдал и старался запомнить расположение всех предметов и мест.
 В этом доме печь стояла русская, с полатями, Глеб видел такую у пары человек, живущих в ПГТ, но никогда не спал на ней, а потому, несмотря на наличие дивана, попросился наверх. На твёрдой поверхности был постлан матрасик, закинута подушка и одеяло. Хоть дни были по-летнему тёплые, но вот ночи холодили, готовя людей к зиме. Мальчик укутался в одеяло, чувствуя, как снизу пригревает его бок, как теплятся угли, и заснул мирно, без сновидений.
 Было темно, небо ни на тон не отличалось от ночного, но Глеба пару раз толкнула жилистая, сильная рука, пробуждая мягко, но настойчиво. Он открыл глаза и потянулся со сладостной истомой мягкого пробуждения в груди, скинул одеяло, и ощущение пропало, будто и не было, поскольку дом выстудился за ночь, и теперь стояла прохлада. Из тёплой лежанки в щиплющий воздух, мальчик спрыгнул и поспешил натянуть на себя одежду, пытаясь унять мурашки и лёгкую дрожь, бьющую по его телу. Сначала, в самый низ, он надел шорты с майкой, на них – теплые штаны, кофту и куртку, кое-как влезла нога с шерстяным носком в летние кроссовки. Они вышли в сени, где стоял ещё более холодный воздух, дед порылся в предметах вдоль стены и на ощупь, по привычке, отыскал удочки. Он взял их, погрузил в машину вместе с рюкзаком, сам запрыгнул в неё, бодрый, Глеб же шёл за ним по инерции, глаза его слипались.
 Машина завелась не с первого раза, но затем взревела двигателем и покатилась, дребезжа по пути. Мальчик хотел спать, но не мог, было ощущение песка на сетчатке глаза, сухого и колющего, и даже частое моргание не помогало. Автомобиль прогрелся изнутри, стало душно, и мальчик снял куртку, сложив в несколько раз, и облокотил на стекло, положив голову, как на подушку. Неприятное ощущение проникло в него ещё на первой минуте такой попытки заснуть: всё тело стремилось продолжить отдыхать, когда мозг уже принялся работать в полную силу, размышлять и представлять, и это перевозбуждение мыслительных процессов не поддавалось успокоению. Тогда, заскучав, он попытался смотреть в окно, но снова глаза его мелко, но противно закололо, за стеклом же мерно сменялся пейзаж, неразличимый и неуловимый во мгле, лишь черные тени на фоне тёмно-синего неба сменяли одна другую. Глеб снова вспомнил о тех стариках, но теперь, на воле, когда мысли не находятся в тисках, они текли свободно и не застаивались, усугубляясь давлением Леса, а потому прошли мимо, как далёкое, едва уловимое воспоминание. Всё это далеко, в километрах трассы и просёлочных дорог, и никто его здесь не тронет. Далеко от людей… мальчик напрягся и исподволь глянул на своего дедушку. Он ведь не знает его, да и мама не виделась со стариками долгие годы. Что если они ничем не отличаются? Ведь у маньяков и прочих сомнительного промысла людей лучше всего получается располагать людей к себе, строить доверительные отношения, казаться порядочными, а потом заманивать и убивать. О паре Клинских тоже думали, что они, хоть и странные, но весьма порядочные люди, да и Семён, хоть пил по-чёрному и изредка дебоширил, никогда не убивал. И как Глебу только пришло в голову так расслабиться, глубоко уснуть на чужой лежанке, вместе с непонятными людьми? Он отвернулся, вглядываясь в ночь, чтобы прогнать беспокойные мысли, но они только сильнее вгрызались в него, заставляя сердце стучать, а голову лихорадочно работать, в кармане куртки находился крепко сжатый кулак из вспотевшей ладони. Глеб пожалел, что согласился ехать на рыбалку и не пошёл в школу. Так бы большее количество людей узнало о его приезде, и убийство мальчика стало слишком неразумным делом. Разумная часть успокаивала, что в окне машины мальчика и так видело достаточно людей, но когда дело доходит до страха, ум не пересилит чувство.
