Триединство 1ч. Глава 5. Суд

Осень ещё не стала полноправной хозяйкой над природой, не позолотила листья, не пустила пронизывающие ветра и холодные проливные дожди, по правде сказать, она была совсем неопытна и не до конца поняла свои рабочие обязанности, да и что можно взять со стажёра в первый же его день. В общем, день знаний было жарким, опаляющим и удушливым, как и всё лето, только вот по принуждению шорты и майки, в которых хоть как-то можно было существовать, пришлось заменить на брюки и белые рубашки, впрочем, совсем ненадолго, ибо в той местности ученики к форме относились весьма попустительски. Одного, двоих, троих и даже группу людей можно наказать, но когда что-то начинают делать все, то это становится трудноисполнимо – так переписываются правила. Впрочем, некоторые формальности они всё же соблюдали, например, по праздникам, один из которых был сегодня. День знаний, по признанию родителей является счастливейшим днём в их жизни, поскольку большую часть дня их дети будут заняты и не станут докучать также сильно, как на каникулах, для учителей же и учеников, надевающих вместе с парадной одеждой и радостные улыбки на лица, этот день отнюдь не праздник.
 Глеб стоял хмурый, солнце слепило ему глаза, но не только оттого он сощурил и нахмурил их. Нет, ему ничего не удалось выяснить, все упорно молчат о том, что здесь происходило за время его отъезда. Конечно, подросток мог бы пойти к Антону, и, воспользовавшись правом той странной дружбы выкованной на чердаке, принудить его к ответу, но его гордость воспротивилась этому. За время отсутствия Глеба Антон полностью прибрал к рукам место, до этого занимаемое ими обоими, и, по-видимому, он собирался и дальше узурпировать власть. Это бесило подростка, поскольку его слово теперь значило ничтожно мало, что, впрочем, было вполне закономерным итогом его долгого отсутствия.
 Громкие и пустые слова, пара танцев от третьего класса и чьё-то вокальное выступление, идущие друг за другом скучной чередой, завершились. Он пошёл в сторону школы, как и остальные, и, чтобы избежать потока тел и гомона, шёл самый последний. Подросток поднимался по лестнице на второй этаж, допрашивая с пристрастием Кешу.
 – Ну, слушай, мы же уже много раз говорили, – поправляя очки, съехавшие вниз по вспотевшему носу, сказал он уже с лёгким раздражением в голосе, – и мой ответ тот же: я ничего тебе не скажу. Не нужно тебе знать!
 – Я сам решу, что мне нужно знать, а что нет, информация-то для меня необходимая. Ты мне друг или нет? – спросил он, и, не дождавшись ответа, уверенный, что прекрасно его знает, продолжил, – Вот видишь! Раз друг, так и отвечай, не таи. Это для меня действительно важно, без этой информации я… не смогу ничего добиться!
 Глеб запнулся, не зная, что предложить, как аргумент, а потому решил немного драматизировать, конечно, он мог прожить и, не зная, что здесь случилось. Но он предпочитал конкретность, чем быстрее помёт, что нужно Лесу, как ему услужить, тем быстрее вернёт милость и станет его волхвом. Подросток всегда упоминал дружбу, когда ему что-то требовалось, привык, что Кеша не может ему отказать. При дружбе равноправной, говорить «нет» можно, а иногда и просто необходимо так же, как и говорить горькую правду, высказывать своё мнение. Но Кеша такой роскоши был лишён, ибо их взаимоотношения строились несколько иначе. Глеб спас ему жизнь, а потом начал требовать взамен, не говоря вслух, пожелал, чтобы Кеша всегда исполнял его просьбы, не забыв перед этим упомянуть, что это будет маленькое, чисто дружеское одолжение.
 Кеша на всё это заявление остановился посреди лестницы и уставился на Глеба, он нахмурился и вспылил, несмотря на всё выделанное спокойствие слов, внутри него что-то клокотало и пенилось, что добавляло некоторую едкость и подспудную злость.
 – Друзья?.. Глеб, будь мы друзьями, ты бы не заставлял меня делать то, что мне откровенно неприятно. Я уже много раз повторял тебе, что не хочу вспоминать тот момент, я просто рад, что он закончился! Ты всегда так делаешь, сначала просишь что-то неприятное сделать, а потом взываешь к нашей дружбе – это низко. В дружбе люди, если и не стоят на одной социальной ступеньке, но хоть относятся друг к другу, как равным! А у нас же всё наоборот: мы равны, но ты так не считаешь и пользуешься этим. Я устал терпеть! Я хотел бы с тобой дружить, но ты стал совсем невыносим, понимаешь? Даже воспоминания о приятных моментах уже не могут перевесить твои выходки в настоящее время. Спас мою жизнь? Спасибо, я искренне благодарен, потому что люблю жизнь, именно поэтому я и отказываюсь быть твоим слугой – я не хочу существовать в твоей тени, а хочу полноправно жить. Да, без тебя мне было скучновато, а иногда другие и задирались, но я научился защищаться, приспособился. Не говори, что я неблагодарен, не говори, что как только я научился давать отпор, то позабыл тебя и отбросил – нет! Я бы хотел с тобой дружить, но ты сам не даёшь этому случиться, сам не считаешь меня другом, а только апеллируешь к дружбе, когда это необходимо. На такое я не согласен! Абсолютно нет!
 Кеша, и без того вспотевший от жары, теперь раскраснелся, он активно жестикулировал, высказывая свою точку зрения, но увидел снисходительный взгляд Глеба, который ожидал, когда тот перебеситься, успокоиться и извиниться. «Думаешь, я просто вспылил, но скоро опять вернусь к тебе? Ошибаешься, пока ты такой – точно нет», – подумал Кеша, развернулся и пошёл вниз. С показным спокойствием он дошёл до двери, но тот снисходительный взгляд снова всплыл в его сознании и ожёг достоинство, подросток развернулся, грозно взглянул поверх очков, предупреждающе поднял кулак, а потом, юркнув в дверь, окончательно скрылся из поля зрения.
