2. Хроники Пикетного

Полтора года спустя


Он прибыл на Пикетный тридцать седьмого числа, в середине дня, и сразу почувствовал: здесь что-то не так.

Впрочем, чувство это могло объясняться чем угодно — скажем, перепадом давления при переходе или обычной человеческой мнительностью. Планета была как планета: серое небо, редкие кусты, похожие на наш перекати-поле, и длинные пологие холмы, уходящие к горизонту. Ветра не было, и от этого тишина казалась особенно плотной, почти осязаемой.

Он опустился в грунт в сотне метров от жилого модуля и пошел пешком. Трава под ногами хрустела, как сухой лед. Модуль стоял целый, даже шлюз был открыт — это удивило: здешний климат считался безопасным, но инструкция есть инструкция.



— Есть кто живой? — спросил он, останавливаясь на пороге.

Внутри было темно и пахло почему-то жженым пластиком. Кто-то сидел за столом, положив голову на руки, как спящий.

— Эй, — сказал он громче.

Человек поднял голову. Лицо у него было странное — не испуганное, не больное, а какое-то... отсутствующее. Глаза смотрели сквозь вошедшего, насквозь, в ту самую серую бесконечность за спиной.

— А, — сказал человек. — Прибыл. Хорошо. Садись.

— Вы Краюхин? — спросил он. — Руководитель группы?

— Краюхин, — согласился человек. — Садись, говорю.

Он сел на край койки, застеленной серым казенным бельем, и стал ждать. Краюхин молчал, глядя в стену.

— Где остальные? — спросил он наконец.

— Ушли.

— Куда?



Краюхин перевел на него взгляд — и стало неуютно. Так смотрят на предмет, назначения которого не могут вспомнить.

— Ты местный климат знаешь? — спросил Краюхин вместо ответа.

— Знаю. Ровный. Температура плюс двенадцать — двадцать два. Осадки редкие. Ветров практически нет. Состав атмосферы пригоден для дыхания без ограничений...

— Это по отчетам, — перебил Краюхин. — Ты своими легкими дышал уже?

— Только что. Нормально.

— Вот, — сказал Краюхин и почему-то обрадовался. — Нормально! А я третьи сутки не сплю. Дышу — и не сплю. И остальные не спали. А потом ушли. Говорят: пойдем, там место хорошее.



Он помолчал.

— Какое место?

— Не знаю. Они не объясняли. Собрались и пошли на север. Сказали: там, за холмами, должно быть хорошо. А здесь, говорят, воздух неправильный. Не дает спать. Ты как, спать хочешь?

Он прислушался к себе.

— Вообще-то хочу. Переход был тяжелый.

— Ну-ну, — сказал Краюхин. — Посмотрим.



Он действительно хотел спать — той тяжелой, давящей дремотой, которая наваливается после недель в гиперпространстве. Он лег, не раздеваясь, закрыл глаза — и провалился в черноту.

Проснулся оттого, что кто-то тряс его за плечо.



— Вставай, — говорил Краюхин. — Вставай, смотри.



За иллюминатором светало. Серое небо наливалось свинцом, но ни дождя, ни ветра по-прежнему не было. Краюхин стоял рядом, и лицо у него было совсем другое — сосредоточенное, даже злое.

— Сколько я спал? — спросил он.

— Пять часов. И я тоже спал. Впервые за трое суток. Ты понимаешь, что это значит?

— Что? — Он еще не до конца проснулся.

— А то, что воздух здесь ни при чем. Дело в тебе. Ты пришел — и можно спать. Или — можно уйти. Они ушли, когда перестали спать. А теперь я спал. Значит, теперь смогу уйти я.

— Ничего не понимаю, — признался он. — Куда уйти? Зачем?



Краюхин посмотрел на него с сожалением — как на несмышленого ребенка, задающего неуместные вопросы.

— Туда, где хорошо, — сказал он. — Ты разве не чувствуешь? Где-то там, за холмами, есть место, где правильно. Где не надо ждать, не надо отчитываться, не надо думать о том, что будет завтра. Там просто хорошо. Они пошли искать.

— Кто — они?

— Все. Вся группа. Сначала Таня — она ночью встала и пошла, мы думали, зачем-то нужна была, а утром ее вещи уже остыли. Потом Вагнер. Потом эти двое, практиканты. А я остался. Думал, надо встретить тебя, передать станцию. Теперь передал. — Краюхин вздохнул и посмотрел на север. — Пойду и я.

— Вы с ума сошли! — Он вскочил с койки. — Какое место? Что за чушь? На планете нет никаких поселений, нет ничего, кроме этих холмов и травы! Спутниковая съемка...

— Спутниковая съемка, — перебил Краюхин, — показывает то, что может показать. А есть вещи, которые ей не покажешь. Ты молодой, ты не поймешь. Наши предшественники все поняли и тоже ушли.

— Я здесь старший по званию! — рявкнул он. — И я запрещаю!

Краюхин усмехнулся — и от этой усмешки стало холодно, хотя в модуле работал обогрев.

— Запрещаешь? — переспросил он. — Хорошо. Арестуй меня. Посади под замок. Только замок здесь один — я сам. И он уже открыт.



Он стоял посреди комнаты и понимал, что ничего не может сделать. Не мог он привязать Краюхина к койке или запереть в кладовой. Не имел права. Да и не помогло бы.