 Фары освещали дорогу. Машина тарахтела. А Глеб вперил взгляд в чьи-то глаза, ловящие отсвет и отражающие его. Существо было небольшим, поле выкошенным, и оно было как на ладони, только тенью сливаясь с чернотой почвы, приближаясь неравномерной поступью. Фантазия Глеба, подгоняемая страхом, нарисовала недостающие части, изображая идола, мальчик услышал отчётливый смешок со стороны водителя. Он весь вспотел, вжался в истёртое сидение машины, пульс стучал у него в ушах, рот открылся и искривился в безмолвном крике, застрявшем у него в горле, глаза выпучились, а зрачки сузились. Чем ближе становились горящие глаза, тем больше костенели его мышцы, ногти до боли впились в обивку. Фары и дорога. Кролик выбежал на свет, а затем скрылся, увлечённый своими пушистыми делами. Мальчик выдохнул облегчённо, но слишком громко. Дед обернулся на него, заметил испарину на лбу, тяжёлое дыхание, и проворчал: «Что ж ты сразу не сказал, что тебе жарко? Я б обогрев выключил. Не молчи в следующий-то раз, чай не укушу». Тревога постепенно сходила на нет, но после такой эмоциональной встряски не было и речи даже про лёгкую дремоту, Глеб снова прилип к окну со странным и резким желанием увидеть звёзды, но был разочарован. Небо посветлело, готовясь к новому дню.
 Машина остановилась у берега, приминая траву и цветы, отживающие последние недели. Мальчик снова надел куртку и выбрался из наружу, уже второй раз ежась от контраста теплого места с ледяным воздухом. Солнца ещё не было, но видно было всё вокруг, озеро было покрыто легким туманом, застилающим зеркальную гладь. Стояла плотная, густая тишина, и неестественно, чуждо слуху и почти до боли громко звучало, на деле же, вполне не слышное приготовление к рыбалке. Глеб подошёл к кромке воды, свежий воздух раздразнил ноздри, но он продолжал дышать полной грудью в упоении. Брови поднялись в наивнейшем выражении, губы тронул след неясной улыбки, и он глядел по сторонам, не в силах насытиться; ему желалось раствориться, стать единым целым с вечным сиянием природы: слиться со спокойной, вдумчивой гладью воды, озорным ветерком обласкать траву или сорвать с прохожего головной убор, хрупкой, трепещущей птичкой запеть заливистую, несоразмерно громкую трель, кузнечиком застрекотать в хоре своих собратьев, взвиться к звёздам и засиять одной из них… его прервал плеск. Над озером послышался плеск, пошла рябь. «Ишь ты, играется, посмотрим, как ты на сковородке попрыгаешь,» – с азартом проговорил дед, закидывая удочку. Прелесть мира была грубо разрушена, но в душе остался след того состояния, ночное беспокойство, цеплявшееся за него, как ниточка паутины, пропало, и вновь в голове зазвучала мысль: «теперь всё точно будет хорошо».
 Горизонт зарделся алым, как девица, а потом выплыло солнце, прогоняя ночные призраки и развевая самые тёмные тени. Мальчик поставил удочку на палку-рогатину и следил за поплавком, мигавшим над лёгкими волнами рыжим цветом. Он сидел на складной, и, видимо самодельной, табуретке, и перевел взгляд на деда, который сноровистой рукой сминал кашу в крупные комья, а затем кидал их в воду, прикармливая рыбу.
 Прошло несколько часов, светило уже прочно закрепило своё место на небе, но ни одной рыбёшки так поймано и не было, она подходила, слегка подёргивая за крючок, а затем уплывала дальше. Поплавок подёргивался, озорно уходил в воду на половину, играясь на волнах, но не знаменовал поклёвки. Глебу стало наскучивать, и он решил снова попробовать поймать то душевное состояние, вглядывался в природу, но был похож на нищего духом человека в галерее: он ходит, глядит, но не может прочувствовать, и, бродит неприкаянным духом, иногда говоря, что-то вроде «Винсент ван Гог – мазня, такие картины может нарисовать всякий». Так почему же, если такие картины может нарисовать всякий, их нарисовал именно он и никто другой? И почему же этот материалист-дилетант так скуден на содержание в себе крупиц естества? За искусством стоит автор – это очевидно, и произведение его трудов – есть квинтэссенция существа. И, следуя за человеком по его творчеству, изучая чутким взором и острой мыслью, можно узнать его суть, а потом смело сказать: «мы с ним жали руки и пили на брудершафт». И таким дилетантом чувствовал себя Глеб, недовольный и потерявший что-то важное с наступлением дня, он клял солнце и яркое небо, сгладившее в его душе все сильные чувства.