 Глеб так и остался стоять, удивлённый до крайней степени, задумавшийся. Он поморщился, как делают люди при писке назойливого комара, мешающего заснуть. Потом опомнился, пошёл в класс, механически прослушал всё там сказанное. Подросток очень болезненно воспринимал свои ошибки, а сейчас он попал впросак. Слишком надавил, довёл до края после времени, когда тот был вне его досягаемости, и, в итоге, прогадал, не выдержал человечек. Вместо того чтобы доломаться, вспылил и ушёл. Ещё неприятнее становилось оттого, что Кеша сказал много правды, которую до этого подросток не воспринимал, считая их дружбу вполне нормальной. Ну, конечно, не он же оказывался в минусе, как это можно заметить, если ему-то хорошо! В мрачном расположении духа, который только усиливался от духоты, фонового шума пустых разговоров и глупого смеха, тяжёлого рюкзака за спиной, в котором помещались все книги, на этот год необходимые, начинающейся не понятно от чего головной боли, он вышел из школы. У самых дверей её окликнул девчачий голос, и он обернулся.
 Перед ним стояла девочка лет тринадцати, в сарафане и блузке, но уже без огромного банта на волосах, который так любят вплетать в причёски для детей начальной школы. За спиной её тоже был рюкзак, но не такой раздутый, как у Глеба – часть книг она несла в руках, чтобы было чуть легче для спины и плеч. Подростку сразу бросились в глаза её зубы, кривые, как доски в плохом заборе, впрочем, это не мешало её улыбаться. Глеб, возможно и смог бы назвать эту улыбку красивой, он всегда любил искренний смех, который, по его мнению, красил человека, но она была неискренней, не доходила до глаз, скорее являясь залогом вежливости и показателем доброжелательности. Но тем-то девочка ему и не понравилась. К тому же, с высоты его роста, он прекрасно видел хлопья перхоти в её жиденьких волосах, заплетённых в два колоска, и невольно заострил на этом внимание настолько, что сначала не услышал её слов.
 – Ты ведь Глеб, верно? – переспросила она больше для формальности и «крючка» к знакомству, чем из неуверенности в его личности.
 Он кивнул. Раздражение и злоба, возрастающие соразмерно накатам мигрени, видимо, показались на его лице или жестах, потому что девочка замялась.
 – Ну? – с нажимом начал Глеб, совершенно недовольный тем, что приходиться выпытывать причину разговора у человека, который его же и начал.
 – Ну… – снова замялась она, – ты ведь тот самый Глеб, верно? С которым, как бы это сказать… много чего происходило.
Глеба немного посмешил её выбор слов, а потому, чуть снисходительно, он заверил её:
 – Да, я тот самый Глеб, с которым много чего происходило. Чего тебе?
 – Я здесь не слишком давно, как раз незадолго до твоего отъезда переехала, ну, и, хочу знать про Лес. Мы отсюда больше никуда не переедем… так что, я хочу знать, как здесь жить. Мне уже рассказывали, но делали это плохо, сказали, что ты много знаешь про это вот всё. А тебя, как назло, и нет. А тут слышу, говорят, что ты вернулся, смотрю, и вправду ты. Я хочу знать про всё. Но не только потому, что люблю страшилки… тут ведь по-другому сложно жить, да?
 Подросток внимательно выслушал сбивчивые объяснения, и из них понял несколько вещей. Во-первых, она не местная, от чего он и не вспомнил её сразу же, даже сейчас, после объяснений он смог смутно припомнить её лицо, когда та была чуть моложе. Во-вторых, её семья уехать отсюда попросту не может. Даже для местных было ударом произошедшее в его отсутствие, потому они и молчат, при упоминание же бледнеют, а глаза начинают бегать, а они, только приехавшие, остались. Значит, нет денег или они просто скрываются – Глеб не собирался вдаваться в подробности. А в-третьих, как она сама и призналась, она любит страшилки. В ПГТ можно прожить, зная и основные правила, не вдаваясь в подробности, но девочка хочет углубиться. Её просто интересно послушать жуткие рассказы, которые являются не плодом чужого вымысла, а правдой. Возможно, она и сама желала поучаствовать, стать главным героем. Глеб осёкся, он уже начал свои домыслы, и пустился не в ту степь, а значит, пора заканчивать. Слишком мало фактов, чтобы делать такое количество выводов.
 – Так, это я понял. А мне-то что с этого будет? У меня времени не так уж и много.
 – Ну, я могла бы рассказать тебе то, о чём все молчат, – тут она запнулась, и, думая, что этого недостаточно, сама предложила больше, –  к тому же, я могу платить тебе с карманных денег. Мне дают время от времени.
 Глеба, конечно, больше заинтересовало первое предложение, он готов был согласиться только за него, но девочка сама раньше времени предложила больше, так что, подросток тут же согласился. Она могла бы и сохранить деньги, но дел вести совсем не умела, не смогла понять, что в некоторых ситуациях информация стоит куда больше цифр на бумажке.
 – Хорошо, я согласен. Только ты мне сейчас расскажи, что было, когда я уехал, а деньги потом, когда я уж сам с тобой чем-нибудь поделюсь из интересного.
 Он хитрил, делая вид, что этот рассказ ему не особо-то и нужен, так, простой интерес, а не жизненная необходимость, что он соглашается только за деньги. Глеб рассудил, что ученика иметь совсем не плохо, наоборот, сможет глубже разобраться в ритуалах и желаниях Леса, если рядом будет свежий взгляд. К тому же, информация запоминается и структурируется куда лучше, если её объяснять постороннему человеку. Да и деньги не помешают.
 Девочка просияла, видно, сама не ожидала успеха с первого раза, к тому же с человеком такой репутации, как Глеб. Она видела в нём некую загадочную фигуру, наделённую знаниями и умом, того, с кем считался Антон некоторое время назад.
 – Да, конечно, сейчас! – затараторила она, стараясь ничего не забыть, – после истории со стариками-каннибалами, через некоторое время, трупы умерших родственников стали возвращаться в семьи и жить так, будто ничего и не было. Ну и жуть! Они совсем не понимали, что давно умерли. Ходили и на работу, и в магазины, и просто гуляли, тухлые и вонючие.  Пару лет так было, а потом вернулись на кладбище и всё. Даже непривычно, что всё так закончилось.
 Девочка замолчала, будто рассказывала вещи достаточно простые, чтобы таким кратким описанием полностью тему исчерпать. Глебу этого было совершенно недостаточно.
 – А вели они себя как, трупы-то, точно так же, как и родственники при жизни? Или были отличия? И как это просто взяли и пропали? Что до этого подозрительного происходило? Необычное что-то? – допытывался он с жаром, сдерживая себя, чтобы не отпугнуть её излишней напористостью.
 – Ну, вроде отличались, но не сильно. Так, добрее были, как сахар, рафинированные. В каких-то мелочах были другими, но в целом, не отличались. Только иногда чуть злее становились, все разом, потом уходили куда-то, и снова возвращались, будто ничего и не было. А насчёт странного… ну, ничего, наверное. Только вот Антон ходил хмурый, совсем обозлился, почти на людей кидался. Куда-то на два дня уходил. Потом ещё более хмурый ходил. Когда вернулся – тут же в школу пошёл, выловил Кешу, потом тот тоже хмурый вернулся. И, ну, потом покойники в один день ушли, а после совсем не вернулись. Вот и всё, больше совсем ничего странного не было.
 Ну вот, опять Кеша и Антон. Ни к одному из них он не мог подойти и подробно расспросить, что же на самом деле произошло. С одним из них всё было кончено, дружба и доверие подорваны окончательно, и он в этом виноват. К Антону же он подойти не мог, поскольку внутренне чувствовал, что это будет означать полный отказ Глеба от притязаний на хоть какую-то власть, поскольку пришлось бы ставить себя в уязвимое положение при отсутствии козырей. Эта жизнь в деревне слишком оторвала его от здешнего мира, и он должен был расплатиться сполна за то спокойствие и блаженство, в котором жил. В мрачной задумчивости, Глеб хотел уйти, опомнился, повернул голову и кинул через плечо:
 – Зовут-то тебя как?
 – Полина.
  Он кивнул и пошёл дальше, не обращая внимания, что его новая знакомая пыталась о чём-то спросить – другие мысли роились в его голове. Глеб поднял взгляд и заметил, как три силуэта скользнули в сторону небольшого пустыря с дурной славой, они показались ему знакомыми. Движимый любопытством и корыстными целями, он, конечно, двинулся за ними. Подросток, крадучись, спрятался за кустами, пригнувшись, и стал наблюдать.
 На площадке, отгороженной от непрошенных любопытных взглядов кустарником и пустующим строением, стояло три человека, двое напротив одного. Антон стоял чуть спереди, Саша за его левым плечом, выглядя, как продолжение руки, а не человек, проще говоря, прихвостень, в одиночестве же стоял Кеша. Сразу двое из тех, кто нужен был Глебу.
 – Принёс деньги?
 Этот вопрос камнем рухнул наземь, оставив после себя глухое молчание. Глеб сжал ткань брюк, взбеленившись от увиденного. Антон не мог знать, что между прежними друзьями всё покончено, так что намеренно бросает ему вызов, обдирая Иннокентия до нитки. Но до времени он решил понаблюдать за происходящим, не вылезая из укрытия, поскольку в драке свой авторитет не поднимешь, к тому же, Глеб понимал, что не справится. А, впрочем, не признаваясь самому себе, подросток не захотел помогать, обиженный и оскорблённый, желал, чтобы кто-то отомстил Кеше.
 Иннокентий глядел прямо и твёрдо, ровным голосом отказал, отсвет стёкол очков скрывал глаза от Саши и Антона, но Глеб сбоку ясно видел, как мелко дёргались его зрачки, во внутренней нервозности. Ноздри крупного, мощного носа, раздувались от тяжёлого дыхания, до уха доносилось сопение. Его карманы взбугрились от спрятанных туда рук, сжатых в кулаки. Спокойным тоном, он проговорил, что денег на данный момент не имеет и не уверен, будут ли они вообще. Глеб ощущал собственное сердце бьющимся не в груди, а в висках, голова ухала, с каждой новой волной накатывали цветные круги, он был зол от физической боли и унижений сегодняшнего дня, в шах шумела кровь; ему пришлось насильно заставить себя продолжать сидеть. Антон отвёл свой взгляд, глядя куда-то вниз и вбок, потом снова нехотя посмотрел на оппонента, вздохнул и с ленцой кивнул Саше, чтобы тот действовал. Тот же, в свою очередь, напоминал собаку, которой скомандовали «фас». В два длинных, скорых, гулких шага он оказался перед Кешей и ухватился за накрахмаленный к празднику белый воротник:
 – Что значит «нет»? Говорили же тебе, что раз в месяц будем спрашивать! Что, так трудно, что ли?! – тут он помедлил, будто к нему в голову пришла интересная мысль, – А, я понял, вернулся твой ненаглядный Глеб. Теперь к нему побежишь, да? Думаешь, он поможет, да?
 Кеша держался достойно, не отвечал, давал выговориться, не обращал внимания, как его учила бабушка, но это молчание было воспринято как слабость, и ещё больше раззадорило Сашу. Он, как говорится, дорвался, долго был лишён одного единственно желаемого удовольствия и тут получил его. Его голос повысился, и Глеб отчётливо увидел, как при одном из оскорблений изо рта вырвались множественные мелкие капли слюны, отчётливо видные под солнцем. Кеша продолжал держаться. Антон внимательно разглядывал свои ладони, сжимал их, а потом расслаблял, словно впервые их видел и не до конца понимал их назначения, с любопытством первооткрывателя оглядел бугорки сбитых костяшек, глянул на грубо обрезанные, слегка грязные ногти, осмотрел линии, испещряющие руки внимательно, как гадалка. Он совершенно не обращал внимания на происходящее, по крайней мере, в совершенстве делая вид, что ему всё равно.
