Триединство 2ч. Глава 1. Путешествие в начало

Столб света, пронизывая землю, извиваясь, стелился вверх, подпирая небо. Кто-то спал, положив голову на передние конечности, пощёлкивая челюстью, кто-то разрывал мясо массивными зубами, поблёскивающими в ярко-белом сиянии. Почва, раскаленная и иссохшая, давно покрылась трещинами и не давала плодов, умерли и животные. Одно из человекоподобных существ, крупнее остальных, прислушалось, услышав шёпот, исходящий от таинственного, магического света, встало, оправив костюм, и подошло ближе – это был Терион. Он прислонил голову к источнику звука, и даже через закрытые веки глазные яблоки нещадно жгло. Глубокий, гортанный смешок разорвал сонную тишину, когда тот дослушал тихое бормотание. Терион взвыл, созывая сородичей.
 Худые, но крепкие тела двигались к центру круга, кожа их лоснилась тёмным загаром и обильным волосяным покровом на руках, ногах, груди и спине. Не на всех была одежда, не все освоили прямохождение: многие гибко, как ящерицы, извивались на четырёх конечностях, прикрытые шкурой или набедренной повязкой – эти существа преобладали по краям. У четверти из них от рук, и, вдоль бока, до щиколоток были пришита кожаная перепонка, из одичалых зверей они были самыми живучими, пережившими подобие операции, и теперь научившимися парить, как белки-летяги. В скалистой местности это было значительным преимуществом, помогало ловить змей и ящериц.
 Ближе же к центру, к их вожаку, собрались Посланники, они были одеты в лохмотья, некогда бывшие приличными костюмами, один Терион выглядел безупречно.
 Его сила, скрытая под слоями ткани, непривычный для остальных вид – всё в нём вызывало благоговение, одобрительное улюлюканье и гиканье. Грозным взглядом обвёл он толпу в сотню голов, глаза по-звериному сверкнули. Существа, похожие на людей, замолкли, их лица, спрятанные за надетыми на голову черепами крупных хищников, дрогнули в испуге. Посланники во внутренней части круга стояли серьёзно, один из них, скрестив руки, второй, пристально глядя на Териона, а третий, постучал указательным пальцем по подбородку черепа и спросил:
 - Так что же сказал наш досточтимый голос? - произнёс он, его баритон отдавал неприкрытой насмешкой сопутствующей смешливому характеру.
 - Сказал, что скоро… - он не договорил, поскольку все собравшиеся понимали, что именно скоро произойдёт.
 По толпе прошёл гул одобрения, сначала порадовались те, кто понимал речь, а потом, совсем одичавшие распознали по их довольному выражению лиц, что надо порадоваться тоже. Рычанье, гавканье и свист рассекли тишину знойного воздуха, отразились от уступов скалистой местности, опали в трещины земли. Терион поднял руку – даже эхо в мгновенье смолкло.
 - Со мной пойдёт Пир, остальным пока нет места.
  С этими словами он развернулся и вошёл в световой поток. Другой Посланник, убрал скрещенные руки с груди и двинулся следом, серьёзный и не восторженный. Комос смотрел им в след с весёлостью, забавляясь, что его снова не взяли, считая неспособным к последовательной серьёзной деятельности. Морос поглядел, пожал плечами, и двинулся дальше, расталкивая сородичей, к себе в логово.
 Холодный, по сравнению с их, воздух, стал приятным изменением, но Пир поёжился от неприязненного ощущения. Он с потаённой злобой глядел в спину своего вожака.

***

 Семья собирается в отпуск, на который они долго копили, отец – ночной охранник склада, мать – воспитательница детского сада и их сынишка.
 - Андрюша, не забудь положить зубную щётку. Нет, не чистить зубы две недели нельзя!
 И он с недовольством складывал её в чемодан. Уезжать собирались из города, насквозь пропахшего промышленным смогом и копотью, в котором чёрные лёгкие у некурящих стали неприятной, но привычной реальность. А уехать они собирались к прозрачнейшим озёрам, чистейшему воздуху и активному отдыху – это было полезно Андрюше, да и взрослым тоже, но он был расстроен, поскольку рассчитывал, что накопленные деньги пойдут ему на новый компьютер и игры, поскольку тот, что стоял в его спальне уже устарел.
 Любовь суетилась, бегала по квартире, быстро окидывая взглядом пространство, поторапливала сына, помогая ему собираться, тормошила мужа, когда тот, уверенный, что точно всё собрал, переставал беспокоиться, тем самым нарушая атмосферу всеобщей суматохи, предваряющей все крупные поездки. Мужчина был поседевшим, худым и жилистым – всё тело напоминало игрушку с пружиной, которую закрутили до предела, чтобы потом отпустить и позволить ей двигаться. Сидячий образ жизни, может, и заработал ему геморрой, но не ожирение, раньше он не мог жить без активной жестикуляции, быстрого разговора и долгих прогулок, только вот старость внесла свои коррективы и боль в суставах – это успокоило нервного человека. Внешне. Малозаметные признаки мужчина старался маскировать, например, дёргающийся глаз он закрывал и тёр, делая вид, что туда попала соринка.
 Андрюша собирался неохотно, в отличие от своих родителей, он был тяжёлым на подъём, в обоих смыслах: неинициативный и толстый. Любовь и Владимир были худы, так что иногда казалось, что мальчик их попросту объедает. Впрочем, всех его обидчиков ждал жаркий спор с женщиной, готовой истерично защищать ребёнка, до того доводя собеседника, что тот уходит от усталости, а не от своей неправоты. Сам Андрюша был тем ещё обидчиком, писал противные комментарии, оскорблял и спорил, впрочем, только в сети. В жизни своей он не находил смелости ни на что, пока не прятался за юбку мамы.
  Поезд отходил от вокзала в полдень, прибыли в десять утра и маялись бездельем. Андрюша сидел в телефоне, жарко отбивая кончиками пальцев ритм, выводя виртуального собеседника на эмоции. Он злорадно ухмылялся, почти не читая аргументы, а приводя субъективные примеры из своего личного опыта, когда же кончилось и это, мальчик перешёл на личность, оскорбив аватарку и написав, что человек в такой глупой майке не имеет права на мнение. Любовь, обняв рюкзак и придерживая чемодан, не могла сидеть на месте, взволнованная первой далёкой поездкой за пять лет. Раздражившись на сына, она отобрала телефон, со словами: «Ещё разрядится!.. А вдруг нам связь пригодится, а вдруг ещё что? Головой-то своей подумай!» Незнакомая женщина, нечаянно приметившая эту картину, сначала подняла бровь, а потом отвернулась, стараясь не смеяться. Отец же сидел, словно мебель: безвольный и безмолвный. 
 В непреодолимой скуке протекали минуты, стрелка крупных настенных часов вращалась слишком медленно. Наконец, поезд прибыл. Любовь взяла Андрюшин паспорт и протянула проводнице, попутно говоря мужу, чтобы тот сам внёс чемоданы, чтобы мальчик не перетруждался. Возвращая документы, женщина с пониманием покосилась на Андрюшу, а потом, с уважением, на Любовь.
  Вошли, мужчина закинул один из чемоданов наверх, другие распихал под нижние полки, застелив кровать, он вышел, чтобы подышать свежим воздухом – в вагоне было жарко. Андрюша же сидел, наблюдая, как мама застилает ему и себе постель, потел, источая жирным телом пахнущую луком влагу. Он всё ещё капризно не желал этой поездки.
 Как только поезд тронулся, Любовь достала курочку, яйца, пирожки и принялась активно уснащать ими своего сына, который, по правде сказать, уже успел захотеть еды, но не потому, что так желал желудок, а потому, что он хотел заесть ими раздражение и разочарование. Владимир, покряхтывая, со второго раза залез на верхнюю полку, отвернувшись к семье спиной, заткнув уши, чтобы не слышать пестовавшую Андрюшу жену. Ему, за столько лет, это вконец осточертело, в конце концов, из мальчика надо было воспитывать мужчину, а не то невнятное, великовозрастное, но беспомощное существо, что сейчас сидело на нижней полке и уплетало пирожок за пирожком. Его тощее тело содрогнулось от отвращения, что он умело скрыл за изменением позы для сна. Вымотанный годами работы и проживанием под одной крышей с Андрюшей, разомлевший от жары, он уснул, убаюканный мерным перестуком колёс, под монотонное жужжание мухи. Любовь же, полулёжа на нижней полке, решала кроссворды, припася с собой очень толстый журнал. Иногда, чуть забывшись, по привычке начинала мысленно суетиться, что ей вновь выходить на работу, считала в голове детей, вспоминала программу для них, но, осекаясь, останавливала себя и напоминала об отпуске. Она радовалась этому, долго копя, и даже иногда отказываясь покупать сыну его прихоти, выслушивая его ругань, лишь бы накопить на поездку хоть куда-нибудь. Родной город, детский сад и маленькая квартирка со старым ремонтом – всё отдалялось с новым оборотом колёс.