 Мальчик снял кофту, тёплые штаны и даже так ему было жарко. Он переставил свою табуретку в тень и уселся там, но и без прямых лучей стоял душный воздух.
 – Можно я отойду подальше и поплаваю?
 – В этом озере не плавают, – отрезал дед, видимо, эта тема была не из когорты приятных.
 Правила, поверья, ритуалы – всё это успело надоесть Глебу за всю его жизнь в ПГТ, следить за каждой датой, положением луны, временем опадения листвы и настроением Леса, а потом всё равно бояться, что с тобой произойдёт нечто плохое по простой прихоти, раздражало, внутри кипел бунт, скрытый за внешним запуганным послушанием. И сейчас он воспринял это в штыки, ведь что есть человек в сравнении с божеством?
 – А почему это? – сказал Глеб, стараясь прикрыть дерзкие нотки за равнодушным спокойствием.
 Дед молча встал и поманил за собой внука, желая что-то ему показать. Пройдя достаточное расстояние, они остановились над крутым бережком, перед обрывом которого стоял прочно сколоченный крест. Дерево выцвело, посерело и убогим бродягой стояло среди пышных одежд природы, разукрашенных для последних празднеств в этом году. Он был неизменен, стоял одинако что под дождем, что под градом, что под снегом, не предавая своего унылого вида, крестовина распятия, ставшая последней, что касалась живого Спасителя, продолжает проводить чёткую грань между жизнью и смертью – вечное проклятие. Как кенотафы вдоль трасс, указующие на место аварии и смерти человека и напоминающие водителю об осторожности, стоял и этот крест, предостерегая от наивно-прозрачной глади озера. Первым гробовое, уважительное к покойникам молчание прервал Глеб:
 – А в чём опасность? Там омуты? Или настолько ледяная вода, что сводит всё тело? И почему, если утонули они, то обязательно утону и я? 
 Глеб сыпал вопросами не из безумно сильного желания искупаться, наоборот, он почти не имел такового, но из желания в кои-то веки не последовать правилам. Внутренне его так и подогревало сделать что-то выходящее из рамок, ведь здесь его никто не знает, и, соответственно, не понимает и характера, не подозревает, какое поведение для него норма, а какое – нет. Никто над ним не властитель, а он не раб никому.
 Дед лишь недовольно пробормотал что-то про новое поколение, протер переносицу, потеребил ус, и, наконец, ответил: «спроси у бабушки у своей, она лучше расскажет». Перед тем, как уйти, он перекрестился и в тёмной задумчивости побрёл к месту их рыбалки, к пологому, ровному берегу. Глеб пошёл за ним, снедаемый вопросами, мучившийся от горящих в нём чувств, от желания бунтовать и править. Он пытался подавить их в себе и подумал: «Что же отличит меня от толпы идиотов, если же не спокойствие и холодная рассудительность. Что я буду делать, если смогу разрушить жизненные устои, но не смогу придумать новые, им на замену. Что я буду делать, если, взбунтовавшись и вырвавшись, стану примером для других и они тоже взбунтуются и вырвутся? Кто остановит стадо идиотов? За себя-то я поручиться смогу, я всегда был умён, но вот что будет с другими?» Он вёл с собою внутренние монологи, которые получались куда складнее в его голове, и, высказанные в слух потеряли бы свою правильность; только сам человек толкует свои мысли правильно, он не только вносит в них мысли, но и чувства, вызванные множеством ассоциаций и особенностями жизненного опыта. Одну и ту же фразу, не говоря о книгах и прочих произведениях искусства, каждый переводит на свой собственный, индивидуальный язык, иногда бывая не в силах объясниться на общепринятом – именно так чувства и мысли людей бывают не поняты. Великая сила заключена в опыте каждого человека!
 Глеб был на перепутье, не зная, куда податься и кем себя считать. Кто он: ведущий или ведомый? Его волновало, найдёт ли он в себе силы хоть немного изменить окружавший его, и непонятный ему порядок вещей, эту отвратительную диктатуру, бичующую его душу. Найдёт ли он в себе силы перестать отмалчиваться и начать сопротивляться вещам, его не устраивавшим?
