Триединство 1ч. глава 6. Отщепенец

Ночью Глеб плохо спал. Он привык ворочаться с боку на бок, но теперь его скула сильно болела, так что подросток оказался прикованный к одной позе. Пару раз он просыпался, после того, как неосознанно переворачивался на ободранную сторону. Таким образом, Глеб не высыпался вторую ночь, с утра, растерев горящие глаза, встал ещё более раздражительным. В четыре крупных глотка он выпил горячий чай, обжегшись, и, разозлившись, с силой поставил кружку на столешницу. Подросток вылетел из квартиры и долго кружил по ПГТ, стараясь выплеснуть всю злобу в ходьбе, к школе он подошёл уже уставший и немного вымотанный. Одежда взмокла, от него попахивало потом, да и лицо покраснело от морозца и нагрузок, волосы влажными прядями прилипли к вискам и затылку. Его сторонились, видя глаза с кранными жгутиками жилок, потемнение под веком, растрёпанный, взмокший вид, бегающие зрачки и руку, неосознанно выстукивающую нервный ритм. Глеб, как и вчера, с трудом сидел на уроках, а в перерывах выбегал из класса и ходил по всей школе.
 Кеша сидел за партой, почитывая книжку о физике, в последнее время он брал куда выше школьной программы, решив облегчить себе жизнь в университете. Впрочем, он не делал это из-под палки, ему действительно нравилось. Но ему пришлось оторваться от чтения, когда мимо него пронесся вихрь. Тогда Кеша и обратил внимание на Глеба, на его странное, нервное поведение. Его первым порывом было подойти, поговорить с ним, как-либо помочь, но он проглотил это желание. После того, как Глеб бросил его на растерзание и ушёл, перед этим глядя ему в глаза, Иннокентий зарёкся общаться с ним, пока он сам не пожелает того же и не загладит вину. Так, поглядывая из-под стекол очков, Кеша наблюдал за бывшим другом, пытаясь выяснить, что же произошло вчера между пятью подростками. Женя и Саша ведут себя почти как обычно, только сторонятся Руслана, неосознанно отводят глаза в пол, стараются идти как можно дальше; первый хрустит суставами и мнёт руки, а второй теребит завязку на кофте. По Антону, как обычно, трудно было говорить, только в его резких чертах залегла усталость. Кеша со вздохом снял очки, протёр их, и решил вернуться к учебнику физики, поскольку он был намного проще, чем сложность человеческих эмоций и взаимоотношений. К тому же, это его больше не касалось.
  Уроки медленно подходили к концу. На одном из своих кругов, Глеба остановила странная картина. Он увидел, как Полина тихо, в уголке, общается с Антоном. На секунду подросток замер, уставший за бессонные ночи и напряжённые дни, мозг соображал медленно, а потому мысль формировалась, как бы продираясь сквозь бурелом. Неужели, всё это время, Полина была с Антоном заодно? Глеб осёк сам себя, понимая, что такая девчушка вряд ли ему понадобиться. Он наблюдал ещё немного, понимая, что общаются они не в первый раз. Антон был строг, говорил кратко, будто бы боялся обронить лишнее слово, Полина же юлила, её влажные от слюны губы зачастили фразами. Может, он и с неё деньги сдирал, а она всё Глебу относила за рассказы? В общем-то, разницы особой нет, подросток одинаково бы возненавидел любой исход, а потому, подмываемый озлобленностью, он смело и быстро зашагал к парочке.
 – Ты вот чего к этой девке привязался, а? Совсем ни страха, ни совести, а, Антоша?
 – А тебе чего?
 Антон, конечно же, ничуть не испугался. Он лишь оглядел любопытные взгляды, впившиеся в них, а ему не хотелось скандалов. Глазами и жестами, он призывал Глеба отойти, поговорить спокойно и решить проблему, поскольку понимал, что иначе, чтобы не потерять репутацию, должен будет решить всё резко. Но подросток не унимался, видел, но не принимал щедрое предложение, он был зол за вчерашнее и хотел отыграться. Показать, какой он из себя на глазах у всех. Пора перестать прятаться в тени! После того, как он приехал с деревни, его почти перестали замечать, позабыли его, но он напомнит.