 Андрюша сидел, не в силах себя занять, поскольку Интернет не ловил там, где они проезжали. Он, облокотившись на столик, глядел в окно, за которым на большой скорости мелькали деревья, поля, цветы, озерца и деревеньки с полустанками – ничего не трогало его за душу. Мальчик не знал красоты природы, видя животрепещущие пейзажи, не ощущал ничего, кроме раздражения и скуки. Атрофировалась в нём часть души, отвечающая за любовь к прекрасному, сделав его калекой.
 Кто такие скуфы? Что ж, достаточно сказать, что это современные Обломовы, за исключением, разве что, всех положительных качеств Ильи Ильича. Добродушие стало желчью, мечтания превратились в консерватизм, остались же безынициативность, лень, нежелание развиваться и прочие неприятные черты. Некоторые из них имеют Захара в виде женщины рядом, будь то мама или жена, в которой, впрочем, они опять-таки ищут материнскую фигуру, эдакую Агафью Пшеницыну, которая убережёт от всех бед, обстирает и накормит. Они часто непривлекательны, ни внешне, ни внутренне, не стремятся к улучшениям, довольствуясь бесперспективной работой, а после, выпивкой под отупляющий шум телевизора. Ничего не желающие, не развивающиеся, находят наслаждение в гедонизме, впрочем, не зная такого сложного слова, они сидят клещами на ближних и сосут их кровь, их силы. Обломов, как дворянин, обладал имением, стабильно получая с него деньги на проживание, ничего не меняя, а только мечтая об изменениях. Скуфы же, не имея крепостных, вынуждены работать. Правда, делая это за минимальную для их проживания зарплату, и, вряд ли о большем мечтая.  И горе той Ольге, которая не распознает в своём мужчине такого человека и выйдет за него – глядь – а она уже  и Агафья. Их стремление к духовному и интеллектуальному разложению поражает в своей упрямости и глупости. Впрочем, может благодаря этому культу разложения, который, в своём апогее доходит до любви к смерти, эти люди так поддерживают, почти фанатично любят войну и драки, стараясь окружить себя ими в кино, играх и новостях. Именно поэтому и умер Обломов – у него не было будущего, у скуфов его тоже нет, поскольку система, замкнутая сама в себе, рано или поздно потеряет энергию. Так чем же, так называемые скуфы, не последователи обломовщины, болотистость и безысходность которой показал  ещё Гончаров в XIX веке?  Только вот обломовщина озлобленная, вынужденная работать, отбросившая мечтательность и добродушие, обратившая халат в майку-алкоголичку, полноту от здоровой, обильной пищи в пивное пузо с крошками от чипсов.
 Таким был и Андрюша, «мальчик» тридцати шести лет. Никогда не сознав красоты искусства, не испытав катарсиса от взрыва прекрасных чувств, он стал инвалидом, не способным на глубину. Всё в нем было поверхностно: знания, суждения, мысли и эмоции. Даже мать свою он любил постольку, поскольку любят нечто удобное, например, мягкое кресло с анатомической спинкой. А отец, так и вовсе, был её придатком, как аппендикс у кишечника.
 В данный момент он маялся, не имея ни компьютера, ни телефона, ни телевизора, а даже пиво, купленное им на продолжительной остановке в каком-то городе было тёплым. Он пробовал думать, но получалось с трудом. Воображение так и вовсе не развлекало этого человека, рисуя ему безрадостные две недели в номере отеля. «Надеюсь, там хотя бы будет Интернет. Ну, или телевизор, наконец», - подумал он, со вздохом ложась на бок, его живот свисал с полки, выглядывая своим мясистым кончиком из-под майки. Продолжая мучиться от переедания, Андрюша не мог забыться ни на секунду, а затем решил прогуляться по вагону и вышел в тамбур.
 Там уже стоял полный мужчина. Он не имел рыхлого, мучнистого телосложения, как Андрей, а скорее напоминал медведя – такой же плотный, весь подобранный, неуклюжий, несуразный, но излучающий силу, скрытую под жировым слоем. На его носе водружены были очки с толстыми, как у лупы, линзами, явным признаком отмечавшие, что подслеповат он был с детства, а после лишь страдал от дальнейшей деградации зрения. Вид мужчина имел интеллигентный, опрятный, его взгляд с трепещущим чувством был направлен в окно, где расстилалась бескрайняя степь. Андрюша, впрочем, не уловил этого тонкого чувства, требующего тишины и одиночества, а потому прервал молчание бесцеремонным вопросом:
 - А у вас случаем сигаретки не найдётся?