 Складки задумчивости собрались на его лбу, пока он вглядывался в поплавок, вспоминая все самые яркие события в его жизни и взвешивая их на мериле, складывая свои поступки на одну из чаш весов. Он пытался представить, в какую сторону склонятся они, желая получить доподлинный и точный ответ о своём будущем, но его размышления прервало натяжение лески, и резкий, быстрый уход поплавка глубоко под воду. Глеб дёрнул удочку вверх, под азартный крик деда «подсекай!», отошёл на пару шагов, и тянул, боролся с рыбой, чувствуя её мощное, чешуйчатое тело. Сейчас он – охотник, должен бросить вызов природной силе, одолеть её, вытянуть на берег из родного лона и предать смерти, чтобы потом напитать себя. Достаточно медленно и аккуратно, чтобы не порвать леску, но достаточно быстро, чтобы рыба не сошла с оной. Мальчик подвёл её к берегу, а дед, ловко подсунув сачок, окончательно достал из воды.
 Карп трепыхался, извиваясь телом, загребал воздух ртом, фильтруя жабрами несуществующую воду. Глеб внимательно разглядывал его, а потом, прижав к земле, выудил из рыбьей губы крючок, испачкавшись в паре капель крови. Он смотрел на жалкое существо, вырванное из среды обитания, обессилевшее, задыхающееся в пыли, и ликовал от своей победы. Его пробил древний, только что пробудившийся, азарт охотника и он вновь забросил удочку в воду. Его взбудоражили новые чувства, отбросив прежние неуверенные, самоуничижительные мысли очень глубоко, и теперь он неотрывно смотрел на воду.
 Они ловили рыбу до ночи и вернулись поздно, сунув ведро с рыбой в погреб до завтрашнего дня, а сами улеглись спать. Глеб устал за день, недосып, буря эмоций, поглотивших его, и постоянно сменявшихся убеждений с мыслями, вымотали его не столько физически, сколько эмоционально. Он уснул на полатях, в прогретой от печи постели без сновидений.
 Проснуться его вынудили петухи, раздиравшие глотку в рассветный час. Глеб открыл глаза и собирался полежать ещё немного, но бабушка сдержала слово, он больше не был гостем. Ему объяснили как дойти до курятника, вручили корзину и отправили собирать яйца. Субботу и воскресенье он был постоянно использован на огородных делах, помогая убирать остатки урожая, ухаживать за курами и за козой, в оставшееся свободное время он гулял по деревне, и даже познакомился с парой человек. Это сильно утомляло его, и он не задавал бабушке вопроса о кресте на берегу озера, не готовый к тяжёлым разговорам.
 В понедельник, рано утром, за ним зашёл один из новых приятелей, чтобы показать дорогу. Бабушка Максима была большой приятельницей с Глебовой бабушкой, а потому сразу сказала внуку помочь новичку в освоении.
Деревня входила в колхоз и не была самой крупной из объединения, школа находилась в соседнем селе, а потому, чтобы дойти до неё требовалось около полутора часов. Глеб не запоминал имя Максима, про себя обозвав того «белёсый» из-за светлых волос и кожи, почти не загоревшей от солнечных летних месяцев, добавил его в список идиотов, не достойных упоминания. То ли из-за открытого выражения лица и часто улыбающегося рта, то ли из-за бровей, всегда чуть приподнятых в наивно-удивлённом выражении, то ли из-за растопыренных ушей, мальчик сразу был приписан к дуракам. Глеб ни разу с ним не общался, но про себя решил предвзято относиться к местным ребятам, заранее попав в сеть предрассудка, что в деревнях живут одни дураки и нет хоть одного умного человека. Он решил сразу поставить себя и перехватить инициативу авторитета среди ровесников, а потом, чуть погодя, и у старших ребят. Глеб алкал куда большего, чем получил в ПГТ. В его помыслах было стать не голосом разума, к которому можно прислушаться, а единственным, кто может что-то решать. Ему припомнилось, как в книгах, люди прислушивались к гениальному человеку и позволяли ему делать больше, чем остальным.