 Между ними завязалась драка. Глеб только сбил кулаки, не нанеся значительного урона, лишь пару небольших синяков смог он оставить на широкой груди. В ярости, бил он без разбору, не видя куда, а сам, получив, мощный и точечный удар, лишь распалялся. Его подпитывала вся обида, злоба и усталость, копившаяся с его приезда около четырёх месяцев назад. С благословенного края упал он в пустошь. После лоснящегося соками и разнотравьем поля оказался он на сухой земле, которая прикрывала свою наготу жалкими былками, в месте, где всю жизнь своими ненасытными корнями высасывают вековые стволы. Привыкший дышать полной грудью, он вновь вынужден был задыхаться от безысходности и слабости. И Глеб не выдержал, озверел, даром, что о двух руках и ногах – чисто зверь. Озлобленный, ненасытный, загнанный в угол, он хотел выцарапать Антону глаза, по одному вырвать его ногти, растерзать.
 Но их растащили в разные стороны. Глеб долго вырывался, не успокаиваясь, его оппонент же, спокойно отряхнулся и стоял ровно, в его взгляде что-то изменилось. Обоих привели к директору, отругали, и, в приказном тоне заявили, что продолжат этот разговор и завтра, но уже и их родителями.
 Глеб поплёлся домой, уставший и немного нервный от адреналина, который не торопился идти на спад, внутри разлилось какое-то неясное тепло удовлетворения, все отрицательные эмоции были выплеснуты. Он отпер квартиру и насторожился. Из кухни аппетитно пахло едой, хотя никого дома быть не должно. Виктория должна находиться на работе, а Иван, как обычно, шататься где-то в пьяном угаре. Глебовы глаза метнулись к порогу – обувь отца. Он хотел тихо развернуться и на цыпочках уйти, но из кухни послышался зычный голос:
 – Глеб, ты?
 – Да, я! – откликнулся он.
 Глеб разулся, скинул куртку и шапку, ему хотелось поскорее пройти в комнату, чтобы избежать категорически неприятного разговора. Но, когда он проходил монашеской поступью, то замешкался, заметив, что отец подзывает его. Глеб вошёл в кухню, выглядя не очень: разодранная со вчерашнего дня скула, ободранные костяшки, помятая истасканная рубашка, растрепанные волосы, уставший вид и лёгкий налёт прежней дикости в глазах. Иван же, наоборот, выглядел свежее, чем обычно: не пьян, волосы чуть влажные после душа, от него не разит. Оба всматривались в друг друга со скрытым удивлением и уважением.
 – Подрался, что ль? – озвучив очевидное, он усмехнулся с привычным прищуром.
 – Ну, я… – Глеб замялся, – в некотором роде, наверное.
 Он уже давно перерос отца на полголовы. Всё молодое тянется вверх, когда старое клонится к земле, Иван с каждым годом всё больше сутулился, уменьшаясь, всё сильнее обвисала и дрябла его кожа. Нет, этот человек не был стариком, просто пил напропалую, позабывшись в мире пьяного угара, неясного веселья и беззаботности, обменяв жизнь на иллюзию. Глеб опасался его, не понимая характера, мыслей и мотивов, а также избегал скотиньей жестокости, горящей за хмельной поволокой глаз, как огонь, отражающийся в мутной глади пруда. Но сейчас этот человек был трезв, на его лице ярмом висела осознанность, так что подросток вошёл, но сторонясь его, как незнакомого человека.
 – Да я не ругаться буду, заходи. За что дрался-то? – В его голосе мелькнуло искреннее любопытство, нависшее веко приподнялось вместе с бровью и всё обрюзгшее лицо выражало озабоченность и лёгкую насмешливость. Он будто-то бы не верил, что его сын, привыкший решать всё словами, поднялся до такого.
 – За то, что меня не принимают в расчёт и пытаются отобрать то, что мне принадлежит.
 Глеб сказал это со стальным тоном, в глазах мелькнул блеск холодной жестокости, вызванной обидой. Ему резко, но ненавязчиво вспомнилась та ночь на чердаке, когда он с благоговением наблюдал за актом насилия, не дыша и с воодушевлением. Затем, в глазах мелькнул человечек, размазанный Семёном в кровавую кашу, и он понял, что больше не испытывает жалости к этому слабому существу. Миром правит сила, и он желал стать её частью, чрез бога – Лес. Всю свою жизнь, за исключением того позорного существования в деревне, Глеб стремился к ней, как мотылёк к огню.