 Мужчина встрепенулся, посмотрев на неожиданного собеседника с лёгким недовольным прищуром, а затем усмехнулся:
 - Нет, таких вещей «случаем» у меня не бывает. А вы, раз уж курите, так что ж собой не носите?
 Вопрос был резонный, но совершенно не агрессивный, даже толики насмешки не присутствовало в нём, несмотря на это, Андрюша принял эти слова как выпад в свою сторону.
 - А ничего тот факт, что я специально не взял, потому что еду с мамой, а ей не нравится, что я курю. Вот как не уважить её, если уж в отпуск долгожданный повёз. Планировал на станции купить, да только она всё время тоже выходит.
 Почему-то, перед превосходящем его человеке, он почувствовал острую необходимость солгать, показать, что это он везёт Любовь на отдых, за свои, кровно заработанные деньги. Ему чудилось, что такая причина разжалобит, заставит неожиданного спутника подивиться его благородству и тот, в свою очередь, откуда-то возьмёт сигарету с зажигалкой. Он привык перекладывать любые свои проблемы и ошибки на других людей или эфемерные обстоятельства.
 - Да, причина серьёзная, - с лёгкой улыбкой проговорил мужчина, - а у меня всё равно нет сигареты.
 Андрюша ощутил к нему враждебность. Вот кто выходит в тамбур просто так? Ведь все идут сюда, чтобы покурить, но никак не пялиться в окно! Разглядывать поля можно и в своём купе. Сквозь интеллигентность и чуть снисходительное поведение, Андрюша разглядел породу людей, совершенно ему неприятную – различного рода учителей, профессоров и прочих. Один из таких выгнал его из колледжа, даже не попытавшись натянуть ему «тройку» на бог знает какой по счёту пересдаче. Правда, ему оставалось только внутренне бесится, поскольку стояще напакостить в данный момент он не мог, а на оскорбление такого человека у него не было ни фантазии, ни повода. Так и ушёл ни с чем, вернувшись на свою полку, терзаемый никотиновой ломкой и умирающий со скуки.
 Но день, каким бы нудным и однообразным он не был, имеет свойство заканчиваться, ибо время течёт независимо от нашей воли. Андрюша вымотался от вынужденного ограничения в потреблении контента, устал быть с самим собой. Из радостных событий было только то, что он всё-таки смог купить пачку сигарет втайне от матери, правда, втридорога. Она могла закрыть глаза на его пристрастие к алкоголю, но табак переносить не могла, поскольку от рака лёгких скончался её отец, а мать до конца жизни сильно кашляла, отхаркивая макроту. Так что, покурив, Андрюша стал спокойнее, перестал закатывать глаза и с двойным удовольствием умял ужин.
 Ехали они всей семьёй в пансионат «Лесной уют», предоставляющий отдых в сосновом бору, питьё ключевой воды и некоторые медицинские услуги, в которых нуждались все члены этой семьи, хоть Андрюша это и отрицал, говоря, что у него здоровье как у быка. Второй день прошёл без каких-либо важных происшествий, наполненный лишь поездной романтикой: потные тела, чья-то пахучая пища, пейзажи за окном, чай в фирменном стакане, быстротекущие пейзажи и городки с однообразными вокзалами, и, самое главное, стук колёс и вечное, покачивающее движение, возвращающее в детство. Ночью Андрюша пару раз посыпался, глядя в потолок, а потом, сам того не замечая, засыпая снова.
 Станция небольшого города, со стоянкой поезда в течение пяти минут, встретила их неприветливым, влажным вечером, около шести часов. Сонными, слипающимися глазами, он заметил, как мужчина из тамбура, ловко, не по телесам, юркнул в проход и исчез из поля зрения. Андрюша, освобождённый от обязанности нести чемоданы, пошёл в том же направлении, поскольку там, очевидно, был выход в город.
 Любовь подошла к ближайшему прохожему, от которого попахивало перегаром, поскольку в таком месте, на отшибе города, мало кто будет шастать по улицам. А те, кто всё же были, всё куда-то торопились.
 - Извините, а вы не знаете, как проехать в «Лесной»?
 - Не, не знаю, память плоха стала… - ответил тот с гаденькой улыбочкой.