 Первым не выдержал Саша, ударив куда-то в районе уха, затем не выдержал Кеша, его владение собой лопнуло, нижняя губка дробно задрожала. Возможно, за время отъезда Глеба, парень сильно вырос и научился противостоять окружающему миру, но два события, требующих от него необыкновенной стойкости и шедшие друг за другом, исчерпали его моральный запас. Он лежал, шаря исцарапанной мелкими камушками и стеклом рукой в поисках слетевших очков, в ушах звенело, во всём его существе была видна дезориентация и детская наивность, чистота, которую тяжело ударить снова. И Саша, занёсший ногу, чтобы пнуть лежачего, помедлил, донельзя смущённый. Затем, чтобы прикрыть это неприятное происшествие, снова схватил Кешу за шиворот, подняв его на ноги. Его было и вправду жалко: открытое, круглое лицо скорчилось в неприятной гримасе, отражающей боль и абсолютную веру в то, что его больше не ударят – так юродивый искренне вверяется своему мучителю, смотря на него открытыми, ясными глазами – он сощурился, пытаясь разглядеть своего мучителя, а в уголках собрались кроткие слезы, закушенная губа закровоточила, испустив аккуратную каплю.
 Глеб почувствовал неприятное напряжение, недалеко стоящее и от боли, и только тогда понял, насколько сильно он всё это время сжимал свою челюсть и руки. Подросток сделал над собой усилие, стараясь расслабиться, по одному высвобождал пальцы из кулака, наблюдая на ладонях белые полумесяцы от ногтей, затем он упёрся языком в нёбо, ощутил неприятную резь в зубах и напряжение в канатах лицевых мышц. В сердцах он хотел рвануться вперёд, но осёкся, правда, поздно, и ветка куста, за которым он прятался, хрустнула. Обругав себя последними словами в своей голове, Глеб спокойно, почти вальяжно, вышел вперёд.
 – Я сокращал здесь путь. И что же я вижу?.. – риторически спросил он с некоторым напором, перенимая инициативу на себя.
 – Это твой друг, – спокойно заметил Антон, его голос был ровен, но в смысле слов чувствовался подспудный вызов.
 Глеб не спешил кивать головой, чтобы подтвердить слова оппонента, скорее, наоборот. Он глянул на лицо Кеши, исказившееся в гримасе, и отметил, как отвратительно, словно у шарпея, собрались у того складки на одутловатом лице, как слёзы вили грязевые разводы на пыльных, от нахождения на земле, хомячьих щеках. Внутренне, подросток поразился, как он мог не замечать подобных черт своего друга раньше, как мог держать возле себя столь безобразное, жалкое существо. Друга ли? Нет, Кеша сам отказался от этой дружбы. Кипучая обида, породившая презрение и злобу, клокотала в груди и вырвалась наружу со словами:
 – Нет, он мне не друг. Он сам отказался, – а потом, чуть помолчав, – я пойду.
  Его гордое шествие сопровождало три взгляда, Глеб чувствовал их в районе хребта, и если два из них он мог проигнорировать, то последний, полный мольбы, боли от предательства и искреннего удивления, казалось, прожигал дыру в спине. На мгновение, это смутило, почти заставило его повернуть назад и помочь, но он переборол это чувство, с нажимом наступив подошвой на мелкий щебень. «Неужели, он способен на такую низость?» – промелькнуло у Кеши в голове.
 Глеб пришёл домой, измученный жарой, источенный чувствами и мыслями, страдающий от мигрени, он упал на свой диван, зарылся лицом в чуть прохладные простыни, и забылся, беспокойно ворочаясь, сбросив подушку, и, наконец, своими движениями измяв простыни до безобразия. Ночью он озяб, проснулся, на ощупь поднял с пола одеяло, и, закутавшись в него почти с головой, снова заснул, на этот раз без сновидений и движения. Лес вдалеке, тихо шуршал желтеющей листвой, гоняя прохладный ветер меж своих ветвей.
 В школе было откровенно скучно, единственный человек, с кем он мог разговаривать с искренним интересом, теперь демонстративно игнорировал факт его существования. Зато Полина всё время цепляла его в коридорах, расспрашивала, не давала прохода, от чего её начали слегка поддразнивать, дружно порешив, что в Глеба она, безусловно, влюблена. Подросток не любил её. Есть люди, носящие наивно-чистый вид, их доверчивость проистекает из неверия, что в мире может существовать что-то плохое; имеющие свет внутри, они полагают, что он также ярко горит в любом человеке, и если им говорить о существовании зла, то они весело засмеются. Есть же люди наивно-глуповатые. Они знают о существовании зла, и даже предполагают, что оно может прятаться за углом, но они искренне не представляют, что нечто нехорошее может произойти именно с ними, а потому доверяют кому попало. Первые проницательны, вторые слепы. И именно к людям глуповатым относилась Полина, чем ещё больше раздражала Глеба. Впрочем, в последнее время, его раздражало почти всё. Особенно уроки географии. 
  Впрочем, Глеб не был против поучать, особенно, получая за это деньги и подобострастный взгляд, который склеивал вместе все крупицы его разбитого самолюбия. С учёным видом знатока, он принимался говорить, пускаясь в пространные темы, разбавляя ими маленькое количество фактов, которые на самом деле имел. Обычно, подросток расхаживал взад-вперед, шагами отмеряя мысль, отбивая дробью запятые и точки, паузы и акценты. А потом начинал примерно так:
 – Что вообще такое Лес? Разве это просто кучка деревьев и зверушек, нет – это целый мир. Цивилизация, я бы сказал. А у каждой цивилизации должна быть своя культура и религия. В мире существовало столько пантеонов и отдельных божеств! Почти каждое самобытное общество придумывало себе объяснение мирозданию: греки, римляне, скандинавы, славяне, азиаты, европейцы, индейцы. Наш Лес – тоже мир, маленький, но сильный, а мы его верноподданные. Лес есть наш Бог. Чем-то мы похожи на предков-язычников, но мы лучше этих многобожников, понимаешь? А чем же лучше, спросишь ты? Наша вера не распыляется между всеми ними, не нужно молиться богу каждого ручейка или листка, наша религия монотеистична. Мы внимательно выслушиваем волю только одного божества! Теперь же, отвечая на твой вопрос, чем же наш Лес лучше, чем, допустим, христианский бог? Наш с нами. Он всегда рядом. Разве ты не чувствуешь взгляда каждого деревца или куста, разве не ощущаешь, какою тяжелою стеной давит окружающий Лес? То-то и оно.