 – Ну, походу ты понял то, чем я жил. Молодец, вырос, возмужал, уважаю, теперь ты меня поймёшь. Поговорим? – скорее утвердил он, чем спросил, – Я хочу рассказать тебе, как мы оказались в этом дерьмовом месте. Короче, раньше мы в Москве жили. Я и Вика моя. Познакомились, полюбились, ещё зелёные студентики. Ну, мне повезло сильно, бизнес открыл, хорошо жили. Я ж как жил: кто сильнее – тот и прав. Денег нажил, сильным был. И всегда правым, значит. В бизнесе только так. Потому-то боссов и называют «акулами бизнеса», потому что всю мелкую рыбёшку сожрали, зубами во всё вгрызлись. Вот, тебя решили завести. Да она как беременной стала, так дурочкой полной заделалась. Ни черта не помнит, не знает, ведётся на всё подряд. Так и обманулась она… хотя, думаю сейчас, что специально тогда всё подстроили.
 Он помрачнел, сделал значительную паузу, будто бы умалчивая часть истории.
 – Кредит, долги и вот мы уж в бегах. Радует, что она меня хотя бы не оставила, всё ж на моё имя было, могла и уйти, но это утешение слабое. Так и забросило нас в этот ПГТ. Это ведь её родителей квартира… И, ух! Как вспомню старую жизню, так и сердце сжимается, болит всё! И пью, и пью, и пью – и мне хорошо! Трезвый-то я не виню Вику, сам не доследил, знал же, что с ней творится, а как надерусь, так и лезу драться, так и ору на неё. И такая злоба с обидой пробирает! А как трезвый, то ещё больнее, что так опустился, на самое дно меня вогнали, а сами сверху кружат, зубами клацают. Вот одна только радость сегодня днём у меня появилась, что сын в отца пошёл. И, надеюсь, на моих-то ошибках ещё выше поднимешься. Смогёшь?
 Лицо его было жёсткое, впрочем, не без намёка на некоторую нежность. Всё же, даже у людей с такой жизненной философией бывают те, кто им дорог. Глеб на секунду задумался, вспомнив, что дед с бабушкой намекали на эту историю, но смолчали. «И правильно, такое надо не в пересказе слушать,» – мысленно отрезал он.  Душа на секунду наполнилась неизъяснимой сентиментальностью и умиротворением, в нос ударил фантомный запах душистой травы и цветов, а в ушах смутно послышалось квохтанье кур, далёкий говор – всё это Глеб оборвал, выжег из себя, не позволяя дать слабину. Подросток чуть сощурил глаза, придавая своему взгляду твёрдую решимость, поднял воспоминания последних месяцев, поставил пред собой частокол Леса, а затем с уверенностью кивнул.
 Так, они посидели молча, задумавшись, пока Глеб не попросил, чтобы отец сходил завтра в школу по поводу драки; теперь пришёл черед кивать Ивану. Он постепенно становился беспокойным, бегал глазками, спрятанными между нахлобученным сверху и снизу мясом набухших от пьянства век. Толстый, во вчерашней, пропотевшей майке мужчина поднялся, опершись рукой на стол, слегка покряхтев, а затем направился в комнату. Послышалось копошение, а затем он вышел, в кармане штанов с пузырившимися коленями звякали монетки – шёл пить.
 Глеб проводил его взглядом, упершись плечом в косяк от кухонной двери, после со вздохом ушёл в свою комнату. Случайно захватив взглядом календарь, он остановился на нём, отметив, что сегодняшняя дата обведена в толстый кружок синей пастой. «А, точно, сегодня же их годовщина…» – задумчиво пробормотал он. Ещё раз глянув на запертую входную дверь, подросток вздохнул, а затем окончательно ушёл в свою комнату. Он больше не знал, как относится к отцу. С каждым годом эта жизнь становилась всё менее однозначной, всё усложнялось в прогрессии, на которую подросток не мог повлиять, и это его удручало и раздражало.
 Разговор у директора был недолгий, проще говоря, он жил фамусовским принципом «подписано – так с глаз долой!», когда дело касалось учеников и их поведения. Они приходили и выпускались, лица сменяли одно другое, сходные и неприятные. Школьники были цифрами в его отчётах, приказах и расчётах – вот с ними, бумажками, он был цепок, не забывал и хранил их ящичках, которые покрывали стены. Директор запоминал фамилии, чуть ли не номера каждого документа, но вот сопоставить бумажку с лицом он не мог, а потому каждый раз недоумённо моргал, когда с ним здоровались на улице бывшие его ученики, только что приехавшие из города, вчерашние студенты и завтрашние работники. Иван, конечно, не пришёл, как обещал, он снова где-то пропадал и размывал границы между пьянствованием и опохмелом. Вместо него была Виктория, которая извинялась, как могла, да так быстро, что слова накрыли присутствующих волной уничижительных фраз, даже Антон немного смутился от таких витиеватых выражений. Впрочем, она торопилась, из-за Глебовой оплошности опоздала на работу, от чего чувствовала себя крайне неприятно. Скоростью Виктория старалась отделаться от долгих фраз, чего с лёгкостью добилась, поскольку директор искренне желал того же – не заниматься этой бессмыслицей. Глеб снова вышел как гусь из воды.
 Промотавшись в школе, он вернулся домой, решив дать себе отдых. Подросток чувствовал себя измотанным. Конечно, он мог принудить себя на одной силе воли и разуме двигаться вперёд, но пошатнулись и они. Глеб уже не мог мыслить так же ясно, как ещё неделю назад, и, вспоминая недавнее, тянуло за сердцем, тягуче побаливало в районе лёгких. Он сделал чаю, выпил его, глядя на дома, улицы и деревья, поддёрнутые белым пушком, а затем шмыгнул под одеяло и уснул, не ворочаясь и лёжа пластом. Подросток собирался проспать с трёх часов дня до семи утра, восполняя нехватку сил, стараясь заглушить неуверенный, но до остервенелого упрямый голосок внутри.
 Пару дней он не подходил к Полине, ожидая, что это сделает она, но так и остался ни с чем. Девочка, испугавшись происшествия, сторонилась его. Теперь ей ясно вырисовывались причины его поведения. До этого, она считала его чудаковатым, умником, который настолько любит хвастаться и делиться знаниями, что захлёбывается в словах, но теперь Полина видела в нём опасного человека, помешанного на Лесе религиозного фанатика. Глеб же, в свою очередь, выкатив грудь колесом и собрав всю свою гордость, игнорировал её, поскольку ему не нужно было общение… ни с кем?..
 Сидя за партой, он вдруг остро осознал своё одиночество. Подросток оглядел свой класс, пересчитывая каждого знакомого и товарища, с кем перестал здороваться и даже пересекаться взглядами. Затем вперился в массивную, полусогнутую и читающую фигуру Кеши, почувствовав щекотку в горле, отвернулся. Мысленно он перебрал знакомые лица из классов младше и нахмурился, ему стало неприятно. И вправду, в последнее время он мог общаться лишь со своим дневником и внутренним голосом.
 Его рука, лежавшая на линованном листке, медленно сжалась, скомкав конспект, хруст бумаги привлёк пару взглядов, и Глеб, успокаивая себя, медленно расправил тетрадь и начал её разглаживать. Он сунул её в рюкзак, накинув его на плечо, и ушёл с уроков домой. Кеша искоса глянул, как тот уходил, но вновь промолчал, и долго пялился в книгу, думая о своём, а не читая. Подросток больше не мог переносить своих чувств в чужом окружении, а потому ринулся в пустой дом. Быстрой рысью зайца, за которым увязалась охота, он опрометью добежал до своей двери, вошёл, а затем с силой хлопнул, запер, а затем долго держал за ручку, оттягивая её на себя, будто бы кто-то ломился с той стороны. Отдышавшись, он устало побрёл в комнату, кинулся на диван, закрыв лицо руками. Он не плакал – глаза его были сухи. Скорее, изнывал в бессильной злобе.
 – Дур-р-р-раки, – проговорил он дрожащим, чуть скрипучим голосом, – неужели вы не понимаете, кто я? Тот, кто приведёт вас к Истине, тот, кто стоит над всеми вами! Вы все конченные люди и ничего не стоите! За одного меня можно отдать тысячи таких, как вы. Вы все ничтожны, один я… Я волхв, Я проводник Леса и его толкователь, Я после смерти стану одним из деревьев, войдя в их Великий Сонм! Я и только Я! Так почему же вы не преклоняетесь, не пресмыкаетесь, не размазываетесь жалким пятном по земле, не слушаете каждое моё слово, не предугадываете желаний? Я – будущее божество! И Я предбожество сейчас! Ну, давайте, презирайте меня, игнорируйте меня, давайте!  Ну что же вы, конечно, ненавидьте меня, Я вам всё припомню, никчёмные люди.