— Подожди, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Давай разберемся. Что за место? Откуда ты знаешь, что там хорошо?

— Знаю, — просто ответил Краюхин. — Чувствую. Как запах. Как вкус. Ты пришел — и я почувствовал сильнее. Раньше только слышал краем уха, а теперь прямо звенит в голове: иди, иди, там твое.

— Галлюцинации, — сказал он. — Психоз. Групповое внушение. Надо сделать анализы...

— Делай, — кивнул Краюхин. — А я пойду. Не мешай.

Он надел куртку — обычную штормовку, даже не гермокостюм — и шагнул к выходу. У порога обернулся:

— Ты оставайся. Если что — вызывай подмогу. Только они тоже придут и тоже услышат. Это место... оно не отпускает. Оно зовет.

И ушел.



Он смотрел вслед, пока фигура Краюхина не скрылась за ближайшим холмом. Потом вернулся в модуль, включил связь и долго сидел, глядя на мигающий индикатор вызова. До базы было двенадцать часов хода сигнала. За это время можно сойти с ума.



На третьи сутки он перестал спать.

Сначала он думал, что это нервы. Слишком много впечатлений, слишком странная обстановка. Он перечитывал отчеты предыдущей группы, смотрел записи автоматических наблюдателей, пытался найти хоть какое-то объяснение. Ничего. Ровные графики, ровные показатели. Планета как планета.

На пятые сутки он поймал себя на том, что смотрит на север.



Там, за холмами, что-то было. Он не видел, не знал — но чувствовал. Как тепло отдаленной печки. Как запах дыма, когда идешь по лесу и понимаешь: скоро жилье. Только здесь не было леса, не было дыма, не было жилья — а чувство было.

На седьмые сутки он понял, что пойдет.

Это пришло не как решение — как неизбежность. Как дыхание. Как биение сердца. Можно было не спать, можно было есть, можно было работать — но внутри уже росло, набухало это знание: там, за холмами, правильно. Там не надо ничего доказывать. Там не надо ждать ответа с базы, не надо бояться ошибок, не надо помнить о прошлом. Там просто хорошо.



Он попробовал сопротивляться. Заперся в модуле, заклеил иллюминаторы, чтобы не видеть этих проклятых холмов. Включил музыку — старые записи, которые всегда помогали сосредоточиться. Бесполезно. Музыка превращалась в шум, мысли путались, и сквозь все это — тонкий, настойчивый зов: иди. Иди. Там твое.

На девятые сутки он сдался.

Он написал отчет — сухой, казенный, как учили в Академии: «Группа не вернулась. Предположительно дезертировала в неизвестном направлении. Психологическое воздействие неизвестной природы. Рекомендую...» Что рекомендовать, он не знал. Закрыть планету? Но она пригодна, богата ресурсами, перспективна. Прислать комиссию? Комиссия услышит зов — и уйдет за холмы. Взорвать все к черту? Нельзя.



Он оставил запись на автономном носителе, положил его на видное место, надел куртку и вышел.



В лицо ударил ветер. Первый ветер за все время, что он здесь находился. Он дул с севера — теплый, пахнущий чем-то забытым, чем-то очень давним. Детством. Материнскими руками. Первой любовью.

Он улыбнулся и пошел навстречу.

Трава хрустела под ногами так же, как в первый день. Холмы были все те же — пологие, серые, бесконечные. Но теперь он знал: за ними есть место. И там действительно хорошо.

Он шел и думал о том, что скажет, когда встретит ушедших раньше. Извинится за то, что сомневался? Спросит, как они здесь устроились? Или просто сядет рядом и будет молчать, глядя на правильное небо?

Где-то на полпути к горизонту он обернулся. Модуль стоял внизу, маленький, игрушечный, с красной мигалкой на крыше — автоматика подавала сигнал бедствия. Глупая автоматика. Никакого бедствия нет. Есть только путь.

Он пошел дальше.



Ветер усиливался, но становился теплее. В траве появились цветы — мелкие, голубые, каких не было у модуля. Небо из серого сделалось светлым, почти белым. Исчезло чувство времени. Исчезла тяжесть в ногах. Исчезло все, кроме этого движения вперед — легкого, естественного, как падение в пропасть, если представить, что падать приятно.

На вершине очередного холма он остановился.



Внизу, в пологой долине, стояли люди. Они не двигались, не махали руками — просто стояли и смотрели на него. Он узнал Краюхина, узнал Таню, узнал Вагнера, узнал практикантов. Они улыбались — спокойно, приветливо, как встречают старого знакомого.

Он шагнул вниз и вдруг понял: это не то место.



Нет, оно было хорошим. Очень хорошим. Но — не тем. Тот зов, который он слышал все эти дни, шел не отсюда. Он шел дальше. Гораздо дальше. Может быть, за следующими холмами. Может быть, за горизонтом. Может быть, вообще не в этом мире.

Люди внизу ждали. Они не звали, не торопили — просто ждали, когда он решит.

Он постоял еще минуту. Потом махнул рукой — то ли «здравствуйте», то ли «прощайте» — и пошел дальше, огибая долину по склону.

Ветер пел. Цветы качались. Небо светлело с каждым шагом.



Он не знал, сколько еще идти. Не знал, что найдет в конце. Не знал даже, есть ли этот конец вообще. Но это было неважно. Важно было только одно: там, впереди, есть место, где хорошо. