Слякоть да мокреть

Не за страх...

После утреннего туалету округа была вся в каплях воды, которые, как не обзови, однако ж окажутся наощупь мокры.

Всякому, кто норовил до неё дотронуться, округа улыбалась нежно и, отстраняя легонько, - ровно также удерживают, оберегая, любимое единственное дитя, - касалась обветренными губами лба, нанеся на него прозрачный оттиск, что холодил, высыхая и оставлял после себя ровный блестящий след, похожий на незначащий ничего, незамеченный, случайный ожог.

Того ж, который осмеливался тронуть округу, ожидали суровая встреча и отпор.
- Охолони! - приказывала округа, не дозволяя к себе непотребства и дум недостойных. - Прежде вычисти тело, и душу омой степенством с раскаянием! - требовала она.
- Чего это мне слушаться да пресмыкаться пред тобой?! - принимался было  возмущаться некто, да и замолкал на полувздохе, когда била округа ладонью сразмаху поверх омытого чисто стола лужка, так что с дерев, которые по краям, сыпались сухие давно ветки.
Случалось, просыпалась когда совесть у невежи от того. Одумывался после. Жаль - через испуг, не через другое. Какой ни на есть страх, его ещё бОльшим перебить можно. Это вот ежели через любовь, через её споспешество, то с тем уж ничего поделать невозможно, не истребить - не изломать.

Ну, да одно упование, что не единственное на свете то утро у округи. Глядишь, полюбится она и тому, кто не уподоблялся ей, и в прочих ему казалось то странным. Да как озарит его однажды любовью к месту, в котором жив, после уж и поймёт, что невозможно помыслить ему быть с нею порознь.

...После утреннего туалету округа была вся в каплях воды. Роса ли это, либо дождик ночью потоптался у окошка, всё одно - слякоть да мокреть.