Триединство 1ч. Глава 7. Болото

Глеб увяз в самом себе, каждое движение закапывало его всё глубже. Хоть бы один, свежий, чистый, бурный ручей новой идеи, мысли, хоть один маленький разговор!.. И всё бы стало легче, но он был лишён и этого. Шныряя тут и там целыми днями, он походил на бродягу, что стреляет жадным взглядом по тёплым квартирам и по вкусной еде, изголодавшись телесно, только вот Глеб стал жаден до социального. Иногда он стоял у школы, скрывшись от глаз, слушал постоянную какофонию, громкую и визгливую. Изредка ходил к лесопилке, вдыхая запах опилок и прелого дерева, слушая отдельный выкрики и шум работ. Никто его не видел, подросток сумел пропасть из поля зрения, но, к сожалению, не из памяти, он испытывал потребность быть забытым или, хотя бы, прощённым.
 Часто он гулял по тому самому Лесу, который принёс ему столько проблем, но тот больше не трогал его, будто бы не видел. Всё же, он добился своего: разбил человека, размазал амбиции по земле, создав тесто, из которого можно слепить что ему будет угодно. Лес не любил мечты и мысли, и пока они существовали, старался навредить, Глеб распознал эту необходимость слишком поздно, утопив себя самостоятельно. Его желания были слишком страстны, а потому опасны для взгального божества.
 Долго гуляя по чаще, уже не обращая внимания ни на какие знаки, он садился на поваленное дерево, и думал. Долго глядел он в одну точку, не воспринимая ни холода, ни терзающего голода, а потом выходил по наитию, и теперь Лес отпускал, позволяя свободно передвигаться. Уходя до рассвета, возвращаясь после заката, он навлёк на себя ещё больше подозрений, хотя и не обращал на это особого внимания: ниже падать в глазах других давно уже не было возможности. Бывало, подросток приходил, и долго не мог раздеться, поскольку заледеневшие пальцы переставали ему служить.
 Зима стояла в самом разгаре: трескучая, морозная и ядрёная. Стало слишком уж холодно для прогулок, даже для человека, чьи ощущения притупились от чувств, поглощавших его. Глеб лежал на диване, уставившись в потолок грязного оттенка, сложив руки на груди, напоминая мертвеца в гробу – такой же застывшей маской было его лицо. Только зрачки уныло двигались, обнажая разные части чуть покрасневшего белка: в последнее время он часто плакал. Иногда без причины, но всегда с горечью.
 «Я – словно то пятно. Невнятная желтизна на кипенно-белом цвете. И всем хорошо без меня, привольно… сам дурак. Ведь не может же быть так, что я один такой хороший, а все – плохие? Впрочем, вполне и может. Например, когда тот человечек…. неважно. Ничего уже не важно, хочу просто лежать, а потом также мирно умереть. Стольких людей я сделал несчастными, оскорбил, унизил, а теперь сам ощутил, какого это. И кому стало хорошо от того, что я потомок многоколенного рода волхвов? Никому. Загордился, похоже. А вот надо было жить, как в деревне жил, противостоять, а не преклоняться. И что теперь? Лежу, вдали от всех, забившись в свою комнату, и теперь она – весь мир для меня. Ничего не хочу, и ничего не чувствую, даже думать трудно, а всё думаю, больше ничего не остаётся. Ради чего я теперь живу, просто по инерции: потому что родился? Так совсем грустно, тяжело, а всё-таки многие так живут, чем я лучше? Хотя, я весь день не ел, нужно встать».
 Много размышлял он,  перебирая по моментам жизнь, иногда принуждая себя вставать, есть и пить. Глеб не разговаривал и с Викторией, которая заходила к нему почти каждый день, стояла в молчании, и, вздохнув, уходила. Тяготеющую над сыном пустоту чуяла она, и, как животное, унюхав чужой запах на детёныше, перестаёт признавать его, так и женщина больше не видела в нём Глеба, её маленького, дорого ребёнка. Заходил и отец. Намного реже. Он стоял неловко, мялся с ноги на ногу, не зная, что проговорить, а затем, пропитым, глухим голосом говорил: «Всё же съели, да?.. слабоват ты, в меня вырос… ну и лежи, лентяй, может, сопьёшься ещё, как и я,» – а затем уходил, недовольный и озлобленный, выпивая теперь куда чаще и больше, чем прежде.