 И много подобного, брызжа желчью, сотрясая воздух, проговорил он в тот день. Во многом был он не прав, считая себя единственно верным судьёй над жизнью и чужими душами. Раздражённая, измотанная психика, наполненный глупыми и ошибочными идеями мозг, стресс и недосып у организма – всё это затмило пару простых вещей. Это он перестал со всеми здороваться и общаться, это он огрызался на каждый вопрос, это он начал смотреть на всех свысока и это, конечно же, он, начал пугать своим поведением остальных. Глеб стал попросту неприятен, озлоблен и откровенно несносен, а потому сам изолировал себя от остальных, ведь каждый человек имеет право на самоуважение, не терпеть чужих выходок и эмоциональных заскоков. Как аукнется, так и откликнется.
  От бесконечного потока бранных слов и таких крепких выражений, что и иной взрослый мужчина постесняется сказать, он оборвал свои излияния, услышав отчётливый звук в дверь. Кто-то бил по двери двумя кулаками, в истерике сотрясая её. Глеб вскочил, как вскакивает вспугнутый оружейным выстрелом зверок. В пару длинных шагов он оказался у двери, и открыл её, его вид был измученный и больной. Снаружи стояла Полина.
 Её шапка была сбита на бок, куртка застёгнула впопыхах, щёки полыхали от холода и быстрого бега, а рот, пытавшийся выдавить хоть одно внятное предложение, только вдыхал воздух. Её жиденькие волосы, выбившиеся из-под шапки, были насквозь пропитаны потом, и висели темно-коричневыми сосульками. Она, не переходя порога, зачастила:
 – Там дядя! И Дружок! Лес их!.. Я…
 Девочка схватила его за руку, царапая ногтями кожу до белых полос, но Глеб, подавшись вперёд лишь на шаг, потянул её на себя, и, пересилив её, затянул в квартиру и захлопнул в дверь. По её испуганным, заплаканным глазам, неспособности выстроить предложение и общему истерическому состоянию, он понял, что произошло нечто страшное. Его так и подмывало прикрикнуть и обругать Полину, за то, что та пришла так не вовремя и так раздражающе неспокойно. Но он всё же взял себя в руки, и спокойным, по большей части, голосом, остановил:
 – Тише. Если ты будешь так тараторить, то я совсем ничего не пойму. Отдышись немного.
 Грубоватое напоминание привело её в чувство ровно настолько, чтобы она успела перевести дух, но как только мысли стали в ровный ряд, девчушка снова заговорила.
 – Мой дядя пропал в Лесу! У нас собака сбежала, в ту сторону кинулась, а он за ней! Смотрю, а Дружок-то у дома бегает! Это ведь значит, Лес заманил, да? Пошли скорее, нужно ему помочь! Пойдём, Глеб!
 – Послушай, Полина… – начал он с тяжёлым сердцем.
 – Что? Что не так? Времени мало, побежали!
 Глеб смотрел в лицо напротив, искажённое истеричной судорогой и слезами, уголки губ дёргались, опущенные книзу, а лоб наморщен. Слёзы, размазанные по щекам, отсвечивали под светом лампочек, в глазах плясали нехорошие искры. Она глядела на Глеба, как на единственного человека, который в силах ей помочь, так человек при смерти хватается за каждую пылинку, показавшуюся ему надеждой. Но подростку было тяжело отказать, глядя на это отчаяние и истеричное желание помочь единственно дорогому человеку, те чувства, которые он в своей жизни уже испытывал и не раз.
 – Ему не помочь, если Лес уже забрал его, то сам решит, что с ним делать. Убьёт или нет – не нам что-либо делать или решать. Стоит… принять это. И до тебя такое случалось, понимаешь? И им тоже приходилось мириться с этим. Да, это грустно, но что ж поделаешь? Иди домой, поплачь и постирай самый приличный дядин костюм. Может, Лес смилуется, и хоть тело его на похороны отдаст.
 Сначала он хотел успокоить, но потом, видя, как с каждым его словом решимость девочки растёт, он решил стать циничным, уничтожить последнею надежду, втоптать чувства в пыль. Но Полина грозно глянула на него, и от стойкой уверенности её рыхлое, прыщавое лицо вдруг подобралось и стало мраморной статуей, статной и красивой.
 – Тогда я сама пойду! – крикнула и убежала, будто не было.
