Триединство 1ч. глава 4. Возвращение

Дожди начали лить чаще, орошая землю влагой, правда, уже не с такой мощной силой разгульной стихии. В калитку громко стучали и кликали хозяйку дома. Бабушки и дедушки в ту пору не было, они сидели в гостях, и, поскольку Глеб не был любителем таких мероприятий, то остался дома. Он со вздохом поднялся с кушетки, на которой расположился для чтения, накинул кофту и вышёл. Моросило. Подросток подошёл к калитке и оказался лицом к лицу с Нюрой – местной почтальоншей, разъезжающей на скрипучем велосипеде по округе. Она выглядела моложе своих лет, суставы её не болели, что все дружно списывали на физическую активность, а сама Нюра – на простое и смешливое отношение к жизни.
 – О, Глеб, а где бабка твоя? Я ей такого привезла! – сказала она, жестикулируя рукой, держащей скрученную в плотную трубку газету и пару запечатанных писем.
 – Сплетен? – со скрытой язвительностью спросил он, заметив её возбуждение, проявлявшееся обычно в моменты разбалтывания чужих секретов.
  Нюра замолчала и переедала ему почту, надавила на педаль, которая, с надсадным визгом, похожим не предсмертный крик, провернулась вниз. Со скрежетом уехала она, пока капли мороси ударялись по её дождевику. Глеб сунул бумаги под кофту, чтобы те не промокли, и вернулся в дом. Он подошёл к столу и положил на него всё принесённое, мысленно отмечая газету, счёт за электроэнергию и письмо, любопытствуя, он глянул на строчку с адресантом и увидел там имя своей матери. Они с бабушкой уже обменивались подобными письмами, чтобы Виктория могла знать о состоянии своего сына, и Глеб уже хотел отложить листы, несущие обмен любезностями и несущественной информации, но всё же решил его вскрыть. Иногда на него нападала не проходящая тоска, сосущая в груди, он скучал по маме, периодически вспоминал и Кешу, котором не смог найти в деревне замену.
 Слабый клей быстро поддался, охотно отдавая тайну личной переписки не в те руки. Глеб с замиранием сердце глядел на почерк милой сердцу руки, на мелкие, тонкие буквы, на наклонность их, и настолько он пристально вглядывался в них, что не понимал скрытого за ними смысла, перечитывая раз за разом. Мозг отказался складывать буквы в слова, рассматривая исписанный лист, как картину – так чувствительный человек готов упасть на колени перед произведениями искусства.  Но, переборов внезапное умиление и букет сентиментальных настроений, расцветших в его душе, подросток всё же вдумался в содержание, и в груди у него всё надорвалось. Он кинулся к ящику, выудил толстую синюю тетрадь с надписью «мои дела», сдул с неё пыль, залез на полати и начал судорожно перечитывать. Шальная слеза упала на линованный лист, размывая буквы. История за историей, Глеб перечитывал свою жизнь, уместившуюся в ворохе датированных записей: слухов, преданий, рассказов перед сном и местных традиций, ситуаций, с ним непосредственно произошедших.
 Лес. Ничего не вызвало в его жизни больше противоречий и вопросов, чем он. Хотелось жить обычным человеком, имея на то полное право, как и любой, родившейся на этой земле. Но, с другой стороны, он бы уже не был тем же самым Глебом, каким стал, и подросток был не готов расстаться с собой настоящим, со своими воспоминаниями. Он бы не дал такого мощного противодействия, не шёл бы с таким рвением ко всему, что считал праведным, если бы не был подвергнут такому воздействию. Пред ним снова лежали прежние вопросы, резко выдернутые на свет после долгого пребывания на антресолях сознания, они сжались в агонии, обожженные от внезапного жара внимания. Глеб лёг на один бок, закрыл глаза, перевернулся, лёг на спину, вновь открыл тетрадь, пробежав по паре строчек глазами, а потом снова отбросил её в сторону – не находил себе места, скакали мысли, и он тоже не мог задержаться на месте. Что же вызвало этот шквал? В письме было написано, что через пару недель он вернётся обратно.
 Жить по деревенским принципам не оставалось возможности, безбрежному, тягучему и сладкому спокойствию пришёл конец. К прежним же возвращаться и не хотелось, они ему больше не импонировали. Управлять своим умом и исправлять то общество и принципы подросток больше не хотел – не видел смысла переливать из пустого в порожнее. От мысли смешаться с толпой, жить как они и довольствоваться малым, простым счастьем вместе со всеми, его подташнивало. Ни один из прежних сценариев ему не подходил, поэтому нужно было выдумать новый, проникнуться и жить им.
 Подросток перевернулся на живот и глядел с высоты печи, ни за что не цепляясь взглядом, лениво и задумчиво созерцал. Мысленно он перечислял вещи, попадавшиеся на глаза, устав думать натужно и по-настоящему, и занимая свой мозг жвачкой. В его памяти составлялся каталог вещей, коих он не увидит через какие-то пару недель. То, что успело стать привычным, приобрело новую прелесть. Лёгкие, полупрозрачные занавески на окнах, стали воздушны, скромны, красивы, как фата невесты, а то, что они не спасали от первых утренних лучей, бьющих в глаза, отходило в сторону. Массивный стол перестал быть неудобным и тяжёлым при его перемещении, а стал залогом устойчивости, как якорь, в море мелких безделушек. Статуэтки, фигурки, фарфоровая посуда больше не раздражающие сборщики пыли, которые муторно отчищать, а уютное и привычное заполнение пространства. Горластый петух во дворе – не злящий будильник, который хочется пустить в суп – первое напоминание о своем хозяйстве.
 Взгляд упал на учебники, стопкой лежащие и дожидающиеся своего возвращения в сентябре. Он машинально прочитал названия: русский язык, физика, химия, литература, история, алгебра… история! Точно! Он ведь никогда не расспрашивал бабушку о предках. Кто они были? Как попали в ПГТ? Может, их жизни натолкнут его на идею, по каким принципам жить дальше? Глеб где-то и когда-то слышал, что, зная прошлое, можно угадать будущее. Или что-то близкое к этому… а может, и не то совсем. Главное, что он снова ухватился за возможность, и лицо его сияло. Этой краткой вспышкой мысли и энтузиазма, он на миг разогнал тучи, собравшиеся от грусти расставания – он прокручивал эту идею, и с каждым разом она зажигалась всё тусклее, правда, не успела совсем перегореть. Дверь открылась.
 Глеб спрыгнул и подошёл к пришедшим, затем, с участливым видом расспросил, как дела у бабы Нади, каковы известия о её сыне, уехавшем в колледж, и, как бы между делом, с незатейливым видом огорошил их новостью. Он продолжил болтать попусту, отмечая, как на одухотворённых лицах проявляется удивление и озабоченность. Приподнятые брови сдвинулись к переносице, углубляя морщины, зубы, то и дело проглядывающие в улыбчивом разговоре, спрятались за губы, которые немного напряглись.
 – Уезжаешь? – переспросил дед, который терпеть не мог переспрашивать.
 – Да, письмецо-то в его руках поди от Вики, да и гляди, у него глаза на мокром месте, – вперёд Глеба ответила бабушка, с грустью и нехотя подтверждая известие.
 Глеб смолчал. Он, с некоторым удивлением и нежеланием признал, что действительно не выпустил исписанные строки из своих рук. Покрасневшие нижние веки делали его вид болезненным и жалким, воспоминания, жестокие и страшные, тёплые и дружеские, прибили его к земле, как ливень пригибает траву. Только сейчас, анализируя себя через бабушку, отмечая реакцию стариков, Глеб понял, насколько сильно у него щемит в груди. Снова он выброшен на перепутье и чувствует себя как щенок, отвергнутый хозяевами. Подросток чувствовал, как к глазам подступали слёзы, ком в горле, но сдержал их, сунув глубоко внутрь себя – ему вспомнился отец, его замечания на счёт слабости. Он насилу улыбнулся и ответил после долгого молчания: «Да, через неделю поеду». Голос его подрагивал и был неровен, отражая эмоции, подспудная горечь грозилась вырваться. Дед потрепал его по плечу, и, шаркая потрёпанными истасканными тапочками, направил всех к столу.
 – Ну, неделя так неделя! Мы уж так вместе насидимся-наобщаемся, что тошно друг от друга станет! Да так, что провожать с облегчением и радостью будем! – храбрясь, в манере, больше подходящей для молодого удальца, с жаром ответил он.
 Дед не солгал, они втроём жадно проводили время в компании друг друга, вместе прогуливались, работали на огороде, и даже съездили на рыбалку, даже бабушка, не любившая это, поехала с ними. Так прошло пять дней, но, как говорится, перед смертью не надышишься. Чем ближе был день отъезда, тем беспокойнее ёрзал Глеб, стараясь застать бабушку одну, чтобы подробно её допросить. Такая возможность появилась на шестой день.
 Глеб наблюдал, как пухлые руки месят мягкое, податливое тесто, как оно липнет, а потом тут же оказывается присыпано мукой, как пропадают в нем пальцы, уходя в тёплую массу. От запаха дрожжей раздражается нос, а до слуха доносится потрёскивание дров, выгоревших до углей. Он выждал, когда будущий пирог окажется внутри печи, и заговорил, не успела бабушка оттряхнуть побелевшие руки.
 – Бабушка, а расскажи, кто твои родители, кто у нас в роду есть вообще? Как в ПГТ оказались они?.. Я хочу знать всё о родственниках. О прошлом.
 Она вздохнула, подошла к шкафу, пошарив рукой на самых высоких полках, пока не достала толстый фотоальбом.
