Катехизис острова Зулун

На острове Зулун, где морская пена оседала на базальтовых утёсах, а пальмы склонялись к воде, словно моля о прохладе, стоял город Акрибах. Он не был построен, а вырос, как коралловый риф, из глины, соломы и времени. Прибыл сюда Альберт, инквизитор из далёкой империи Терры, в чьих руках были Семь Книг Закона. Его послали проверить, не осквернили ли зулунцы чистоту веры в Единый Свет. Встретил его Кебраман, старейшина племени Лунных Рыбарей, человек с кожей, испещрённой татуировками, и глазами, в которых отражались две луны — одна здешняя, другая нездешняя.
Они сели под Великим Деревом-Памятником, корни которого уходили в пещеры, где, по легенде, прятались первые духи. Переводчица, молчаливая китаянка Ли, сидела между ними. Когда Кебраман говорил долго, она не торопилась — складывала его слова в ладонях, как игральные карты, прежде чем передать.
— Почему вы молитесь? — спросил Альберт, глядя на перья, нанизанные на верёвку, которые Кебраман тихо крутил в руках. — Каков ваш катехизис?
Кебраман улыбнулся.
— Мы молимся, когда ловим рыбу. Мы благодарим море, когда оно отдаёт улов, и мы благодарим его же, когда оно держит рыбу в глубинах. В том же духе мы кланяемся ветру, который шевелит пальмы, и камням, которые помнят шаги наших предков.
— Это идолопоклонство, — мягко, но твёрдо сказал Альберт. — Единый Свет не делится. Он везде и нигде. Ваши молитвы рассыпаются по сотням духов.
Кебраман посмотрел на него.
— А ваша вера — как она? Одна, но не раздвоена ли она на гнев и милость, на грех и благодать? Наш старый миф гласит, что в начале был только Хаос — не пустота, а сплав всех возможностей. Тогда появился Великий Рыбарь. Он закинул удочку в Хаос, и на крючке повисло всё сущее: звёзды, горы, сердца. Но когда он вытащил улов, оказалось, что каждый предмет тянет в свою сторону. Рыбарь разозлился и хотел всё бросить обратно в бездну. Тогда его дочь, Луна-Дщерь, сказала: «Отец, дай им свободу тяготеть. Пусть вращаются, пусть сталкиваются, пусть рождают новые формы. Твоя удочка — не узда, а начало танца». Так появился мир.
Альберт слушал, и его лоб покрылся испариной. Он перебирал в памяти тексты, искал в них подобную притчу — не находил.
— Глупости. Кто создал Рыбаря? Кто дал ему удочку? Вы не знаете сущности Бога.
— Мы знаем её через то, что он сделал, — ответил Кебраман. — Он — Рыбарь, который не перестаёт ловить. Он — и крючок, и леска, и та самая возможность, что шевелится на крючке. А вы? Вы говорите, что он — только Свет. Но свет не может быть один, не имея тени. Мы не отрицаем вашего Света. Мы лишь говорим, что у тени тоже есть дыхание.
— Дыхание? — Альберт рассмеялся. — Вы спутали дух с ветром. Дух — это сущность, нематериальная, вечная. Ваш ветер — просто воздух.
Кебраман поднял руку, и Ли переводила медленно, взвешивая каждое слово.
— У нас есть другая история. О Ветре-Демиурге. Он был один. Ему было скучно. Тогда он вычислил все комбинации своего дыхания и выпустил их в пространство. Из этих комбинаций сложились горы, из них — реки, из них — тела животных, из них — наши мысли. Но когда он увидел, что мысли могут думать о нём, он испугался. Он хотел стереть их. Тогда его мать, Первозданная Глина, сказала: «Сын, ты дал им частицу своего дыхания. Она теперь не твоя. Она — их. Если ты их уничтожишь, ты уничтожишь часть себя». Так Ветер смирился и стал просто ветром — иногда ураганом, иногда дуновением. А мысли — нашими.
— Отвратительно! — вскричал Альберт, вставая. — Вы низводите Бога до природы! Он не может быть глиной и ветром! Он вне природы!
— А вы, — тихо спросил Кебраман, — видели его? Не свет, а его самого?
— Это тайна веры.
— Значит, вы верите в то, чего не знаете. Мы верим в то, что видим: в падающие кокосы, в меняющиеся приливы, в сны, которые приходят из глубины. Ваша вера — как храм с одной дверью. Наша — как океан: входи с любой стороны.
В этот момент из-за Дерева-Памятника вышел старик в изодранной одежде, с глазами, полными странного блеска. Это был Философ, бродяга-одиночка, который годами жил среди племён, собирая мифы. Он сел на корни, не спрашивая разрешения.