  Хлопок двери стоял в ушах у Глеба, когда он, нахмурившись, думал. Всё же, в некоторой степени, эта девочка стала ему дорога, разбавляя одиночество от отсутствия Кеши и остальных, выслушивала его, задавала вопросы. Он успел привязаться к этой несуразной девчушке, смеющейся невпопад, и непременно со слюной на губах. К тому же, Глеб считал, что нёс за неё ответственность, поскольку собственнолично ввёл её в мир Леса, его желаний и целей, нечаянно уверив, что его могущество может быть сломлено, если хорошо об этом попросить. Подросток выругался, накинул одежду, застёгивая куртку по пути, кинулся вдогонку. По снежку, вдыхая колючий студёный воздух, он погнался за быстро удаляющейся фигурой, мелкие острые снежинки ударялись о лицо. Глеб окликнул, и девочка замедлилась, чтобы подпустить его, а затем снова пошла быстро. Ни один из них не произнес ничего вслух, не до разговоров было, пока дыхание сбитое, к тому же, каждая секунда была дорога. Глеб не знал, зачем шёл, понимая, что никого внутри не найдёт, но он искренне желал, чтобы Полина вернулась из Леса.
 Он постоял, маленький и ничтожный, на фоне многовековых деревьев, сбросивших свою листву, и стоявших, со скрючившимися пальцами и руками веток, чёрными и неприветливыми. Стволы поскрипывали, перестукивались сучками, нависая над ними. Глеб шёл впереди, уверенно и не выказывая страх, он свыкся с этим состояниям, постоянно живя под гнётом, храбрился, а вот Полина, ступившая внутрь впервые, запуганная историями, вздрагивала от каждого скрипа. Она озябла от страха, кутаясь, но не могла согреться, поскольку холодило её изнутри. Девочка подходила к Глебу на пару шагов ближе после каждого звука от дерева, но, чуть погодя, отставала, не желая наступать ему на пятки. Только одинаковое, ритмичное поскрипывание снега под шагами, дарило ей подобие спокойствия. Она оглядывалась вокруг, выискивая силуэт дяди, но сумеречные, вытянутые тени, пугали её, собираясь в выдуманных монстров, воображение, подстёгиваемое разыгравшимися нервами, издевалось над девочкой, которая теряла решимость. Единственное на что ей сейчас хватало храбрости, это идти вперёд, вперившись взглядом в Глебову спину, стиснув кулаки и зубы.
 Глеб внимательно вглядывался в деревья, отыскивая те, что с зарубками, его слух напрягся до предела, он не смотрел по сторонам, не чая никого найти, и наоборот, боясь обнаружить в тенях нежданных гостей. Он надеялся немного пройтись по Лесу, вывести их оттуда, а Полине сказать, что божество не желает их присутствия, обманув. Вся его внутренность съёживалась в комок от пристального взгляда, направленного на них. Мысленно, Глеб пытался вычислить, откуда он исходит, но попытки были тщетны, так что подросток напрягся, поджидая неожиданного удара.
 Природа вокруг была безмолвна, но вокруг будто били в набат – так стучало его сердце, отдаваясь отзвуком в ушах. Он плохо слышал скрип деревьев, бодрый хруст снега под его сапогами. Улучив в этом звуке что-то странное, Глеб обернулся: Полины не было, ни следа не оставила она за собой, и непонятно, когда отстала. Он бессмысленно закрутился вокруг себя, отыскивая девочку, но никого не нашёл, заорал во всё горло:
 – Поли-и-ин! Поли-ина-а-а!
 Ответом ему было эхо.
 Глеб кидался из стороны в сторону, то возвращаясь, то углубляясь, он не мог поверить, что потерял её. Круто развернувшись, подросток направился к сердцевине Леса, злоба заволокла его мысли, и он был готов с боем вырвать её.
  Периферийное зрение чётко уловило движение. Его взгляд метнулся туда. Маленькая тень стояла между деревьев и глядела прямо на него.
 – Глеб, иди сюда скорее!
 Он сделал шаг вперед, затем второй, но тут же одумался. Ни в коем случае нельзя потерять зарубки.
 – Нет, это ты подойди.
 – Ну, как скажешь.