 – Давно это было. Уж глубже не знаю, да и нет в рассказах, но на столетие назад – да. В крестьянской семье родилась девчушка – востроногая, хохотунья, дело в её руках так и спорилось. И шить, и вязать, и вышивать – проще сказать, чего она делать не умела! И всё так просто и естественно, будто и усилий не стоит. Как покос, так голос её соловьем заливается. Однажды, она сильно заболела, и угасла, как свечка. Уж бог знает, как её выходили, главное, что жива осталась, но сама она истончилась. Калекой стала: окривела, хромать начала, на один бок перекосилась вся. А слепым глазом всё равно будто видела, и на кого она им пристально глянет, у того беда в доме будет. Поговаривали, что бабка, девушку выходившая, душу нечистому продала, к больным без надежды ходит и услуги предлагает. Долго бабка с девушкой общалась полумёртвой, надрывный шёпот слушала, а вроде о чем-то и сговорились: девушка через пару дней на поправку пошла. Только окосела – видимо, душу-то продать не захотела, на что-то другое жизнь обменяла. «Неспроста это всё» – говорили люди, и стороной обеих обходили. На девушку раньше многие свой глаз положили, а как беда, так все врозь. Осталась она старой девой, «вековухой» называли. Из дому в пристройку жить выгнали, самим уж страшно стало, кабы беда не произошла, только зимой, в уголок, пускали её в самые лютые морозы. А она, в своей комнатушке-складике, сидела и по целым дням рукодельничала – приданное всё готовила, да шептала что-то под нос. Смеялись над ней, у родных спрашивали, кого ж она ждёт, но всё не при девушке – боялись её. «Чёрен мой жених, да я в белом и расшитом буду,» – приговаривала она, если всё же слышала нападки.
  Часто девушка в церковь ходила, но не клала поклоны, не прикладывалась к иконам, от окропления водой укромно пряталась в уголке, и только пристально глядела на попа, сощурив здоровый глаз. Никто не видел, но под повязанным платком в ушах её была набита ткань. Проповедей, молитв не слышала она, лишь шевелила губами, как бы повторяя. Поп чуял неладное, не смотрел в тот угол с убогой, ругал себя за такие мысли в сторону калеки, но отделаться от неприятного чувства не мог, как не мог и прогнать девушку. Чем более искренние и красноречивее становились его речи, тем глубже становилось пятно чернил, сгущающееся в его груди. Связано ли это со следующими событиями, выяснить не удалось, но знаешь, Глеб, в народе всё решили. Дом вспыхнул, унеся жизнь и попа, и попадьи, и поповских детей.
 Девушку тогда окончательно выгнали из дома, а вещи расшитые продать попытались, да не взял никто, так её с сундуком приданного и отправили на улицу. Она и пошла к старухе, которая её излечила, с тех пор их дома ещё сильнее чурались. Говорят, если ведьма не успеет все свои тайны передать, то умрёт в жуткой и долгой агонии. Так бабка девушку в ученицы и взяла, всё рассказала, всему научила, а потом и померла спокойно. Хоть и опасались, но от безысходности звали к больным – в травах она разбиралась, но чуть завидит, что человек при смерти и готов на всё – тут же на ухо что-то шепчет, торгуется. Был даже случай, что жена на что-то сторговалась, чтобы мужа вылечить: единственным кормильцем и мужчиной в семье был, что поделать! Так её и терпели, а  перед сном проверяли, надёжно ли заперто, ни на что не откликались и делали вид, что спали, если слышали странные звуки за окном.
 Через год приехал новым поп, вдовый, седина тронула его бороду, плешь выбрила не слишком много волос на макушке – он не мог похвастаться молодостью, но и стариком точно не был. Твёрдой и деятельной рукой согнал разбрёдшуюся паству, наблюдал и проповедовал. Только к девушке подхода найти не мог, всё так же она не ходила на службы, и продолжала колдовать. И думал поп, как направить на путь истинный тех, кто вместо последнего причастия выбирал убогую ведьму, которая обещала выздоровление каждому, кто к ней обратиться. Он видел, как, вся скосившаяся на один бок, хромает она в сторону леса или поля, для сбора трав, а, может, и для своих обрядов. Пытался приструнить народ, но ничего не вышло, дьявольское выздоровление им казалось лучше, чем праведная смерть.
 Бабушка помолчала, её голос немного понизился от долгого, размеренного говорения. Она отпила чаю, который успела заварить, пока рассказывала историю. Объясняя события прошлого, старушка щурила глаза, будто воспоминания яркими картинками вспыхивали в её сознании. История, которую она услышала ещё маленькой девочкой от мамы, долго занимала её детский разум, заполняя пробелы в рассказе художественными неточностями, которые фрагментарно наполняли её сны, становись сюжетами для игр. Теперь, когда она воспроизводила её, лёгкая улыбка тронула сухие губы, но не от самой истории, которая была неприятной и трагичной, нет, из глубины всплывали воспоминания, милые каждому человеческому сердцу: заботливость матери, вкус блюда вполне тривиального, но больше никем неповторимого даже по идентичному рецепту, тот запах, витавший в доме, и безвозвратно ушедший – вот сцены, всплывавшие в её голове при рассказе. Пирог поспел, и бабушка вынула его из печи ухватом, поставив остывать на подоконник. Он дразнил нос своим аппетитным запахом, как только недавно щекотало обоняние дрожжевое тесто. Бабушка напилась чаю, и, вздохнувши, продолжила говорить.
 – Поскольку через народ ему действовать не удалось, он решил пойти в прямое наступление, поговорив лично. Уж сам он до такого додумался или с чьей помощью – неизвестно. Поп пошёл уверенными шагами, а не мягкой поступью священника, ожидая встретить сопротивление, но, к его удивлению, наткнулся только на сотрудничество. Она пригасила его в дом и смиренно объяснилась: «Я девушка больная, по лесам да по полям за травами хожу, чтоб только боль усмирить, других послать не могу – перепутают травы-то. Приглашают в дома меня, потому что бабка, тут жившая далеко до вас, меня лечению обучила, вот и помогаю в меру сил. Люди-то запомни тех, кто выжил, а тех, кто и после лечения умер – позабыли, и вас в заблуждение ввели, моё дело попробовать, а дальше – воля божья! Вот лето сухое придёт, дороги образуются, я и в церковь на службу воскресную ходить буду, а то сейчас совсем тяжко, с моими-то ногами». Девушка говорила кротко, на него не глядя, уставившись в пол, стыдясь такого внимания с его стороны, сконфуженная оттого, что отвлекла такого важного и видного человека от своих дел, принудив его прийти к ней в дом. Она пригласила его столу, сказав, что только сготовила кашу. Поп, отмечая бледность жилища, смекнул, что, заглаживая несуществующую вину, девушка отдаёт последнее, тогда он вежливо отказался, готовясь уйти, но не успел перейти через порог, как сунул ей в руку пару монет, хоть и сам был беден.
 Как обещала, так и явилась, и каждое воскресенье истово молилась, шевеля губами и пытаясь класть поясные поклоны, насколько позволяло ей немощное тело. Насколько ужасно в полном расцвете лет быть заключённым в старушечьем теле! Когда грудь твою распирает от желаний, кровь кипит от переизбытка сил, а ты волочишь ноги, как собака с перебитым хребтом – это пытка наравне с бессмысленным, каторжным и отупляющим трудом. Поп не мог не испытывать жалости, переходящей в желание заботиться и опекать, к этой девушке, она казалась ему пташкой с перебитыми крыльями, а потому он старался ей помогать. И лучшего решения, чем запереть её в клетку под свой пристальный надзор он найти не смог, а потому женился. Дом вдового мужика снова наполнился женским уютом, который разрушает аскетическое жилище, превращая его в родной дом.
 Бабушка снова сделала перерыв от вдохновлённого говорения, облизнув пересохшие губы. Она готовилась к этому рассказу всю жизнь, и, когда ей было не о чем мыслить, снова и снова взвешивала фразы, играла с интонациями, баловалась с метафорами. Особенно полюбилось ей читать словари, чтобы найти редкое в деревенских кругах, но точное слово, метко вставить его в рассказ и больше никогда в жизни не использовать, даже забыть о нём, в отрыве от истории, стараясь не замарать его в грязи повседневной жизни. Бабушка задумчиво отхлебнула остывший чай из чашки, невольно поморщившись, поглядела в окно сквозь полупрозрачные занавески, надувавшиеся от малейшего шёпота ветра.
 Глеб внимательно слушал историю, постепенно выстраивая картину и пытаясь предсказать дальнейший поворот сюжета. Он лишь раздражался от излишней узорчатости речи, желая быстрого изложения сухих фактов, как в учебниках, просто, понятно и без прикрас. Ещё больше его сознание бередили паузы, перерывы, взятые бабушкой, чтобы прочистить горло – всё это напоминало ему сказки перед сном, несерьёзные и имеющие цель усыпить ребёнка, чтобы, наконец, заняться своими делами. А тема была серьёзная: на этот рассказ подросток возлагал надежду на разрешение терзавшего его вопроса. Он суетливо налил бабушке новую чашку горячего чая, а затем разбавил его водой до комфортной температуры, лишь бы не ждать лишние минуты. Глеб внимательно наблюдал за её горлом, как оно ходит вверх-вниз в процессе глотания, как еле заметная влага остаётся вокруг губ после питья, как она тихо причмокивала, смакуя вкус чая, и ждал.
 – Её жених действительно был чёрен в своей поповской рясе, а она была в белом и расшитом платье. С самой свадьбы девушка сменила прежние грубые наряды на приданое, вышитое ей за долгие годы. Через время девушка забеременела, выносив под сердцем мальчишку. Желая окрестить новорождённого сына, поп понёс его в церковь, но поскользнулся на размытой дороге и упал, подвернув ногу, дитя же слегка стукнулось ему о грудь и заревело навзрыд. Мужики, бывшие неподалёку, помогли ему встать и дойти до дома, и, на некоторое время он успокоился. В это время девушка тихо обратила сына в свою веру, а в сердце попа начала вкладывать еле заметные семена еретичества, удобряя их ласковыми речами и невинным видом.
 Долго ли, коротко ли, но спустя время вся семья пропала из деревни. Много об этом судачили, одно предположение чуднее другого было, да до правды за домыслами дело и не дошло.
 Девушка, принеся душу истово верующего, которая, обращённая против веры, становится куда ценнее любой другой, сбросила с себя увечную личину. Снова смогла она ходить не хромая, смотреть обоими глазами, а улыбка, похожая на оскал, больше не опадала на одну сторону. Через множество событий пришлось пройти той семье, повенчанной на чёрном женихе, а ребёнок, между тем, всё рос. Поп, который поздно понял коварство и обман, жертвой которых оказался по собственной милосердной глупости, глубоко раскаялся, но продолжал служить, поскольку иначе не мог. Но в глубине души он вынашивал план, скрывая его ото всех, даже от самого себя, поскольку его помыслы были как на ладони у хозяев и его «жены».
 Окончательно план приобрёл форму совершенно неожиданно, даже спонтанно, до этого быв лишь простым, неясным, но искренним желанием. Проходя сквозь одну из множества деревень на его пути, он услышал обрывок разговора, которым очень заинтересовался. В нескольких верстах, окружённая с трех сторон лесом, а с оставшейся рекой, по весне становящейся болотом и не высыхающей до самой зимы, стояла деревня в десяток домов. Люди там поклонялись Лесу, ни с кем не контактировали, но жить к себе принимали, впрочем, если их божок это разрешит. Отчаявшийся поп, желая спасти не свою прогнившую, а подрастающую и невинную душу, которой уже довелось стать свидетелем грязи, решился на побег. Если в том месте и вправду есть свой бог, то он защитит их от других сил, а если нет, то он зарежет ребенка, а сам падёт от руки Зверя.
 В полдневный зной, когда ни люди, ни нечистые силы не решались на активную деятельность, поп посадил мальчонку на руки и опрометью кинулся вглубь леса, не зная дороги. Он долго блуждал, без единой тропинки, пусть и звериной, по нехоженому и дикому лесу. Со временем птицы замолкли, и наступила полная тишина, не прерываемая даже шелестом листьев, становилось всё прохладнее и темнее, только хруст веток под ногами, громкое дыханье и хныканье мальчика раздражали слух. Но то был шум, воспроизводимый ими же – вокруг всё замерло. Поп не понимал, старый ли хозяин водит его за нос, пугает и выматывает, чтобы потом мучительно убить, или же новый не мог определиться, пускать его в круг своих последователей или нет. Мальчик хотел есть и пить, а потому канючил, дёргая отца за его бороду, но тот не мог ничего поделать и только шикал, в надежде приструнить. Но как можно винить мальчишку, если даже он, взрослый мужчина, сам хотел сесть и разрыдаться о своей судьбе? Но попу стоило быть сильным, не только ради себя, но и ради будущего своего ребёнка.
 Вошёл дед, до этого уходивший в магазин, и, видимо, по пути разговорившийся с кем-то. Он вошёл, не став прервать рассказ, который, по-видимому, слышал множество раз, и был самым главным советником и слушателем. Именно ему было дозволено менять фразы на более благозвучные, простые и точные, критиковать и переделывать. Дед подошёл к подоконнику, учуяв запах пирога, отрезал от него кусок и уселся за стол. Крошки застревали в его седых усах, сочная мясная начинка стекала по его подбородку.
 Глеб нахмурился. Это обычное принятие пищи вдруг стало для него омерзительным, поскольку мешало бабушкиной речи, более того, ей пришлось на пару минут отвлечься, чтобы поприветствовать деда, а потом расспросить, удался ли ей пирог в этот раз или нет. Он почувствовал лёгкую тошноту, хоть и не ел чище, крошки точно так же оставались на его лице, а сочная еда липкой влагой стекала по подбородку, но с каждой секундой промедления Глеб становился всё более нетерпим, особенно к чужим ошибкам и неаккуратности.
 Бабушка замешкалась, собираясь с мыслями, очередное событие сбило её мысли. Она посмотрела в угол на стыке двух стен и потолка, в клубящуюся тень, и перебирала предложение за предложением – так делают некоторые ученики, посредственно выучившие стих, вместо того, чтобы продолжить с места запинки, они начинают заново. Но не слабое знание истории выявила эта заминка, скорее её дотошность и скрупулезность в единственном деле, к которому она отнеслась с полной концентрацией и вниманием к деталям. 
 – Они блуждали несколько дней, каждый съедобный плод, который удавалось найти, поп отдавал мальчишке. Отчаяние постепенно охватывало его, исключая возможность ясно мыслить. Последние силы, капля за каплей, утекали из его тела, он плёлся без цели, усталость и голод валили с ног, а поп всё шёл, держа мальчика на руках, поскольку тот устал. В нос бросился непривычный запах, истощённый мозг обработал его лишь через некоторое время: дым! Где огонь, там и люди! Второе дыхание окрылило его, и он пошёл быстро, но бессмысленно и бесцельно. Сквозь листву не было видно неба, а запах вился равномерно, а потому источника дыма было не найти. Поп остановился и прислушался, ведь запах, пусть и сильный, не мог распространиться слишком далеко, а поселения тихо не живут. Ответом ему была лишь оглушающая тишина, которая в этом Лесу была нормой.
 Поп выдохся снова, на этот раз окончательно. Бессмысленный и глупый рывок истратил остаток сил, он осел наземь, прислонившись спиной к шершавой коре. Он опустил голову, уткнулся лицом к себе в колени и прикрыл глаза, дыхание было тяжёлым, сердце стучало громко, но с трудом набирая силы для нового сокращения, голова кружилась от усталости и голода. Он дышал, а солёный пот капал на землю, оставляя на пыльном лице грязевые канавки. Поп резко откинулся назад, поднял глаза к небу, чтобы с сердечным жаром произнести исповедь, но слова застыл на его запёкшихся губах – зарубка. Он отклонился, сощурился, и, чуть дальше, заметил ещё один шрам на древесной коре. Шатаясь, от ствола к стволу, он слабо перебирал ногами, мальчик трусил рядом, его босые ножки то и дело натыкались на суки и камни, заставляя морщится от неприятных ощущений в ступнях, своими ясными глазами он следил за отцом внимательно – сам уставший и голодный, с любопытством наблюдал, не в силах ещё оценить тяжесть на плечах мужчины. Для него всё это было затянувшейся игрой. Не понимая всего ужаса, он сам нередко становился свидетелем подобной «охоты», где борзыми псами становились мать и отец, а охотником – тёмна тень, которая его забавляла, поскольку не являлась контуром предмета, а жила самостоятельно. Только теперь они поменялись ролями, и мальчик, всегда бывший сторонним наблюдателем, и отец, помогавший загонять добычу, теперь стали объектом охоты. Просто в качестве игры, ведь не станет же мама всерьёз стараться их обидеть? Конечно, нет. Скоро она выйдёт к ним, обласкает мальчика, а потом они вместе пойдут отдыхать.