 Когда подросток всё же поднимался, он не переставал ходить: постоянное движение стало для него синонимично полному бездействию – но всё это, каждое состояние, становилось для него усталостью. Только проснулся, а уже чувствуешь себя уставшим, как атлант, держащий на своих плечах весь небосвод. Только вот ноша Глеба была иной – его давил книзу груз собственных ошибок и решений. Эх, если бы только можно было жить и знать, что будет дальше, в хитросплетённом лабиринте судьбы всегда выбирать верную развилку!.. Тогда, всё внезапно стало бы хорошо. И вот, кружа по кухне, он ставил чайник, включал нижнюю правую конфорку и ждал, меряя широкими, быстрыми шагами помещение, пронзительного парового свиста. На ходу плескал в кружки кипяток, очень часто проливая его на столешницу, не замечая этого, поскольку в последнее время стал совсем невнимательным. Как только вода приобретала коричневый цвет, Глеб отпивал – неважно, насколько обильно клубился пар и как сильно он обжигал язык – подросток попросту почти не чувствовал боли. А ту, бывшую настолько сильной, что она пробивалась сквозь заслон пустоты, он принимал за благодать. Так и пил: сделает круг по квартире, остановится, отопьёт глоток, а потом опять пустится в путь, а потом, когда чай кончится, ляжет пластом на диван и не пошевелится больше.
 Любое время кончается, так и зима постепенно сбросила шубу сугробов, обнажив пустую, упитанную землю, пресыщенную талой водой. Мелкие острия травы пробивали почву маленькими копьями – сейчас всем хватало воды, Лес делился ею с другими растениями щедрой господской рукой. Река снова разлилась, а всё рядом с ней превратилось в жидкую грязь. Весна робко вступила в ПГТ, юной, рдеющей девушкой, затем, чуть осмелев, пробудила животных и птиц, и, развеселившаяся от жизни вокруг, без стеснения взяла да и раскрасила всё в ярко-зелёный.
 Всё вокруг преобразилось, тем же самым остался Глеб. Он не без неприязни глядел на птиц, которые, по его мнению, слишком громко щебетали, детей, почуявших скорое лето и взбодрившихся – всё напоминало ему о собственной постоянности. Теперь его сущность – быть константой, вносящей в чужую жизнь несчастья. Если бы его окружали такие же люди, он бы не чувствовал зависти, но вокруг было только движение жизни, даже гнёт тоталитарных наклонностей Леса не мог её остановить.
  Итак, подросток снова начал ходить, избегая чужих взглядов. Пару раз он подходил к квартире Кеши, долго смотрел на дверь, представляя, как войдёт в неё. Он пытался предугадать выражение лица и глаз бывшего друга. Что это будет? Отвращение? Презрение? Злоба? Прощение?.. Но он так и уходил, терзаемый изнутри, страшно отощавший скелет.
 Его странно тянуло к болоту, и мыслями, и душой. Иногда, бессмысленно двигаясь, он позволял ногам брести, куда им вздумается, а останавливался только тогда, когда чувствовал, как ботинки его начинают увязать в грязи. «Это потому, что и в мыслях моих – тоже болото, я в них вязну, они точно также отвратительно пахнут и хлюпают, и затягивают,» – думал он. В один из таких случаев, Глеба окликнули:
 – Подойди сюда!
 Глеб вздрогнул, не ожидая, что кто-то обратится к нему в такое раннее время, резко остановился, дёрнувшись всем телом в сторону человеческого голоса, стараясь идти нормально. Впрочем, настороженность не покидала его, подросток ожидал, что его обругают последними словами, как уже делали огромное количество раз.
 – Что-то нужно, Михал Фёдорыч?