 На половине фразы писклявый голосок девочки загрубел, оброс хрипотцой и басом, и сама она изменилась. Колени и локти звучно выгнулись, образуя звериную анатомию, силуэт вырос в росте в полтора раза, глаза всполохнули жёлтым, как и зубы существа, цветом. На вытянутом, обнаженном от кожи и мышц черепе, красовалась шляпа-котелок, на теле красовался аляповатый, ободранный фрак. Странным образом сочетая в себе черты людские и животные, оно пугало своей непонятностью, переходной стадией от одного к другому – так пугают маньяки и сумасшедшие, от которых, в силу той же переходности, не знаешь, чего и ожидать.
 – Так ты хочешь, чтобы подошёл я? Что ж, я не празден, и вполне могу сделать пару шагов, – его глубокий смешок выражал только лёгкую насмешливость, при абсолютной неподвижности черепа, заменяющего голову, – кстати, Глеб, меня зовут Терион и я Посланник твоего обожаемого Леса.
 Приподняв котелок на своей голове, он чуть поклонился, положив вторую руку на грудь, в районе сердца, выражая глубокое почтение, длинные, острые когти поцарапали фетр шляпы. Каждое его движение отдавало чётким душком иронии и нескрываемого презрения, как шутник-затейник из высшего общества, стающий на колени перед бедняком, лишь бы рассмеяться с его смущения и растерянности, смешанного со страхом.
 У него не было времени думать, Глеб просто побежал, задыхаясь от холодного воздуха, царапающего легкие и рот. Желание остановиться и прокашляться росло, но он не мог этого сделать, а потому кашлял, хватал ртом воздух, хрипящее выдыхал, а в итоге просто задыхался от недостатка воздуха. Подросток спотыкался о корни, которые хватали его за лодыжки, обивал плечами стволы, задевая их на полном ходу, молодые деревца и высокие кустарники царапали его лицо и глаза нагими сучками – всё замедляло его движение. Он не слышал за собой нагоняющего топота, но бежал опрометью, лишь бы выбраться.
 Терион не бросился в погоню, он прекрасно понимал, какого страха успел нагнать на этого мальчишку, череп отливал желтизной под слабым светом луны. Посланник рассмеялся, довольный исполненной им работой, самодовольство обогрело его в такой холод. Он поправил шляпу, потянул за цепочку, ведущую к карману, к которой должны были быть прикреплены часы, но их там не было – существо пародировало кого-то, знакомого ему, «смотря время», как это сделал бы какой-нибудь дворянин, обременяемый франтовством. Внутреннее времяощущение давало ему куда больше, чем позолота с пустым колечком на конце. Чуть передёрнув головой и плечами, как собака, Посланник направился вглубь Леса. След из широких и длинных человеческих ступней исчезал за ним.
 Всё же, Лес был капризен, и воля тысяч деревьев смешивалось в одно, общее решение, иногда импульсивное, иногда мудрое, но, как и у любого божества – неисповедимое. Зимой, когда весь сок жизни замирает внутри ветвей и стволов, сонно и медленно вершится судьба, мысли текут густой смолой, но бурлят от злобы и необходимости что-то решать вместо тихого умиротворения сна. Даже голос, до того тихий, шелестящий и несколько нежный, становится вдруг резким, скрипучим и противным. Но этот план вынашивался Лесом давно, а потому не вызвал ни в одном могучем дереве озлобления, а в деревце протеста – это было всеобщее, взвешенное решение. И только поэтому Глеб выбрался живым, да, его испугали до полусмерти, предупреждающе ранили и расцарапали, но не убили.
 Подросток, шатаясь, шёл от Леса, решив пройти через центр, по главной улице, потому что там были фонари, а он боялся. Глеб утирал расцарапанное лицо руками, пытался унять крупную дрожь и стучал зубами. Не укладывалось в голове: за вечер, должно быть, умерло два человека, а он не смог уберечь Полину. В итоге история спасения стала историей ещё одной гибели. Лес отверг его, и подросток уже не знал, что ему важнее. На хорошо освещённой улице яснее виднелось его бледное с испариной лицо, изборождённое царапинами, залитое кровавыми подтёками.
 С площади послышался шум, подросток хотел обогнуть столпотворение, чтобы избежать расспросов, всё успеется и завтра, и послезавтра. Он, оглядываясь в сторону Леса, уже поворачивал, готовый из двух зол выбрать меньшее и двинуться соседней, не такой светлой улицей, как его слух, до того ограниченный звоном в ушах, выхватил имя. «Что с Полиной?» – спросил только что подоспевший к толпе голос обеспокоенного человека, не вникшего в суть дела. Глеб так и обмер, заслышав знакомое имя, а потом рванул к центру толпы, расталкивая людей. Там, на ледяном припорошённом снегом асфальте сидела Полина. Живая.