 Глеб распалялся, и, делая вид, что Полина задавала вопросы, отвечал на них, ведя вопросно-ответный монолог в пустоту, ведь девчушка не вдумывалась в эти слова. Для неё были важны только пугающие истории, впрочем, видя его страсть, она заворожено наблюдала, как горящие глаза и активно артикулирующий рот конвейерно выдают ничего не значащие для неё слова. Она разглядывала красивую обёртку у невкусной конфеты, пока не начиналось самое аппетитное: то, ради чего они собирались. Тогда Полина уже не смотрела подростку в рот, отмечая тонкие, пушистые, только начавшие пробиваться усики, она растворялась в историях.
 – Так, например, деревья мы рубим в ограниченных количествах, и то, только те, на которые указывает сам Лес. Всё равно о нас не вспомнят, пока мы не подадим знаков, так что маленькие поставки не важны. Так же, без страха можно заготавливать валежник, на дрова. Если заходить глубже, то следует идти только по зарубкам, на снегу не остаётся следов, да и в траве тропинки не вытаптываются… так что, если потеряешься, то Лес закружит тебя, в жизни не выберешься! Хотя, может и сжалится, кто его знает. Ещё ягоды-грибы собирать можно только три недели в году. Много правил, на самом деле. Хотя, даже если будешь им всем следовать, то всё равно не известно, что Лес сделает, воля божества всю равно выше нашего понимания. Просто с правилами выше шанс, что тот, кто за нами наблюдает, оставит нас в покое, ведь кому нужны ничем непримечательные люди. Не представляю, как тяжело быть стандартным.
 Под конец этих сеансов, Глеб доходил до таких вершин религиозного исступления, что спутано, будто в экстазе, говорил о том, чего Лес хочет на самом деле, в его глазах сверкал опасный огонёк. Тогда Полина, находя оправдания, ретировалась, движимая тайным, глубоким инстинктом избегания странностей, от которого исходит страх перед сумасшедшими и подвергание остракизму всех «необычных» людей. Впрочем, он ей рассказывал и про Владимира Чащобина, и про то, как спас Кешу, и историю про основание деревни, умалчивая, правда, что он потомок основателя и волхва, не преминул в общих чертах упомянуть о стариках-каннибалах, промолчав об их бессмертии. Поэтому, Полина не жаловалась, позволяя чудаку исходиться в своих чудачествах, платила из своих карманных, и даже, по его просьбе, молчала обо всех встречах в старой церквушке.
 Глеб не просто так выбрал это место. Некогда, в эту глушь пыталось пробраться православие: выстроили деревянную церквушку, натащили икон, пригласили попа. И по вполне очевидному исходу, ничего не вышло, число прихожан было неизменно нулевым, а агитационные попытки избавить местных от веры грязной и низменной, привести к истине, лишь ещё больше настроили людей против отца Михаила. Изначально, они были готовы его терпеть, не обращать внимания на попытки склонить их в свою сторону, но поп начал настолько активные, в некотором роде навязчивые действия, что просто не мог быть проигнорирован. С ним не здоровались, не разговаривали, изживали различными способами, пока, наконец, Лес не поставил точку в этом противостоянии. Возможно, если бы священник не совершил такой глупой ошибки, то крест, иконы, охраняли бы покой территории церкви, и был бы у него неприступный бастион, исполняющий функцию религиозного посольства, но поп захотел сад. Он ушел вглубь леса, вырыл молодую яблоньку, и пересадил её к себе, по собственной воле нарушив границу. Через неделю, когда отсутствие священника стало не только очевидным, но и откровенно странным, собрались горожане, изругались в пух, кому же зайти внутрь. Ни один человек не знал, как отреагирует на это Лес, а потому боялся неизвестности. Тогда, один из них предложил хотя бы подойти ближе, не заходя на территорию, попробовать дозваться человека. Двинулись. Но, придя к церквушке, они заметили яблоню, и поняли, откуда она; уже взрослое, изящное деревце блистало молодой красотой, наливая соком, красные, не по сезону созревшие, крупные яблоки. Споров не возникло, в церковь гурьбою ввалились все. Зловоние сгнившего тела вперемешку с ладаном, отсеяло половину желающих посмотреть, воздух внутри был густ и жарок, как кипящий кисель, люди дышали ртом, но даже так чувствовали отвратительный запах. Тело в рясе висело под потолком, повешенное на своих же кишках, червивое, мушиное, тухлое, обескровленное. Вся алая жидкость его организма была вокруг: ею были окроплены алтарь, разбитые и изломанные остатки икон и крестов, священные книги, исполосованные когтями. Посланники постарались. Тело, только по-человечески, сняли и похоронили под яблоней, на мнимой освященной земле, все понимали, что теперь это территория Леса. Глеб прекрасно знал эту историю, и, в первую же встречу пересказал её Полине, которая сначала ужаснулась, а потом изъявила страстное желание встречаться именно здесь. Иногда, подросток долгое время всматривался в потолок, надеясь, что из ниоткуда вновь появится висящая туша, чтобы вновь доказать превосходство Леса над всеми остальными божками. Ему льстила мысль, что он восхваляет Лес на месте его павшего врага, склоняет Полину к вере, пока в выбитое окно заглядывает веточка яблони. Его азарт распалялся всё больше в такой обстановке.