 Поп шёл, почти не видя куда, уже не идя, а, падая в объятия к каждому дереву на пути, ища опоры, солёный пот попадал в глаза и сильно щипал. Новая надежда, страстное желание жить бурлили и клокотали, волей двигая обессилевшее тело. Лучи света, не сверху, а спереди. Ускориться он не смог, но упорно шёл к просвету, превратившись в сплошное желание, измученный мозг уже не помнил, зачем он это делает, так моль летит на источник света, не понимая зачем, движимая бессознательным порывом всего живого – тянуться к солнцу. Последние шаги, и, сквозь прищур и щёточку ресниц, он увидел мутные пятна – смазавшиеся в пятна очертания домов. Всё существо его обратилось в восприятие, щекотка дыма в носу, чей-то громкий и неразборчивый говор, карикатуры домов за доли секунды дали ему понять, что поп попал куда и хотел. Понял и упал навзничь.
 Именно с этого момента начался наш род, до этого момента сведений никаких нет, да и не важны они. Маленький мальчик стал родоначальником, патриархом нашего древа. Сызмальства понимал он Лес лучше других, передавал его волю, руководил ритуалами и стал самым ярым служителем среди людей. Умирать он тоже пошёл в чащу, где, как говорят, либо стал ещё одним деревом, присоединившись к пантеону, либо продолжил своё священное дело в виде Посланника.
 Бабушка замолчала, и напрасно ждал Глеб, что возобновит она свой рассказ, подросток определённо не был удовлетворен, ему не хватило информации, а любопытство продолжало его донимать, но она молчала.
 – А дальше? – с нетерпением, вызываемым любопытством, спросил он, слегка растягивая слово, как бы давая с него и продолжить.
 – А дальше, – обрубая фразу, заявила она, – дальше и не было ничего особенного. Служили мы Лесу и всё тут, о чём рассказывать тут не знаю, сам часть ритуалов знаешь, видел. Могу только про своего деда рассказать, твоего прапрадеда получается.
 Обычно её шаги легкие, только половицы тихо поскрипывают, но история утомила её, иссушила, только морщины проступили ещё явственнее, и сейчас она ощутимо шагала по полу до шкафа. Привстав на цыпочки, бабушка провела рукой, нашаривая на самом верху нечто, абсолютно ей сейчас необходимое, но на пальцах её осталась одна пыль – не дотянулась. Со вздохом, ибо каждое движение к старости сопровождается звуком, он встал, приставил табурет и залез на него, учитывая лёгкую дрожь в ногах деда, Глеб мог бы обеспокоится за его безопасность, но он знал лучше, а потому его подначивала только неуёмная жажда знать больше. На столе оказался толстый фотоальбом, некогда синий, но выцветший до грязно-серого цвета. При перелистывании бумага хрустела, как жухлые осенние листья, да и выглядела почти так же: неровная, желтоватая поверхность, была явно испытана временем, как и хозяева дома, она каждое лето страдала от влаги и жары, а зимой от лютых трескучих холодов перемежающихся с печной духотой. Глеб заметил, что большая часть фотографий была со времён молодости двух старичков, сидящих перед ним, деревня предстала пред ним свежей, как и юные лица, не видавшей тягот жизни и не истаскавшейся от быта, не истратившейся на мелкие дела. «Впрочем, деревня та же, я просто воспринимаю её по-другому, потому что тут ещё никто не постарел,» – задумчиво и беззвучно, одними губами, пробормотал Глеб. Наконец, пошли листы более нарядные, украшенные лентами, рисунками, в красивых рамочках была фотография, а рядом небольшой текст – то были страницы посвященные предкам. На одной из них бабушка остановилась и приблизила альбом к Глебу.
 С чёрно-белой фотографии на него глядели цепкие, сощуренные глазки, будто рассматривающие его, пока подросток разглядывал блёклую картинку. Нос мощный, с горбинкой, а кончик слегка закруглён вовнутрь, как то бывает у хищных птиц, с одной из которых поспешил сравнить его Глеб: «Ну и коршун!» – мысленно воскликнул он. Но как-либо усмехнуться или иначе показать своё краткое увеселение у него не получилось, пристальный взгляд холодил ему душу и охладил насмешливую улыбку, готовую было сорваться с губ. Маленький и острый подбородок впивался в шею, а волосы клочками обрамляли возрастную проплешину. Мужчине было лет сорок по внешнему виду, но в глазах у него бушевал такой ураган и непокорность, что казалось, будто ему двадцать лет, когда молодость бурно схлёстывается с внешним миром. Проиграл бы он в этой схватке? Глеб не мог дать точного ответа. Во внешности этого человека смешивались как  непоколебимая воля, стойкая натура, так и самое коварное малодушие, в нём виднелись не только лидерские наклонности, но и чувствовался запашок падали, разящий из его коршунской глотки. Выстоял бы своё мнение или же прогнулся и действовал исподволь – всегда этот человек оставался бы на плаву, но вот как триумфальный победитель или лицемерный проигравший – это вопрос другой. Эта порода людей имеет две крайности: быть почитаемой или быть ненавистной, всё разнообразие природы человеческих чувств может лишь стать оттенками этих двух полюсов. Глеб отодвинул от себя альбом, внутренне передёрнувшись от дискомфорта глаз, пронзающих насквозь.