 Придя в школу, он направился в кабинет. Коротко и сухо представившись, Глеб сел на свободное место около окна, смотря в него и слушая тему, пройденную им самим пару месяцев назад самостоятельно. На переменах он, с некоторой долей скуки и всем видом выражая её, изучал класс, знакомился с людьми, но не запоминал их имена, внутренне обзывая каждого из них по отличительному признаку, первому бросившемуся в глаза. Глеб твёрдо был уверен, что здесь он только временно, но всё равно пытался завоевать уважение, его бы это ему не стоило. Одноклассники пытались расспрашивать его, интересовались, откуда и почему тот сюда переехал, но получали только короткие, пренебрежительные ответы. На уроках он говорил ответы раньше учеников, которым были заданы вопросы. В общем, надоел всем нещадно. Чернявый воскликнул: «Ты что, нас за дураков держишь?!» На что получил ответ: «Да, но именно поэтому можете обращаться ко мне с учёбой. На контрольных тоже». Стоит сказать, что только из-за этого заявления его никто не побил после школы, поскольку своим неправильно избранным поведением, чуть не потерял всё уважение и прослыл гордецом.
 После школы он зашёл в библиотеку, взял нужные учебники и поплёлся в деревню один. Никто не захотел идти вместе с ним. Он пытался понять, что же сделал не так, ведь в его книжках умные люди получали всё, а он, кроме неодобрительных взглядов, не получил ничего. От веса учебников плечи и спина начали ныть, утяжеляя и без того долгий, нудный путь до дома, ухудшая его настроение.
 Так продолжалось в течение недели. Мальчик, пытаясь доказать вою незаменимость, сначала слушал их планы, а потом предлагал свой, разумный и логичный, но оттого не менее весёлый, он просто предлагал им развлечение без последствий. Не пойман – не вор, как говорится. Но ребята, питая к нему явное отвращение, назло делали всё наоборот, попадались и ещё больше злились на Глеба, который внутренне смеялся над их попытками избежать его лидерства. Каждый день он повторял себе: «Завтра они точно перестанут противиться», но говорил он так ввечеру, а поутру всё повторялось. Но всему людскому терпению приходит конец, и, если бы Глеб не изменил свой подход, то довёл бы до драки, а точнее, избиения. А один раз побивши и учуяв кровь, ребята бы начали принуждать его к тому, что сейчас он давал, в знак доброй воли, регулярно бы издевались, приняв его за слабого неудачника и зубрилу. В общем, приняли бы за козла отпущения. Благо, этого не произошло, и, за наступившие осенние каникулы, у него произошёл очень важный разговор.
  День был дождлив, да и все полевые работы, наконец, полностью завершились, всем приходилось сидеть дома. Дед взобрался на печь, чтобы прогреть кости, щемящие у него в сырую и холодную погоду. Бабушка сидела над журналом с кроссвордами, периодически спрашивая Глеба, знает ли он то или иное слово. И в этот пасмурный день, когда ветер, завывая, пытался пробраться в щели, когда дождь хлестал по окнам, а внутри было тепло до духоты, он решился задать свой вопрос.
 – Когда мы были на рыбалке, я искупаться хотел. Дед не разрешил, а потом крест показал, но не рассказал, что там произошло. Сказал у тебя спросить.
 Послышался тяжёлый вздох, бабушка сняла очки и положила их на стол, затем помолчала, не зная как подступиться к этой теме, грустные, тяжёлые мысли, углубили её морщины, опустили уголки губ, выгнали из глаз добрый, немного озорной блеск. Она всегда была вдумчива, пока тело механически копало, поливало, собирало и готовило, сознанье её было далеко, не на предметах вокруг, а копаясь в сути вещей, но эта дума была тяжела и неприятна ей. На пару минут воцарилась тишина – хозяйка и полновластная правительница тяжких разговоров. За это время, Глеб, привязавшийся к старушке и любящий её, успел пожалеть, то задал вопрос и заставил ворошить неприятное прошлое, он открыл рот, чтобы заговорить и взять слова назад, но бабушка начала отвечать раньше.