 После очередного сеанса религиозного экстаза, он вернулся к себе в квартиру. Бледный, покрытый испариной, с покрасневшими щеками и нижними веками, с лихорадочным огоньком в глазах, с опасно бегающими зрачками, он попался на глаза матери. Виктория обеспокоено порхнула к нему, как бабочка, прикладывая тыльную сторону ладони к его лбу. Глеб отклонился чуть назад, и обогнул её, чтобы не позволять этому жесту коснуться себя. Он невнятно пробормотал, что с ним всё нормально, и юркнул в комнату, где тут же сел за стол, и начал писать. Синяя, толстая тетрадь наполнилась свежими мыслями, куда более неаккуратного почерка, чем обычно – он торопился, войдя в поток сознания, где все образы и идеи сливались и следовали друг за другом сплошным потоком, вытекая одна из другой, как в бурную реку вливаются маленькие ручейки. Глеб отошёл от своего «я», готов был отбросить прошлое и человечность, лишь бы достичь просветления. Рука писала слова неясными, быстрыми обрывками, загогулинами и волнами, скорее отмечая не слова, а расставляя якоря для восприятия.
 Дверь открылась, стукнувшись о стену.
 – Я чай принесла, попей, а то так совсем разболеешься. Осень давно на дворе, а ты не пойми как ходишь, – мягко пожурила Виктория.
 В голове у Глеба будто бы что-то оборвалось, целая вселенная захлопнулась перед его носом, а в голове была лишь пустота, звенящая, натужная, некомфортная и стоячая тишина. Он захлопнул тетрадь, спрятав её под стопкой других, учебных и совершенно неважных. Подросток резко крутанулся на стуле, глядя в дверной проём с такой интенсивностью, что она становилась осязаемой, неприятно обжигающей сеткой паутины, облепившей лицо и тело Виктории. Та стояла, в одной руке держа кружку с чаем, а в другой небольшую тарелочку с нарезанными яблоками, рука непреднамеренно дрогнула, пару коричневатых капель упали на пол, а лицо слегка побледнело. Пришла её очередь отшатываться, хотя она тут же взяла себя в руки,  сделала вид, будто ничего не пришло её на ум, когда сын резко встал, почти вырвал у неё из рук кружку с тарелкой, а после, ногой захлопнул дверь. Он в ярости снова сел за стол, разглядывая волны синей пасты в тетрадке, но ничего не понимал. Крючки, черточки, обрывки букв и слов – ничего из этого не трогало в его разуме нужных струн, ни образа, ни обрывка мысли не появлялось в его голове. Он почти смог! Правда, снова ничего не вышло. Видимо, Лес до сих пор не простил Глеба. А он, в свою очередь, за сегодняшний случай не простит мать.
 Настал конец осени, а вместе с ней и минусовая температура. За ночь снежок легко припорошил улицы, кустики и деревца, всё вокруг было похоже на выставку гипсовых скульптур, копией самих себя. Антон вышел во двор, оглядываясь по сторонам, будто в первый раз видел всё вокруг, морозный ядрёный воздух с силой защекотал ноздри, вызвав по капельке слёз, растекшихся по самому глазу. Он брёл без цели по ещё нехоженым тропинкам, оставляя за собой вереницу следов. Шёл без цели, до школы оставалась уйма времени, да и идти туда особо-то и не хотелось, но было необходимо. Есть дело. Подросток сел на лавочку в центре, редкие фонари освещали всё вокруг жёлтым, с ржавчиной, цветом. Светало поздно, а смеркалось рано – что за жизнь-то зимой кротовья, всегда в потёмках! Дыхание Антона  ясно виднелось в клубах белёсого, вьющегося пара, на осеннем шарфе начал проявляться иней. Звёзд давно не было видно, небо было темно-синее, но постепенно менялось. Он сидел, глядя на окна администрации, и думал. Сегодня у него запланировано тяжёлое дело, которое Антон откладывал, как мог, отбрасывал даже мысли о нём, но оно было неотвратимо, и сейчас как раз представился случай осуществить его. В голове тяжёлыми валунами ворочались безрадостные мысли. Может, он действительно неправ? И вправду жесток? Кто же будет достаточно умён, чтобы рассудить, и так же порочен, чтобы понять? Кеша умный, но он мягок, добр, впрочем, не слаб, у него есть стержень, потому-то он и не подходит. Этот человек идеалист, и не поверит в необходимые жертвы. Глеб?.. После всех стычек, тихой взаимной борьбы, особенно усилившегося после его возвращения, хватит ли у него смирения пойти? Хватит ли того клея, надёжно скреплявшего их троих после тех часов на чердаке? Но он должен понять, хотя бы немного, пусть и не высказать этого вслух, но понять и прочувствовать состояние души другого. Решено, надо будет просить именно его. Алый рассвет занимался на горизонте, солнце лениво, с опозданием, заступало на свой пост, выкатывалось на небо остывшим блином, совсем перестав греть. Антон встал, оттряхнул штаны непонятно от чего, подышал на замёрзшие руки, и, чтобы отогреться, пошёл дальше бродить по преобразившемуся ПГТ.
 Глеб встал разбитый, он пол ночи пытался вспомнить, до чего же дошёл в момент своего озарения, но не смог, и раздражённый долго ворочался в постели, пытаясь успокоиться и всё же хоть немного поспать. Он умылся, почистил зубы, кинул в рюкзак несколько тетрадей и ушёл, не завтракав. Почему-то плохой сон всегда отбивал у него аппетит. Глеб присутствовал на уроках, но не слушал их, находясь в прострации, ему хотелось просто глядеть в одну точку и не существовать, чтобы не приходилось переходить из кабинета в кабинет, слушать жужжание разговоров или уставших объяснений. Просто отупляющая пустота в голове и разглядывание белой стены, желательно без моргания, чтобы глаза пересохли и ослепли, лишь ради воссоединения устоявшегося тандема темноты и пустоты. Из сомнамбулизма его вырвал хлопок по плечу тяжёлой, мощной руки.
 – Слушай, Глеб, ты после школы свободен?