 Тот улыбнулся, углубив паутинку морщин, разворошивших его лицо, потревожив мохнатые гусеницы седых бровей. Мужчина пятидесяти лет всё время щурил глаза, чем всегда походил на хитреца, при покладистом характере. Его считали пройдохой, называли шельмецом, хотя вряд ли кто смог бы вспомнить хоть одну его выходку: одно выражение лица и общая скрытность мыслей и чувств настораживали. Не отражались эмоции и в глубине серо-зелёных глаз. Мужчина не был настроен враждебно, от него чувствовалась обычная атмосфера снисходительности и плутоватости.
 – На болото, смотрю, зачастил. Аль ты водяной, без воды жабры сохнут? – спросил он с видимой, неодобрительной иронией, – ты гляди, опасно это.
  Глеб промолчал, ошеломлённый. Последние месяцы никто не обращался к нему с ласковым словом, он и забыл, что значит людское обращение. Если по неосторожности подросток и встречал кого, то люди отводили взгляд, обходили, как прокажённого, и совестили, будто тот был виноват в произошедшем с Полиной несчастии. Чтобы посторонний человек заботился о его безопасности – такого не было слишком давно.
 – Что молчишь? Понимаю… одиночества хочется. Девчонка-то эта, тебе все карты перепутала, верно? Пальцем на тебя указала, а ты ей и не сделал ничего. А указала, потому что ты последний, кто рядом с ней был, а все подумали, что виноватый. Что за глупости, правильно? Сама пропала, так и тебя за собой потащила, вот сволочушка ведь, да?
 Сначала Глеб с горечью кивнул, признавая правоту Михаила, но тут же в его мыслях пронеслось осознание: не мог он этого знать. Нечто шевельнулось в пучине усталости и горя, всколыхнуло подростка, вырвав из тенёт уныния. Он сделал твёрдый шаг вперед, и придал своему голосу эмоции:
 – Ты!.. Ты не прав, не Полина виновата, а Лес… с которым ты связан! Не можешь ты этого знать, неоткуда!
 – А ты почаще ходи по болоту, и не такое придумается, мальчик.  С Лесом я связан настолько же, насколько и остальные жители ПГТ.
 Мужчина резко осадил его, не сводя пристального прищуренного взгляда, холодом обдало Глеба и остудило его пыл. Растратив последние силы на непонятную вспышку, он поленился поднять руку, чтобы протереть зудящие от сухости глаза. До того не мог себя заставить, что глаза чуть заслезились, чтобы не пересохнуть окончательно. Заметив, как заволоклось и заблистало влагой зрение, затянутое солёной поволокой, Михаил чуть смутился, поскольку посчитал, что смог довести подростка напротив до еле сдерживаемого плача. Конечно же, мужчина не понял настоящей причины, не мог знать величины того бессилия, что завладело Глебом, в его парадигме мира не могло существовать факта, что человек морально устал и не мог поднять руки, чтобы потереть глазное яблоко. Потому он посчитал, что человек, угнетаемый всеми, обломок общества и объект остракизма с синяками под глазами и измождённым лицом, истончился настолько, что готов рыдать от любого мелкого укола, став пучком нервов. Он вздохнул.
 – Знаешь, ты, по сути-то, должен был сам догадаться, – начал он, с лёгкой неуверенностью, – но подскажу тебе, пока тот, кто за нами наблюдает, отвёл взгляд. Следи за болотом, шкет, тебя туда ведь не зря тянет.
 Он поговорил это, оглядываясь по сторонам, а затем, проявив несвойственную годам прыть, юркнул в дом, больше не появляясь. Глеб долго стоял на месте, чуть покачиваясь, когда терял равновесие – эта встреча измотала его. Мысленно он представил, как ляжет на прохладную землю и проспит целый день, а затем проснётся, пропитанный росой, хоть немного отдохнувший. Но, превозмогая соблазн, он побрёл  дому, с трудом переставляя ноги. Михаил Фёдорович, тайно наблюдавший, скрывшись за расшитой занавеской, облегчённо выдохнул.
 Глеб дошёл до дома, и, не дотронувшись до ручки двери, опомнился, и стал подниматься, пока не оказался на чердаке. Втянув ноздрями тяжёлый, пресыщенный пылью воздух, он чихнул несколько раз. Подойдя к маленькому окошку почти у самого пола, подросток лёг, вновь впав в привычное забытьё, отправив мысли вновь погружаться в внутрь себя, взгляд стал интроспективным.
 Постепенно стемнело, небо, изрезавшись закатом, посинело, а потом и вовсе почернело. Зажглись, а затем, по одной, погасли в окнах лампочки. Подросток чувствовал, как его конечности замерзают в холоде весенних ночей, но отбросил эти ощущения, поняв, что лучше будет лежать, чем встанет и куда либо пойдёт. Тут его взгляд приковали странные, пульсирующие вспышки, раздражающие сетчатку. Глеб сделал над собой усилие и вернулся в настоящее, не тоскуя по прошлому и не рисуя удручающее будущее. Он вгляделся.
  Маленькие, голубые огоньки резвились над болотом, зазывно мигая. Они явно красовались, вычерчивая своим огненным, неотразимым великолепием танец. Вспышки то скромно прятались за деревьями и кустарниками, то снова выходили на обозрение, играясь и подозревая, что за ними кто-то наблюдает.
 Старое любопытство взыграло в нём. Глеб покачал головой, остужая свой пыл. Лес и так принёс ему слишком много страданий, не стоит идти у него на поводу. Впрочем, Михаил знал, произошедшее в тот день, выглядел озабоченно и даже жалостливо. Притворялся? Вряд ли, его шельмоватое выражение лица редко меняется, а тогда в нём отразилось желание помочь и лёгкая опаска. К тому же, «тот, кто за нами наблюдает», скорее всего иносказательное название Леса. Михаил сам его боится? Возможно. Так Глеб решился пойти и посмотреть, но, если что-то случится, убежать.
 Болото образовалось в низине, вокруг речки. Каждый год, на протяжении долгого времени туда стекала талая вода со всей округи, и, выйдя из берегов, но, не имея возможности впитаться, жидкость цвела, соответственно, пахла. Земля в том месте, не просыхала, по краям стала грязью, а ближе к реке – трясиной. За годы там появился торф, который периодически горел, преимущественно с середины июля и до начала зимы, застилая всё едким, низким дымом. Потому даже самые крайние деревянные домики стояли на почтительном расстоянии от медленно тлеющих территорий. В отличие от остального пространства со слабой, тщедушной травой, на болоте осока росла рьяно, отличаясь своей ярко-зелёной свежестью. То тут, то там стояли низенькие деревца, не растущие высоко от страха не удержаться на неустойчивой почве; были и кустарники.
 Спускаясь, Глеб оступился и чуть не упал, не удержавшись на осклизлой земле, испачкал ладони в земле. В нос ударил едкий запах тухлых яиц и стоячей воды, но подросток не поморщился – не до того было ему, на краткий миг выбравшемуся из страданий и апатии. Чавкала грязь под подошвой, шуршала осока, подросток подошёл к ближайшему дереву, чтобы найти ветку, которая станет ему слегой. Низенькое, но явно взрослое, оно было странным – Глеб сразу почувствовал это. Дерево не следило за ним, не изучало, в нём не почти не чувствовалось присутствие разума и единства, оно было отдельным, простым растением, с лёгким отпечатком Леса. Оно будто бы дремало, убаюканное или усыплённое чем-то. Тогда, не собираясь искать палку в темноте и в грязи, Глеб уверенно отломал её, ничего не опасаясь.
 Вдавливая конец импровизированной трости в землю, проверяя её топкость, подросток аккуратно пробирался вперёд. Примерно туда, где видел скопление таинственных огоньков. Они и сейчас вспыхивали и гасли, развлекаясь тем, что умеют парить, а человек не сможет их догнать. Глебу слышалось хихиканье, но он убедил себя, что встревоженное, уставшее сознание просто играет с его восприятием. Он искренне надеялся на это. Впрочем, после всего, что пришлось испытать ему в своей не долгой жизни, живые огоньки были просто забавой, к тому же, он где-то читал, что явление блуждающих огоньков на болотах уже давно объяснили научно. Чем глубже он продвигался, тем меньше чувствовал присутствие Леса.