 Она моргала редко, будто бы забывая об этом, пока глаза не начнут зудеть, всё лицо было влажным от слёз, застрявших в каждой поре. На лице было невнятное выражение, девочка явно не понимала, где находиться, но безуспешно порывалась уйти, её тело было обессилено. Застывшая гримаса  чистейшего ужаса, обезобразила её. Во взъерошенной прическе виднелась пара седых волосков…
 Зрачки Полины бегали, ни за что осмысленно не цепляясь, но, как только Глеб ворвался в центр круга, образованного людьми, всё существо её вдруг сконцентрировалось в последнем рывке осмысленной деятельности: девочка подняла свой палец, указала на подростка и дурным, визжащим голосом закричала. После этого она упала ниц, больше не двигаясь. Крик Полины ещё долго эхом отражался от стен, и даже после затишья долго стоял в головах и душах людей, не давая им шевельнуться. Прокопий – местный резчик по дереву, весельчак и рассказчик – двинулся первым, бросившись к девочке, не зная, что же первым проверить: пульс или дыхание. За ним замельтешили все.
 Никто помнил тот вечер в чёткой последовательности, да и последующие дни тоже – всё смешалось в головах у людей. Точно была милиция, врачи, несомненно, допрашивали Глеба, хотя тот заболел и немного лихорадил. Известно, что Полина полностью поседела за последующие дни, не разговаривала, только рычала, булькала и лопотала, больше не могла воспринять никакой информации – такой её увезли в лечебницу для душевнобольных, без надежды на выздоровление. Поговаривали, что Глеб на допросах говорил небылицы про то, что потерпевшая вбежала к нему в дом и умоляла помочь найти дядю, хотя тот, по его показаниям, находился в квартире. Дружка же никогда и не было, не существовало такой собаки в их семье. К тому же, подросток отрицал любую вину в произошедшем, уверяя в своей невиновности. Дело из ПГТ перешло в город, где в истории про Лес не верили, и в итоге сошлись на версии, что девочка уже была помешанной, когда позвала Глеба в Лес, где отстала от подростка, и, страх темноты, усугублённый местным фольклором, окончательно довёл её до помешательства. Дело-то прикрыли ловко, но вот только местные знали, что их божество не выдумка, и их версия была иная. Судачили много, один другого узорчатее, казалось бы, соревнуясь, кто кого переврёт. Склонность Глеба к изоляции, странное, вспыльчивое поведение, поклонение Лесу и частое нахождение с Полиной, привели к одной общей мысли: он хотел преподнести её Лесу. Впрочем, это было единственной короткой фразой, которая всех объединила, дальше же всё ограничивалось лишь фантазией человека. Глеба начали избегать, активно подвергая остракизму. Он стал отщепенцем – лишней частью общества. Презираемые им, стали презирать его. Мизантропия вернулась десятикратно.
 Глеб сидел на диване, уставившись в пол. Подросток пережидал дома «неудобное» дневное время, на улицу он выходил ранним утром, когда все ещё спали, но возвращался в своё убежище, как только из подъездов выбирались первые люди. Виктория окружила его двойной заботой, уверенная в невиновности сына, она уверяла в этом и других. Глеб, после рассказа отца, начавший презирать мать, отшатывался от таких проявлений любви, грубил и язвил, чем принудил её отступить. И, утопая в водовороте жалости к себе, упившись одиночеством, он отсырел. Как картонная коробка, разбухнув от обилия воды, он начал расклеиваться и разваливаться, постепенно, не заметно для себя.
 Человек, часть общества, замкнутый в самом себе не сможет выйти на что-то новое: так вода в пруду, не обновляясь, застаивается, цветёт и воняет, а ключ, бодро протекая, всегда свежий и чистый. Как змея, пожирающая свой хвост, будет лишь бесконечно кружить на месте, Глеб не выдумал ничего нового. Те же мысли, страхи, мечты – всё помутнело и заболотилось, в душе он чувствовал себя погано. Отвергнувший общество, он понял, что не может без него, попытался вернуться, но понял, что стал отвергнутым всеми. Месяцы его жизни, как бы насмехаясь, продолжали течь, а он – завяз.