 – Там умерло трое мальчиков, чуть старше тебя. Сначала двое, а потом ещё один, – она сразу ответила на вопрос, выбросив из сознания самую неприятную часть рассказа, – Антон, Паша и Серёжа. Постоянно вместе ошивались, шалили вместе, гуляли, бегали… а потом подросли и хулиганить начали. То стекло разобьют, то в магазине умыкнут что-то, то деньги у младших силой заберут, житья с ними не было никакого! И ничего им не страшно! Антон среди них, по виду, самый спокойный был, хоть и шатался с двумя другими, но мало что делал. И пытались мы его отговорить с ними дружить, взывали, но он упрямился. Одною весной, они порыбачить пошли, мол, сезон открыть, а вода ещё, как родник ледяная была, какая уж тут рыбалка! Но они пошли. Ввечеру прибегает Антон, красный, уставший от бега, от самого озера бежал. Потонули мальчишки! Искупаться решили! И уж судорогой свело тело и не выплыли. Тела так и не нашли, так что теперь всё озеро, считай, им могила.
 Глеб не утерпел и спросил:
 – Ну, по глупости ведь утонули, я ж не такой. Я хотел по шею зайти и на этой глубине поплавать, чтоб охладиться. Так почему ж нельзя?
 – А ты слушал бы дальше, а не старших перебивал! – осадила его бабушка, а затем продолжила, – Антон с тех пор сам не свой был, всё ходил по деревне с утра до ночи, места себе не находил. А потом в полицию сдался, говорит, в камеру меня посадите, мол, большой преступник, в убийстве повинен и в хулиганстве. Его насилу успокоили, валерьяной отпоили и заставили по порядку и без нервов рассказать. Он и признался, что всё из-за него, он их компанией управлял, ради поживы и личного удовольствия. Деньги тратил на всякие увеселения, а Паша с Серёжей слушались его, поскольку он был сильнее и даром хорошо говорить не обделён. И купаться он предложил, они умерли, а Антон выжил. Говорили, что совесть его заела, но нет, в другом дело было, потому признался. Запуганный до смерти, постоянно озирался. Его уж везти в город хотели, в суд на него родители жертв подали, но… он каким-то образом пропал. Был и не стало за пару минут. Уж что тут началось! Вавилонское столпотворение – не меньше. Тут, следы заметили мокрые, к озеру вели, будто тащился кто-то, аки слизняк большой. Потом, на том крутом берегу, где крест сейчас, на ветке лоскут нашли. По официальной версии его совесть измучила и он сам утопился. Но версия эта не объясняет следов, а потому в рапорте о них умолчали. Все знают, но не все говорят, что это за Антоном его дружки пришли, не упокоились с миром и отомстить решили. С тех пор они на озере хулиганят: одинокого рыбака запугают, пловца за ногу схватят и потащат, попробуй-ка выплыть. Вот потому и не плавают там, а за рыбой по двое как минимум ходят. Бедные ребята, ох как по ним родители убивались, так Пашину бабушку, Дуняшу мою, удар хватил!
 Сначала она тратила все силы свои на спокойный рассказ, но чем ближе к концу подходил он, тем сильнее слышалась в голосе горечь, проистекающая из не затянувшейся раны, гноящейся глубоко внутри и забытой, но стоит снова начать ковырять её, как боль возвращалась с новой силой. На полатях завозился дед, который считался всеми спящим, но таковым не являлся. Он спрыгнул и молча развернул свою деятельность, без метаний и суеты.
 На столе теперь стоял самовар, а в заварочном чайнике пахли мята и Иван-чай. Вода вскипела, бабушка собиралась встать и начать хозяйничать, но дед быстрее провернул краник и залил листья водой.
 – Душа моя, сиди уж.
 Дед разлил чай по кружкам, разбавляя кипятком из самовара. Он следил, чтобы бабушка не суетилась и пила из кружки успокаивающий отвар, придерживая её за локоть, уверенный взгляд его был мягок, и всё его присутствие олицетворяло в нём толстую, мощную стену, на которую можно опереться. И Глеб, уставившись в свою кружку взглядом, и не желая смотреть на них, задумался. Ему припомнились все семейные сцены дома, крики, споры, ругань, и он поморщился. Поему в у него, с мамой и папой, не может быть также? Из-за чего они вечно ссорятся? Может, в этом виноват сам Глеб? Да, наверняка это так, ведь отец совершенно не обращает на него внимания. Может, в криках «ты мне всю жизнь испортила» имеется ввиду его рождение? Глеб подумал, и решил, что это так. И он сам готов был заплакать. Но держался. Только уголки губ, с дрожанием, опустились.
 – Я никого не оправдываю, но у него есть причина так поступать. Наверное, после такой ситуации и я бы не простил, – сказал дед, поняв, что происходит в голове мальчика.
 Глеб с удивлением поднял глаза и уставился на него, с удивлением, пробившего свои любопытные ростки сквозь слой печали и неприятных мыслей. Мальчик хотел спросить, но дед положил свою ладонь с заскорузлыми пальцами и взъерошил отросшие пряди волос, прерывая на полуслове, дыхание на мгновение замерло от этого жеста.
 – Мы изначально были против того, чтобы Вика уезжала, но насильно держать не стали, вдруг в городе ей повезёт? И ей повезло… а потом нет. У неё же душа нараспашку, верит любому, кто выглядит доброжелательно. Но это тебе они должны рассказать, родители, это их история, боюсь, мы и сами знаем её только со слов.
 – А потом они снова оказались в ПГТ, – начала бабушка, уже напившись чаю и немного успокоившись.
 – Да, что оттуда уходит, туда же и возвращается, а если нет… те, кто уедут, всё равно имеют на себе след Леса. Уехали мы, но попали в сети твои родители и ты сам. Порочный круг! Мы сами из него с трудом вырвались.
 Глеба это заинтересовало. Он и не подозревал, насколько мощна власть Леса, охватывающая и не проходящая у любого, побывавшего там, но так слаба, что есть способы её сбросить. А что, если есть возможность навсегда избавиться от ужасов, пережитых им и остаться жить в деревне, проникнувшись простым, но понятным счастьем? Он бы ею воспользовался. Ребёнок, уставший бояться и подчиняться, даже дома не имеющий защиты и помощи, хочет спокойствия. И это нормально.
 – И как вырваться из этого круга?
 – Уверуй в другого Бога и живи по его правилам, как святой и праведник, будь добр и терпелив, не злословь. Исполняй обряды, уважай традиции. И когда сделаешься верующим другой религии, тогда тенета старой ослабнут и пропадут совсем. Нужно лишь время и твой труд, – отозвалась бабушка.
 Глеб понял это и с того дня начал усердно трудиться, пытаясь изменить себя и стать воистину хорошим человеком. Он извинился перед ребятами и честно признался, что вёл себя так, испуганный от перспективы быть не признанным в новом коллективе. Со временем и с трудами самого Глеба, его приняли как своего. Его ум вкупе с приобретённой скромностью, трудолюбием, вызывал уважение. Конечно, много раз приходилось ему наступать себе же на горло, прощать через силу, сдерживать желание принести человека в жертву Лесу, но он старался с попеременным успехом. Старики обрадовались новым рукам в доме, к тому же, молодым и энергичным, Глеб стал хорошим помощником. Благодаря новым впечатлениям, краски старых начали медленно тускнеть. Лишь изредка возвращались они в кошмарах взбудораженного чем-то разума, и тут же загонялись вглубь души. В первый раз за всю свою жизнь Глеб чувствовал себя счастливым и спокойным.
 Так, день за днём, несколько лет пролетели незаметно. Сердобольные соседки и прочие знакомцы, то и дело ахали и приговаривали: «Как же чужие дети быстро растут». И они были правы. Глеб вытянулся в росте, на шее выделился выступ адамова яблока, голос понизился, над губой пробилась первая, мягкая и редкая растительность. Длинные конечности, как и живот, почти не имели жира, но были крепки, как канаты – свойство худых, но тренированных людей.
 Он многому выучился. От бабушки: вкусно готовить, отличать ядовитые грибы от съедобных, а когда тёмными, холодными зимними вечерами, ему стало совсем скучно, то взял в руки пяльцы. От дедушки: всем премудростям рыбалки, кто, когда и на что клюёт, научился чинить множество вещей и делать их своими руками. А с ребятами он просто веселился, бегал по округе, воровал яблоки с веток, свешивающихся через забор, ловил ящериц в овраге, стоил шалаши, и, всё же, получил причитающееся ему детство. Ужасы прошлого почти не донимали его, а служили мотивацией для предотвращения регресса. Тем не менее, они, с того дня, не говорили о ПГТ и о Лесе.
 Лето, сухое и раскалённое, тянулось невыносимо жаркими днями. Глеб постоянно бегал к колодцу с ведром воды, набирал её, студёную и ключевую, пил сам, а потом поливал овощи. Старики боялись, что посевы в этом годы все иссохнут, что у них, что в округе, а значит, цена на продукты возрастёт. Подорожают злаки, а следом мука с хлебом, дальше же, учитывая, чем кормится скот, встанет в копеечку молоко с мясом. Обычное дело в подобные года, но оттого они не становятся приятнее. Лишь добавляют они седых волос старикам, имеющим и без того скудные сбережения, маленькую пенсию.
 Глеб задремал на кушетке, выставляемой в сени для прохладного и мирного сна в раскалённые полдни. Не то что бы он хотел заснуть, наоборот, был занят делом, но книга сморила его, а сейчас мерно вздымалась и опадала вместе с его грудью. Муха с визжащим жужжанием истерично билась о стекло, желая выбраться, ласточки летали низко, у самой крыши дома, пища и пересвистываясь. Глеб встрепенулся, книга упала с груди, когда он приподнялся на локтях, мутным взглядом обвёл он знакомое пространство. Дневной сон сладостен, как мёд, но не насыщает организма, голова из-за него становится тяжёлой, тело неуклюжим и непослушным, мысли с большим трудом ворочаются в голове, как валуны. И, если бы не единый порыв его тела и подсознания, подросток бы просто лёг обратно, переворачиваясь на другой бок и утопая в мягкой постели. Но Глеб встал, рукой провёл по совсем растрепавшимся волосам, и вышел.
 Подросток прошёл пару километров по просёлочной дороге, пыль поднималась от его шагов, вздымаясь около мысков кроссовок и вихрясь около пяток. По правую руку раскинулось поле, где коричневой кромкой подернулись молодые побеги, став ломкими и рассыпаясь в пальцах. По левую руку стояла реденький лес, который можно пройти насквозь и оказаться на другом, точно таком же поле. Небо затянулось грузными тучами, вес которых тянул земле, низко летел этот эскадрон. Глебу хотелось поднять руку, сорвать с неба облако, скрутить его, как тряпку, и выжать в какой-нибудь таз, отпуская на волю белую и лёгкую вату. Проделать так со всеми ними, чтобы не загораживали высокое, ясное небо, и не ограничивали тесными рамками окружавший его простор. Порыв ветра, вместо горячего воздуха, которым обдавал он всё лето, растрепал волосы и лизнул неприкрытую кожу прохладой. Всё вокруг стало на несколько тонов темнее. Упала первая, крупная капля дождя, образовав на дороге пылевой фонтанчик, а затем, впитавшись, оставив после себя влажный кратер. После первого разведывательного удара, остальные тучи тоже поспешили избавить себя от влаги.
 Глеб, до того застывший, побежал. Капли ударялись и стучали по его медной коже или впитывались в одежду и волосы. Дождь зарядил стеной, так, что всё, дальше десяти метров, становилось подёрнуто белёсой дымкой. Подросток бежал, чувствуя, как напитывается и разбухает дорога под его ногами, как собираются лужи, и как он шлёпает по ним. На икрах появлялись грязевые брызги, но тут же смывались ливнем. Глеб промок насквозь, несколько раз падал и совершенно испачкался в грязи. Он клял себя за непонятное наваждение полуденного сна, из-за которого сейчас чувствовал себя так погано. Окончательно выдохнувшись, он пошёл. «Я всё равно не могу повлиять на дождь, так изменю отношение к нему,» – подумал Глеб, сунув руки в карманы. И он шёл барином, наблюдая, каждая ли травинка и листок должным образом напитались водой. Небо пронзил всполох, а чуть погодя грянул гром. Теперь стало ясно, что это был не просто ливень, а самая настоящая летняя гроза.
 Когда Глеб доплёлся до дома, то тут же оказался переодетым в сухую одежду, прогретую на печке, укутанным в одеяло и сидящим ближе всего к раскалённой каменной кладке, в руках у него оказалась кружка чая с мёдом. Он сам не понял, когда это успело произойти, в какой момент из мокрого холода улицы оказался в сухом тепле. Но Глеб был рад.
 В преддверии грозы весь мир замирает, оставаясь меланхоличной тишине, неподвижно сверкает на солнце, как застывший в янтаре. Но после затишья всегда наступает буря. Так и в жизни Глеба, после нескольких лет спокойствия, должен был раздастся гром и стереть всё прежнее очарование.