 Проходить становилось сложнее, относительно нормальные тропки становились тоньше, то и дело Глеб увязал одной ногой в грязи. До середины икры его штаны покрывал сплошной, маслянистый слой жидкой земли, но по пояс были отдельные капли и ошмётки. Майка под весенней курткой пропотела насквозь; от холодных порывов ветра разгорячённое тело знобило. Но он радовался, что пошёл ночью, хоть и почти ничего не видел: его не одолевал гнус с комарами, обычно вьющийся здесь чёрными тучами.  Наконец, он выбрался на подтопленную поляну, где огоньки водили хоровод вокруг трухлявого монстра. Сделав последнее движение, они погасли, как и не было их на земле.
 Дерево было толстым, его разлапистые ветви со скрюченными пальцами, угрожающе нависали, будто у человека, желающего напугать. Оно было мертво уже некоторое время: ни одного листка или почки не выудила из него весна. Глеб ощутил спокойствие, здесь, на этой поляне, Лес не существовал, не видел, и не слышал. Отчаянное желание умиротворения повлекло его, тонущего на каждом шагу, вперёд. Он обнял ствол, приникнув исхудавшим телом к бугристой коре. Пальцами правой руки подросток ощутил углубление, начал скрести его ногтями. Трухлявое, мёртвое дерево поддалось, оставив в руках и под ногтевой пластиной деревянную пыль. Глеб сделал крупный шаг вправо и обнаружил дупло, край которого только что обломал. Он сунул ладонь внутрь, ощущая тепло разложения, труха и… бархат? Его кольнуло удивлением, брови поднялись, а глаза расширились. Обеими руками он начал обламывать и отбрасывать куски дерева, расширяя отверстие. Выпотрошенное растение выглядело совсем удручающе, выставив на всеобщее обозрение свои внутренности. Засыпанная желтоватой пылью, внутри лежала книга. Глеб схватил её, и опрометью кинулся оттуда, дорвавшись до потаённых знаний, не в силах разглядеть текста в темноте. 
 Он не понял, в какой момент оказался дома, сбросив одежду в броне из засохших черепков грязи и белых соляных разводов пота. В комнату, бывшую его темницей, он вошёл в одном нижнем белье, оставив кожу грязной одежды в ванной комнате. Его кидало в дрожь. Подросток включил свет, дрожащими руками откинул обложку и не понял слов на титульном листе. Неизвестный язык острыми очертаниями, чуть сглаженный красивой каллиграфией, стоял перед ним неоспоримым фактом. Глеб хотел закричать от разочарования и раздражения, но зажал себя рот, в итоге получился долгий и протяжный стон. Отдышавшись и придя в себя, подросток всё же начал листать книгу. В ней оказались и картинки, до того натуралистичные и понятные, что, будучи догадливым, он понял и текст рядом.
 Глеб молча встал, оделся, завернув книгу в какую-то тряпку. Его лицо ничего не выражало. Он вновь пошёл в сторону болота, но по пути свернул к дому Михаила Фёдоровича. Подросток мерно, но тяжело, как молотом, долбил в дверь, пока та не открылась. Глеб сунул свёрток в руки мужчины, невнятно пробормотав: «передай, кому хочешь». Тот в ответ усмехнулся одними губами, не произнося звуки, прошептав: «Я ожидал, что ты окажешься прочнее». Подросток ничего не ответил и поплёлся домой.
 Он оглядывал ПГТ с любопытством туриста, будто никогда не видел этих пейзажей, посмотрел в сторону школы, с ностальгической улыбкой отметил, что на подоконнике у Кеши стоит какое-то растение, со вздохом обернулся к Лесу. Дома он медленно разулся, прошёл в кухню, тихо заглянул в спальню к родителям, а затем вернулся в комнату. Подросток прибрал последствия долгой апатии и неподвижности, долго глядел на тетрадь с надписью «мои дела», ставшую для него и летописью, и дневником. Он выдрал оттуда страницу и негнущимися пальцами написал: «Простите». Потом подросток наморщился, подумав, что этих слов будет слишком мало, и чуть ниже дописал: «Все».