 – Он отказался служить, за что я ему благодарна. Уехать не вышло, но он обеспечил будущее для своих детей, что привело к моему отъезду из этого ужасного места. Но дочери моей… пришлось вернуться. И ты вот-вот уехал, но тоже возвращаешься. Не представляю, насколько ты, должно быть, в отчаянии.
 Только вот бабушка ошиблась, Глеб, ухватившись за совершенно новую нить, вполне естественно вплёл её в гобелен своей жизни, предоставив обширное место и видную позицию. Значит, они всё время были волхвами Леса? Как можно отказаться от такого благословления, и, главное, ради чего? Чтобы прятаться за шторами и стенами, всё равно чувствуя взгляд со стороны деревьев, или бояться произнести лишнее слово, иметь привилегии на хоть какие-то амбиции и надежды? Нет, его прапрадед Герасим злодей, он смалодушничал – что бы не послужило тому причиной – и обрёк своих потомков ползать на брюхе и лобзать землю, в надежде на объедки того, что было им положено до этого. Значит, всё, что происходило с Глебом, было бессмысленным наказанием за события, на которые он бы никак не смог повлиять, какая глупость – заставлять потомков отвечать за проступки предков. Нужно понять, чего Лес хочет, и попытаться вернуть его милость к себе. Почему бабушка говорит об отчаянии от возвращения? Разве плохо вздохнуть свежего воздуха после нескольких лет затхлой темницы, чем её не устраивает вернуть Глеба на его место? Отчаяния нет, но мысли перетекали из одной в другую так быстро, ассоциируясь друг с другом абстрактно, рвано прыгали одна из другой, как бред больного, мечущегося по постели и страдающего от жара. Нужно вновь переделать, переосмыслить, а для того сломать старое. Теперь все его отношения с людьми должны строиться в зависимости от желаний Леса и нужд Глеба, если те не противоречат правилам и законам. Нужно подавить бунтарское желание вырваться из-под гнёта, перенаправить энергию в служение, вновь вернуть благосклонность. «Блудный сын возвращается домой,» – подумал подросток, но его поток мыслей прервали.
 – Кстати, насчёт Вики нашей… скажи честно, – тут дед прервался, видно было, как он вымучивает из себя эти слова, выпуская неприятные мысли наружу, – она ведь плохо живёт, да?..
 Бабушка недовольно посмотрела на него, не успев шикнуть и упросить молчать, своим материнским сердцем она всегда чуяла, что дочери её плохо, но вслух говорить не осмеливалась, особенно она не хотела спрашивать у Глеба и подтверждать свои догадки. Если раньше ей приходилось полагаться на смутные движения в своей душе, то теперь, после ответа Глеба, всё решится окончательно, и то, что она могла загнать в самую глубь и постараться отвлечься, скоро станет неоспоримым фактом. И неизвестно, чего бы она хотела больше: лжи или правды. Её искренняя натура, которая имела счастье находиться рядом с человеком, всегда готовым поддержать, выбирала правду, но старческая усталость, желавшая только покоя, с каждым годов всё громче уповала на успокоительную ложь. И, именно сейчас, бабушка была на грани, уже почти поддавшись желанию, отринуть боль и принять лекарство не потому, что оно помогает и излечивает, а потому, что оно вкусное.
 – Да, – сухо ответил Глеб на вопрос деда, лицо его ожесточилось.
 Бабушка отвела взгляд, ей было грустно и тяжело на душе, знать, как страдает собственная кровь и плоть, но не мочь ничего не изменить – страшная пытка для материнского сердца. Дед тоже поджал губы, напрягся своим жилистым телом, напружинился, как хищник, готовящийся к прыжку, и ударил по столу кулаком так, что всё на нём звякнуло, а из одной чашки выплеснулся чай.
 – Ну, знаете, если бы ты сделала то же, что и она, я, может быть, тоже бы оскотинился! – обратился он отчасти к старушке, но в большей степени в никуда, придавая всему восклицанию риторичность.
 А потому ответом было молчание. Глеб не понял, что дед имел в виду, и только открыл рот, чтобы спросить, как дед встал и со злобой вышел на улицу прогуляться, а бабушка отвернулась с неясной, но отрицательной эмоцией на лице. Видимо, последний день его пребывания в деревне не задался.