 Владимир молча вышёл вперёд, вложив в руку алкоголика купюру. На того, похоже, упало просветление, поскольку он, зачастив, объяснил, как дойти до остановки, на какой междугородний автобус сесть, где высадится – и всё в таких подробностях! Даже на бумажке всё записал, не забывая рассыпаться в любезностях и благодарностях.
 Так и пошли, иногда переругиваясь, когда пытались разобрать что-то в этих записях. Но, за их терпенье всё же воздалось, так что не долго бродили они, пока искали остановку. Приехал дребезжащий, старый автобус, в который они, с чемоданами, протиснулись с трудом. Любовь попросила подсказать, когда им стоит выйти, ведь они не местные. Тот с удивлением кивнул, но ничего не сказал. Ехали долго. В автобусе противно пахло въевшейся в поверхности совокупностью запахов. Уже начало смеркаться, а затем и вовсе потемнело. На невзрачной, почти незаметной остановке вышли: уставший сын, чуть позеленевшая от тошноты мать и бледный, мучнистый отец. Долго плелись они по просёлочной дороге, волоча сумки и чемоданы.
 На квадратной площади их встретила деятельная, активная женщина с морщинами на лице, улыбка у неё была заискивающая, но голос знакомый, именно с ней разговаривала Любовь во второй раз. В первый она долго расспрашивала про пансионат «Лесной уют», про качество питания, развлечения и лечебный процедуры, потом, положив трубку, ушла совещаться с мужем. При следующем разговоре она лишь согласилась. Их отвели в трехэтажное кирпичное здание, провели в номер.
 Дрожавший, Владимир кинулся к сумке, схватил одежду, буркнул, что идёт в душ. Он открыл максимальный напор, а сам сел рядом с ванной и зарыдал. Мужчина узнал эту квартиру, был здесь в гостях, в том далёком детстве, которое предпочел бы забыть – здесь жил его бывший школьный знакомый, товарищ по несчастью. Здесь раньше жил Глеб. Мослаковатый, он скрючился на ледяном кафельном полу, острым подбородком уперевшись в костистые колени, мужчина заламывал руки и пальцы, крича в немой истерике. Пантомима была страшной, он катался, бился, выгибался – всё без единого звука, ведь он отец семейства, мужчин, и не должен напугать ещё и их. Затем, Владимир рассмеялся, взбив сероватую от проседи копну волос.
 Когда он вышел все спали. Мужчина надел кофту и пошёл, в голове была чёткая карта – этого места ему не забыть никогда. Задрав голову, он смотрел на громадные деревья, слышал зловещий шелест.
 - Вот я и снова здесь, Лес… для чего же я тебе нужен?.. – пробормотал он, а затем двинулся в другое место.
 Избушка всё стояла, ощерившись досками и гвоздями – её давным-давно заколотили, но вот сама она обветшала ещё сильнее, обомшели брёвна, крыша обвалилась, а края разинутой пасти с обломанными зубами поросли травой. Стояли они друг на против друга, похожие: оба постаревшие, осунувшиеся, только вот домик покрылся мхом, а человек сединой. Долго стоял он в десяти шагах, мысленно общаясь с домом, под конец задав самый главный вопрос:
 - Какого же тебе жилось с такими людьми внутри?.. Впрочем, может ты и сама нехорошая… Я вот тоже себе приживальщиков выбрал, да страдаю теперь… а может, я и сам – такой же…
 Затем, он поднял взгляд от своих кроссовок, вжимающих бессильную травку в сухую землю. Свернув, мужчина подошёл к старому сарайчику, покопался в нём, стараясь найти хоть что-то, поскольку всё ценное уже растащили местные – всё смывает время, даже суеверный, щемящий от одного вида этого дома страх. Душевная рана Владимира снова открылась, никогда не заживая полностью, она покрылась струпом, который так внезапно и грубо был сорван, всё снова кровоточило. Уже опустившись на колени, он шарил руками по самым тёмным углам, пока не ощутил пальцами ледяную поверхность железа. То был лом, затерянный в годах инструмент, заржавевший, изголодавший по работе и умелым рукам – всеми забытый кусок металла. Мужчине выбирать не приходилось, ибо странная душевная тяга направляла его естество в нутро грязных преступлений. С надсадным дыханием, он поддевал ломом доску за доской, всем худощавым телосложением налегая на него, отдаваясь телом и разумом разрушению. Материал, прогнивший от старости, поддавался под потугами Владимира. Наконец, последним усилием он распахнул тяжёлую, разбухшую, деревянную дверь.