 Глеб сел на кровать, ссутулившись под тяжестью мира. Его лидерство было одной правдой. Жизнь в деревне – другой. А религиозный фанатизм и изоляция – третьей правдой. И множество разных правд существует помимо его воли и сознания. Но, когда вся совокупность правд этого мира сложилась в Истину, абсолютное познание, он этого не выдержал.
 Небо медленно прояснялось от мглы, а рассвет озарил мир алой краской. Столь же красной, как кровь, что остывшей лужей растеклась под неживым телом, столь же красной, как вскрытые вены.

***

 Был ясный, на редкость тёплый день. Солнце пригревало пташек, что весело чирикали и посвистывали. Тягостна была процессия, проходящая в ближайшем от ПГТ городе. Глеб никогда не хотел, чтобы его хоронили рядом с Лесом.
 Иван был гладко выбрит, одет в рубашку и хороший костюм – горе вернуло ему частичку прошлого: строгого и официального. Он держался, скрепя сердце, изредка и украдкой утирая шальные слёзы. Виктория, глядя на мужа, тоже старалась держаться. Убитая горем, жалкая женщина – она упросила жителей ПГТ присутствовать на похоронах её презираемого сына. Из желания уважить мать умершего ребёнка, они пришли, но стояли полукругом вокруг гроба, сторонясь его – отщепенца – как и при жизни.
 Сначала проститься подошёл Иван. Он глянул в молодые, застывшие в строгости, горе и усталости черты, на исхудавшее тело, и подумал: «Мои глаза… и навсегда закрыты. Отдохни, сынок, отмучился ты», поцеловал покойника в лоб, прося прощения, и отошёл, отвернувшись ото всех. На лице у трупа блистали пару капель.
 Следом, неверным, не слушающимся её шагом, к гробу подошла Виктория. Увидев мёртвое лицо, она, как и тогда, когда обнаружила бездыханное, холодное тело, впала в истерику. Она рыдала, завывая. Виктория целовала Глеба, и в щёки, и в лоб, и в руки, она трепала его волосы, впивалась ногтями в деревянные стенки гроба. Иван подбежал, оттаскивая её, отводя в сторону, ему самому хотелось так же биться в беззаветном исступлении, но он держался, ради жены. Виктория чуть успокоилась. Остальные воздержались от прощания.
 Двое могильщиков закрыли гроб крышкой, а потом, на двух верёвках, опустили его в яму. Они стояли, опершись на лопаты, привычные к такому зрелищу, выжидая. Иван и Виктория, под руки, как на свадьбу, подошли и бросили по три горсти земли. То же состояние вновь накрыло её, от бесповоротного звука ударов комков о гроб.
 – Сынок!.. – воскликнула она.
  Голос недолго звучал в весеннем воздухе, но навсегда остался в памяти присутствующих – не приведи Бог вам увидеть, как мать хоронит собственное дитя. Даже могильщики, всегда сопутствующие смерти, потупились взглядом. Виктория обвела присутствующих взглядом: больше никто не подходил кинуть горсть земли. Под напором её безмолвного укора и молвы, люди сдались, отступили и ушли, заглушив отвратительный осадок в душе словами: «Теперь и она знает, что чувствовала семья Полины» – так каждый из них отступил перед совестью. Виктория безвольно оперлась на мужа, и тот повёл её прочь. Вместе несли они горе, объединившее их.
 Спрятавшаяся до этого, из-за укрытия отделилась тень. Она двинулась с букетом чётного количества цветов в сторону свежей могилы. Силуэт постоял, тихо поскуливая от горя, орошая цветы крупными каплями слёз. Затем, он взбунтовался, взъярился и кинул букет себе под ноги, втоптав его. Но, тут же опомнившись, человек упал на колени, пухлыми пальцами стараясь выправить сломанные бутоны: ничего не вышло. Он раздавил их раз и навсегда. Бережно, будто обращаясь с новорожденным, он положил букет на могилу без креста – всё же, самоубийц не хоронят по-христиански, даже если это их последняя воля.