 Машина, подъезжающая  к калитке, поднимала за собой пылевой столб. Глеб стоял с вещами, мысленно перечисляя те, что точно положил, ему не хотелось ничего забыть, ибо эти вещи останутся здесь навсегда, как якорь, не дающий старому ему исчезнуть до конца. Призраком прошлого будет любая мелочь, вновь раздражающая нарывы на сердцах стариков, а для него оставленный предмет станет лишним предлогом вспомнить о еретическом прошлом, в котором он отверг Лес. Загрузив набитую сумку в багажник, Глеб обернулся, чтобы распрощаться.
 Бабушка, до того державшая себя в руках, не выдержала и заплакала, она причитала дрожащим голосом, смешивая свою грусть расставания со страхом за будущность Глеба, просила его вернуться, как только тот станет совершеннолетним, чтобы жить с ними. Она обняла подростка, на что тот лишь сухо приобнял её в ответ, оторвал от себя и сделал шаг назад. Глеб сдержанно кивнул деду, развернулся, но одёрнул руку, почти дотронувшись до ручки, обернулся, и ещё раз поглядел на них. Подросток глубоко вздохнул, удовлетворяя себя последней возможностью прочувствовать полевой воздух, где раздольный ветер гуляет свободно и вальяжно, не создавая шума в ветвях и не принося хвойный и лесной дух. Его взгляд был стоячим, замершим в камне и не отражавшем более чувств – он крепился, понимая, что уже не сможет проявить того, что заслуживали эти два старичка. Лишь при повороте головы промелькнула снисходительность, Глеб сел в машину, захлопнув дверь, окончательно ставя точку в этом периоде своей жизни.
 Что сделалось далее с бабушкой описывать неприятно, к тому же, выставлять такого человека, как она, в дурном свете – сущий моветон. Так что ограничимся кратким: в тот день в ней что-то надломилось, и, если потерю Глеба она смогла бы пережить, то его равнодушие переполнило чашу горя, из которой в то сложное и неспокойное время напились все. Не спокойствие мирно разлилось в стареющем теле, в котором мудрость забыла все обиды, а к невзгодам отнеслась по-житейски, а новые два горя захлестнули её. С тех пор, она ходила согбенной старушкой, опираясь на клюку, прежняя энергичная старость исчезла без следа. Дед внутренне радовался, что с ней не сделался удар, и у них до сих пор есть шанс умереть в один день. Он желал, чтобы этот день был поздней весной, когда листья ещё молоды и ярко-зелены, когда ещё пахнет цветением и нет летней удушливости, чтобы, смотря на зарождение новой жизни, отдать свою.
 Но бабушка ошибалась, в то мгновение Глеб был не равнодушен. Во все пару дней, что составлял путь от деревни до ПГТ, он думал. Вытащил свои чувства, направил на них свет, и разглядывал под микроскопом, разрезая, разделяя, препарируя, вертя в разные стороны, чтобы понять их правильность. Имеет ли он право любить этих вероотступников и предателей? Как он должен к ним относится?
 «С одной стороны они слишком много для меня сделали, не было ни единого дня там, когда я не был счастлив, но с другой они отворотили меня от самого главного: Леса. Их заблуждения в итоге привели к тому, что я мог стать еретиком тоже. Они принудили меня деградировать до их уровня, наслаждаться простым и тихим счастьем, как свинья, жрущая жёлуди с дуба, но никогда не поднимающая взгляд на его ствол, листву, а, главное, солнце и небо. У меня отняли возможность выбора, потому что знали, что я выберу стать кем-то большим, чем я сам, слиться с трансцендентным божеством и познать истинное счастье абсолютного знания и силы. Как они могли решить за меня!? Там я был счастлив низменно, а там – буду за гранью познаний и чувств, но, верно, тоже буду счастлив, если это можно так назвать.
 Впрочем, я не могу их за это винить. Мой прапрадед начал это, отказавшись служить, а бабушка с дедушкой воспитывались в среде, уже далёкой от абсолютного преклонения перед Лесом. Но я всё же их обвиню в том, что они, зная об этой истории, не прониклись праведным гневом, как я, не вернулись бы к истокам и единственно правильному порядку, а продолжили жить в невежестве. Вот что мне отвратительно! Самовольное отречение от истины, регресс, встречаемый с радостью и распростёртыми объятиями!
 Имею ли я право их любить и тосковать по тем дням? Думаю, что всё же нет. Но тогда почему я так горюю? Потому что человек. Человек, как и другие, а потому и поступаю, и чувствую, как человек. И моя цель теперь состоит в том, чтобы всё это преодолеть. Продраться сквозь ошибки и свою сущность, возвыситься над остальными, и вернуть благосклонность Леса. Не променял бы я своего родства ни на князей, ни на царей, ни на каких других сильным мира сего, нет, у тех есть власть, деньги чуть не с рождения, но у меня кое-что важнее и ценнее – истина, вот моё богатство!»
 В таком духе, несколько максималистки рассуждал подросток, взвешивая каждую мысль, убеждение и чувство с новым мерилом-лесом, пытаясь убить в себе грусть и тоску, обуревавшие его. По приезде, первым делом, он решил нанести несколько визитов и увидеться со всеми старыми знакомыми и друзьями, чтобы восстановить связи и увидеть, насколько те изменились за несколько лет. Лето ещё длилось, а две недели перед вынужденным сосуществованием в школе были весьма долгим временем, чтобы снова показать себя.