 Подросток обернулся, глядя на напряжённое, а от того, более острое лицо. Он хотел отказаться, оправдываясь каким-нибудь глупым предлогом, но тонкие, не свойственные Антону эмоции, принудили его замереть, уже хапнув в рот воздуха и изготовившись отвечать. Глеб закрыл рот, и с удивлением, заново разглядывал уже много лет знакомого ему человека.
 Чёрные, жесткие, короткие,  смольные волосы, больше напоминавшие щётку, не скрывали особенностей неровного черепа. Черты лица высечены из гранита: резкими, сколотыми, крупными, будто сделанными второпях неаккуратными частями. Потому и чувства выражал редко, очень уж тяжело ему было приводить этот камень в движение, так не бывает экспрессивной ожившая на ночь горгулья. Сложен он был ладно, мышцы крепки, подогнаны друг другу, как надёжный механизм, и служили исправно. И в этом-то человеке Глеб увидал тонкую смесь чувств! В том, кто не то что выразить – почувствовать не умел все оттенки и тона эмоций! На жёстком, угловатом лице виднелось несколько интенсивных переплетений, отражавшихся в мелких изменениях лицевых мышц. Подросток обмер, поразившись, чужой душевный порыв хлёстко, с щелчком плети, полоснул его, и Глеб лишь неуверенно, отстраненно обронил: «Да».
 – Тогда тебя Саня проводит. Сразу после уроков его найди, – коротко, лишь бы побыстрее отделаться и убежать протараторил Антон.
 Глеб, вырванный из сухого, выжженного бессонницей состояния, ещё долго глядел вслед могучей, удаляющейся спине, только сейчас полностью проснувшись. Он как будто только сейчас протрезвел от пьянящей сонливости и усталости мозга. Тяжело ему было дослушать ещё несколько уроков, он постукивал ногой, порывался уйти, а взгляд метался между настенными часами и окном, время, как назло, текло слишком медленно, в назидание пытаясь научить его смирению и долготерпению. Как только мерный голос учителя перервал визжащий звонок, он побросал учебники в рюкзак и вылетел из класса, первым выхватил из гардероба куртку, и, натягивая её по пути, оказался на крыльце. Там, ссутулившись, стоял худощавого телосложения молодой парень. Его волосы лежали растрёпанно, нестриженной копной обрамляли овальное лицо с греческим носом, от постоянного прищура глаз по уголкам уже залегла небольшая сеточка морщинок. Он коротко кивнул, заметив Глеба, и пошёл. Так и двигались молча, как казалось подростку, в сторону останков целлюлозно-бумажного комбината. И он оказался прав.   
 Мёрзлая коричневого цвета трава проглядывала сквозь тонкий слой снежка, больше похожего на обильный слой пыли. Они вошли в основное здание комбината, и Глеба обдало потоком воспоминаний, ностальгия ударила по глазам, слегка замылив зрение, но он сдержался, не пустив ни единой слезы. Тогда весь мир был до абсурдного прост, у него была компания и хороший друг, не стояли пред ним вопросы мироздания. Но подросток оторвал тоску от сердца, как вредную опухоль – в прошлом он заблуждался, ползал, как слепой котёнок. Нет, не нужно скучать по таким временам!
 Шли они, окружённые мёрзлым кирпичом, пока не оказались у неприметного закутка. Он был обделан и укрыт досками, как маленький домик, среди строительных остатков. Откинув тяжёлую, плотную ткань, служащую вместо двери, Саша зашёл внутрь, за ним юркнул и Глеб. На откуда-то стащенном кресле, как на троне, восседал Антон, по правую его руку  уже сидел Женя, там же поместился и Александр. Напротив них, угрюмый и насупленный, сидел Руслан. Глеб, не зная, куда себя подевать, умостился на куцей табуретке у входа, глядя Антону прямо в лицо.
 – Ну, похоже, все собрались, – начал голос не спеша, с некоторой неохотой, но затем взял себя в руки и продолжил чуть более нейтрально и жестко, – надеюсь, никто не против, что я пригласил сюда своего друга.
 Никто не ответил, лишь покосились на Глеба, его чужеродность в их убежище была очевидной. Изнутри доски были утеплены стекловатой, в углу стояла небольшая, самодельная печурка. В этом домишке, при желании, можно было остаться на ночь, видно, что на него потратилось много сил и времени. Впрочем, они тем и пользовались, часто ночуя, и собираясь здесь, когда требовалось тайное место.
 – Сегодня у нас… трудное решение. Руслан нехорошо поступил. Он, по сути-то, предал нас. Мы копим деньги, на всём экономим, а он потратился на какую-то девку! Скоро из школы выпускаться,  он деньги тратит! И ладно бы уж, свои, нет, наши, общие. Я считаю, что Руслан слишком много на себя взял, подрывает наши шансы уехать. Что вы думаете?
 Саша и Женя молчали, ничего не говоря. Они знали, что это риторический вопрос, и предвидели исход. Всё было обговорено заранее, и спектакль, здесь разыгрываемый, имел номинальных характер. Глеб понял общее настроение, висящее в воздухе, исподволь поглядывал он на Руслана, сжавшего свои руки в кулаки.
 Тот глядел в пол, изнутри закусив губу, волосы закрывали его глаза, он единственный не подозревал о происходящем. Его заманили, пригласив на обычный сбор, лишь для того, чтобы выгнать из группы. Он чувствовал прожигающую злобу, старался глубоко дышать, но неумная обида и предательство не давали ему успокоиться. Руслан поднялся с лавки, выпрямившись во весь рост, обвёл взглядом каждого, особенно задерживаясь на выражении глаз, с силой вырывая раскаяние и сознавая свою правоту. Только Антон принял это со свойственной ему строгостью и холодностью.
 – Я ухожу, – кратко и ёмко прозвучали в воздухе два слова.
 Руслан изо всех сил старался сохранить свою гордость, а потому сообщил об уходе сам, догадываясь, что через пару минут его выгнали бы, за сим, он вылетел из укрытия и почти бегом удалился. Изнутри его сжирали слёзы. Ему было некуда податься, единственные люди, с которыми он обрёл связь, только что предали его, бросили на произвол судьбы за несчастную горсть конфет. Если податься домой, то родители будут бесконечно допрашивать, что же произошло, а ему такая забота опротивела. Они ещё порадуются, что он ушел из «плохой компании», а для него их радость станет злорадством.