 – Всё-таки… всё-таки я простил тебя, дурака! Исполнил последнюю волю!.. И прости, что цветы мятые, – пробормотал, задыхаясь и захлёбываясь в слезах, Кеша. Его массивная фигура стала донельзя маленькой и незначительной.

***

Антон, Саша и Женя, всё же уехали, как только отпраздновали выпускной. По пути, главарь заехал в город, зашёл на кладбище, и молча, бесцеремонно кинул цветы на безымянную могилу. «Зря ты со мной не поехал», – только небрежно сказал он. С годами, они отучились в колледже, параллельно работая, чтобы снимать жильё и питаться. Потом, как только иерархия и дисциплина стали не нужны, Антон снялся с должности лидера, встав со своими друзьями вровень. Они смогли сбежать от Леса, далеко и навсегда, создали семьи и больше никогда не вспоминали о своём детстве и отрочестве, живя самую обычную жизнь.
 Лера тоже нашла свою нишу, такие люди, как она всегда это делают. Польстила там, подставила тут – и вот результат, налицо, так сказать. Она заняла завидную в такой глуши роль: директор местного магазина продуктов, получая неплохую зарплату, а также подворовывая.
 Руслан с Людмилой поженились. У них появилось трое детей: старшая дочь, Рада, и двое сыновей, Ярослав и Игнатий. Иногда, разглядывая свою жизнь в микроскоп, мужчина жалел, что не отправился с Антоном, не вырвался, а пошёл на поводу у подростковой любви. Мало ли девушек на свете!.. Он мог бы найти другую и жить не под гнётом Леса, работая на лесопилке, постоянно боясь, что прогневает божество. Но потом он приходил домой, где вкусно пахло, и где были дети, и забывал о дневных мыслях под негой семейных вечеров.
 Арсений, тот, которого всегда называли Мышонком, вырос. Всегда находящийся под покровительством Леса, он занял высокую должность, третируя тех, кто недавно над ним подшучивал, испытывая удовольствие от этой маленькой мести. Впрочем, жену найти он так и не смог – ни одна женщина его не выдерживала.
 Кеша уехал, выучился и стал учить других в университете. Его постоянно глодали воспоминания, каждые полгода приезжал он убирать могилу.
 Иван, казалось бы, должен был окончательно пасть от ещё одного удара судьбы, но нет. Неожиданно для самого себя, мужчина вновь нашёл в себе силы стать прежним, смерть сына вызвала в нём бунт против судьбы, и он был готов побороться. Обождав два года, чтобы могильная земля окончательно осела, он поставил гранитную плиту с портретом, именем и датами. Но мужчина не просто ждал всё это время, он аккуратно обделывал возможности, предавая будущему более чёткие очертания.
 Перед отъездом, он долго стоял у могилы сына, вглядываясь в портрет, затем похлопал по плите, как по плечу, и тихо произнёс: «Ты прости, что я только после твоей смерти зашевелился. Ты только не подумай, что я этого ждал… просто… просто так получилось. Прости». И ушёл.
 Взяв Викторию, он поехал на Дальний Восток, подальше от кредиторов, под новым именем. После того, что он столько лет скрывался от уплаты долгов, подделка документов, к тому же у знающего человека – не такое уж и преступление. Их не раскрыли. С новой силой, после многолетнего перерыва, акульей хваткой цеплялся Иван в новые возможности, и одна из них получилась. В глубокой зрелости лет они снова зажили хорошо. Только вот Викторию беспокоило прошлое.
 Иван предложил ей взять ребёнка из детского дома, ведь по возрасту, Виктория не могла больше родить. Они долго искали, подростка лет пятнадцати-семнадцати и непременно с именем Глеб. Нашли. В пяти часах езды в одну сторону. Забрали. И настолько завалили подростка подарками и лаской, что, в некоторой степени, избаловали. Впрочем, после ужасов сиротской жизни, он был вполне счастлив.
 Жизнь двигалась вперёд, только Глеб не менял свой возраст – младше всех одноклассников на год, он умер в семнадцать лет. Впрочем, время никогда не стоит на месте, и это – совсем другая история.