— Вы оба говорите о Боге, — сказал он. — Но вы оба уже нарисовали его бороду. Вы оба изобрели образ. А может, он — не образ? Может, он — тот, кто стирает образы? Когда-то я видел храм, где бог изображён безликим камнем. Жрецы сказали: «Он — то, что не может быть названо». Но потом они начали называть его «камнем». И камень стал богом. Так люди привязывают мух к клеёнке: сначала называют, потом обожествляют имя.
Кебраман кивнул. Альберт нахмурился.
— Ты — еретик.
— Или реалист, — отозвался Философ. — Вы оба, как те двое, что спорили о форме слона, не видев его. Один сказал: «Он как столб» — по ноге. Другой: «Он как верёвка» — по хвосту. Но слон был целым. Бог, возможно, — целое, а наши религии — обрывки.
Разговор прервал шум. С берега приближалась процессия: жрецы ордена Альберта, с факелами и свитками. Они пришли за Кебраманом, обвиняя его в отступничестве. Альберт колебался. Он посмотрел на спокойное лицо старейшины, на улыбку Философа, на неподвижную Ли, которая, казалось, видела всё это во снах тысячелетия назад.
— Я должен его судить, — прошептал Альберт сам себе. — Но кто меня уполномочил судить того, кто иначе видит мир?
Один из жрецов, фанатик с узкими глазами, вырвал свиток.
— Говори, старик! Есть ли у тебя Бог? Если есть — признай нашу веру. Если нет — ты предатель.
Кебраман взглянул на него и сказал тихо:
— У меня есть память. Память о дожде, который падал, когда я родился. Память о рыбе, которую я съел вчера. Память о слове, сказанном моим отцом. В этом — мой бог. Он не в книгах. Он в слезах и в смехе.
— Богохульство! — закричал фанатик и занёс руку для пощёчины.
Но Философ встал между ними.
— Постой. Ты хочешь бить его за то, что он живёт? Тогда бей и меня, ибо я тоже живу по-своему. Но знай: каждая пощёчина — это вопрос, который возвращается к тебе. Ты бьёшь — и спрашиваешь: «Почему я прав?» Но ответ приходит в боли твоей собственной ладони.
Фанатик отшатнулся, будто его ударили. Жрецы переглянулись. Альберт закрыл глаза. Он вспомнил свою юность, когда он сам задавал вопросы учителю: «Если Бог всемогущ, может ли он создать камень, который сам не сможет поднять?» Учитель отвечал: «Не задавай глупых вопросов». Но эти вопросы не умирали. Они жили в нём.
— Я уезжаю, — сказал он наконец. — И я ничего не докладываю. Пусть ваш остров остаётся как есть.
— А ваш свет? — спросил Кебраман.
— Мой свет, — тихо ответил Альберт, — возможно, просто луч в этом хаосе. Я не знаю, прав ли я. Я знаю только, что не хочу жечь тех, кто видит другие лучи.
Он повернулся и пошёл к лодке. За ним, в стороне, Философ сел на песок и начал чертить палкой фигуры: круг, квадрат, зигзаг. Ли подошла к нему, посмотрела на рисунки, взяла палку и провела свою линию — волну. Потом положила палку и села рядом молча. Кебраман вернулся к своим рыбакам, и вскоре на берегу зазвучало пение — не гимн Единому Свету, а песня о Рыбаре, о ветре, о глине, о луне. Песня, в которой была только хвала, обращённая к морю, к небу, к камням.
Альберт, плывя в лодке, смотрел на остров, который медленно растворялся в вечернем тумане. Он думал о том, что его Семь Книг — это тоже миф. Возможно, менее поэтичный, но всё же миф. И что, может быть, истина — не в том, чтобы выбирать один миф, а в том, чтобы уметь слышать, как они перекликаются: Рыбарь и Ветер и Глина — разные лица одного Хаоса, который, быть может, и есть Бог, если он вообще есть.
В те годы, когда империя Терры забыла об острове Зулун, среди его жителей ходила новая притча. Говорили, что когда-то приплыл чужеземец и спросил о Боге. Старейшина ответил: «Однажды несколько рыбаков тянули сеть в темноте. Первый поймал что-то твёрдое и сказал: камень. Второй — что-то гладкое и сказал: вода. Третий не поймал ничего и сказал: пустота. Наутро они вытащили сеть на берег и увидели: это была черепаха. Она ушла в море, пока они спорили». В этой притче не было морали, а только — шум спора и радость существования.