 Снег снова падал мелкими былинками, потихоньку смеркалось. Руслан переставлял ноги, делая над собой усилие, без памяти шагая по улице и мечтая где-нибудь упасть. Его поглотило собственное страдание. Предательство стало катализатором и теперь все чувства, подавляемые им, поползли наружу. Сколько обид и несправедливостей пришлось ему снести, сколько раз наступал он себе на горло, и всё ради такого финала. Страдая, люди часто поднимают голову к небу, и Руслан не был исключением. Он подставил своё лицо падающим снежинкам, слизывая их с губ. И, чуть приоткрыв глаза, подросток понял, где стоит, он усмехнулся себе под нос, посмеявшись над своей подсознательной тягой, которая и привела его сюда. Руслан вошёл в подъезд, поднялся на последний, третий, этаж и постучал в квартиру, в которой не раз бывал. И как он мог забыть об этом месте?..
 Ему открыла дверь молодая девушка со светло-русыми волосами, её детские формы успели округлиться, коленки уже давно не были разодраны, хоть и разбитные черты до сих пор игриво проскакивали в её характере. В домашнем платье и тапочках, Люда отступила назад. Её сердце кольнуло, когда она увидела состояние своего друга. Он содрал с себя куртку и шапку, кидая их на пол, с остервенением торопясь, не зная куда. Руслан прошёл к ней в комнату и встал посреди неё, ощутив себя неуместно, смутившись от того, в каком жалком состоянии пришёл к ней, захотел уйти. И только он сделал шаг обратно, как Люда, опомнившись, проследовала за ним и закрыла дверь. Так они и стояли – молча.
 Не произнеся ни звука, они сели на кровать. Руслан наклонился, чтобы прилечь, его обессилевшая душа не желала находиться в вертикальном теле, он желал положить голову рядом с Людой, чтобы быть как можно к ней ближе, но она мягко направила его голову в другое место. Так и молчали они, в пустой комнате, Люда рассеянно перебирала пряди макушки, умостившейся у неё на коленях, а Руслан тихо всхлипывал, окончательно расклеившись. Но девушка его не осуждала, только успокаивала, принимая его чувства. Она не знала точно, что произошло, не могла знать, но если он пришёл к ней в минуту наивысшей слабости, то это говорило ей многое.
 В это время, Антон распустил собрание. Он смотрел, как покидают комбинат Саша и Женя, пряча глаза, не говоря друг с другом, и каждый с тяжёлым камнем на сердце. Они явно чувствовали себя виновато и походили на собак, поджимающих хвосты, но старались храбриться и не показывать.
 – Ну что, понравилось тебе? – поморщившись, заговорил Антон, в его голосе слышались еле заметные нотки вины и сочувствия.
 – Не особо. За что ты так? Не думаю, что это из-за крохи денег, я прав?
 – Он был лишним. С тех пор, как он сблизился с Людой, то стал для нас чужой. Знаешь, мы хотим уехать отсюда подальше. Тут нечего ловить, кроме страха и безысходности. Уехать, получить какое-никакое образование, и больше никогда не возвращаться – вот наша цель, и ради неё я не поскуплюсь на что. Доедем, будем впахивать, как ломовые кони, платить за жильё, учиться. Деньги-то мы вымогаем, чтобы первое время прожить. Понимаешь, то, что взял себе Руслан – это и вправду ничто. Но он не смог бы уехать без Люды, это видно, как ясный день. И будет у нас один лишний рот, квартиру придётся искать больше, да и отдалиться он от нас, ненадёжным будет, понимаешь?.. А пока на ноги не встанем, нужна железная дисциплина, чтобы никому не дать слабину, ведь будет чертовски трудно. Знаешь, вот тебя бы я взял. Я тебя уважаю, ты не представляешь, как сильно. Ты умён, будешь даже полезнее меня. Только вот вбил ты себе в голову какие-то глупости. Лес да Лес, Лес да Лес. Что ты на нём, жениться, что ли, собрался? Не будет от Леса счастья, никому и никогда. Бросай эту глупость,  поехали со мной.
  Глеб внимательно вслушивался в эти слова, теперь ему многое стало яснее. А он-то, грешным делом, подумал, что Антон просто хулиган и раздолбай. Но тут вот как оказывается, лидер, думающий только о благе собственной маленькой группки, готовый ради этого шагать по чужим головам. Но последний слова его разозлили. Что же возомнил о себе этот дурак только потому, что является главным над тремя людьми, одного из которых умудрился потерять.
 – Глупости? Глупости, говоришь!? Да я потомок волхва Леса, мы служили ему, и горя не знали! Моя родословная чище, чем у царей и императоров, и я ни на что бы её не променял. Ты слаб и глуп, а потому бежишь. Ты боишься, потому что ничего не знаешь, а я знаю всё. Вы все жалкие, так, не люди, а грязь из-под ногтей. Ничтожества!..
 Антону попросту надоело слушать этот поток самовосхваления и унижения остальных людей. В раздражении, он с размаху ударил Глеба по скуле, опрокинув его на холодный пол.
 – Я тебя понял, но моё предложение будет в силе до самого нашего отъезда. Кстати, я обещал рассказать… так вот. В тот раз, я пошёл на кладбище, увязавшись за трупами, и нашёл там тот самый идол. Я посоветовался с Кешей, а затем сжёг его.
 Он намеренно опустил все подробности, сухо и с достоинством отвечая на всплеск эмоций. Сунув руки в карманы, с уставшим и угрюмым видом, он ушёл.
 Глеб некоторое время пролежал на ледяном полу, приходя в себя от удара, он был унижен, но гордость и уверенность в своей правоте не давали распознать это чувство, а потому он принял его за отвращение к Антону. Сдерживая лютовавшие внутри чувства, он побрёл домой, держась за разбитую скулу, ещё более утвердившись в своих целях.