 Внутри было светло от лунного света, проникающего сквозь дыру. Весь дом был в том унылом запустении, какое появляется у даров цивилизации, вновь вернувшихся к природе, побеждённых ею. Если брёвна стен ещё держались, то пол уже давно был разрушен: сквозь него пробивалось молодое деревцо, зеленея редкими листьями, отливавшими в лунном свете серебром. Владимир упал пред ним на колени, совсем обессиленный. Росток, под защитой стен, стоял привольно, недоброжелательно поглядывая в сторону нежданного гостя. Побег, рождённый из многочисленной крови, уже принадлежал Лесу, зловеще и молодцевато красуясь, как бы говоря: «Вот ты и снова здесь, Вова. Давно не виделись, успел ты соскучиться по своим господам?» Владимир рыдал, вспомнив тот ужас, охвативший его при жертвоприношениях идолу – плоть от плоти Леса. Как сами старики обратились в труху, стоило им перестать питаться плотью. Тогда мужчина понял, что ничем от них не отличается: он сам привёл сюда свежую кровь, новые жертвы. Чем больше последователей у божества – тем оно сильнее.
 Он сам решил заигрывать с судьбой, почти забыл о Лесе, отправился в пансионат с названием, созвучным наименованию ПГТ, поехал в сторону, от которой так рьяно убегал много лет назад. Что ж, первый уехал, первый и вернулся. Не мог же столь взрослый, умудрённый опытом человек так опростоволоситься! Он знал, что будет проезжать относительно не далеко, в масштабе планеты, от Леса, но ведь не думал, что тот вырос в силе, разросся, перекинувшись, как чума, дальше! Да… точно, именно так. Не мог же Владимир, устав от однообразия жизни, её несности и бессмысленности, вновь подсознательно пожелать вернуться в место, принёсшее ему, многим до него, и наверняка после, страданий. В итоге же, став тем же самым кровавым идолопоклонником, принёсшим на заклание глупого и беспомощного, как агнца, сына и простачку-жену.
 Долго просидел он, восстанавливая в своей голове интерьер избушки, часто снившейся ему по ночам. Облупившаяся печка-голландка с обвалившейся трубой ещё стояла, обогревая старческие тела, пол был целым, а на нём стоял стол с приборами и канделябром – остатками их дворянства. В красном углу тогда сидел идол с мисочкой заветренной крови, нет, сейчас его заменяет живое дерево, пусть и маленькое, но уже страшное в своей связи с Лесом, уже состоящее в его пантеоне. Вглядывался мужчина и наверх, представляя чердак, на котором, ещё мальчишкой прятался он сам.
 Собираясь уходить, почти выйдя за дверь, он взглядом уловил движение спереди и притаился, грудью вжимаясь в трухлявый пол. На четвереньках, то собачьей рысью, то обезьяньими раскачиваниями в сторону ПГТ двигалось нечто: шкура была волчьей, но явно не один зверь умер ради меха. Голый, желтоватый череп просвечивал между неумело соединёнными кусками шерсти, кожа в прорехах отсвечивала лунным блеском. Владимир решил остаться в избушке до утра, напуганный животным, а молодое дерево, насмешливо перебирая листьями в полном безветрии, молча позволило ему это, не выдавая. Оно уже добилось, чего хотело: мужчина был в полном подчинении Лесу, привыкший подчиняться всем вокруг, он, наконец, нашёл себе единственного господина.
  Андрюша понял, что подушка, которую нашла ему мама, слишком неудобная. Тогда он встал, с намерением разбудить её, впрочем, сначала решив совершить маленький подвиг: приподнять диван, на котором спал. Подняв верхнюю часть, внутри не нашёл мальчик подушки, только какая-то синяя тетрадка валялась там. В душе его расцвели два чувства: потаённая гордость за то, что сделал нечто сам, а так же разочарование. Но, поскольку не способен был Андрюша на глубокие переживания, симбиоз эмоций, то, входя в комнату родителей, осталась у него, кипучая от бессонницы, злоба. Мальчик тридцати шести лет вырвал подушку из-под головы спящей матери, и, ни над чем не задумываясь, вернулся в комнату и заснул на мягкой подушке. Впрочем, она была точно такой же, просто отобранное казалось ему куда приятнее своего.
 Так и спал он, пуская слюну, пока отец его трясся от озноба и страха в избушке на краю Леса, пока в ПГТ хозяйничало непонятное существо.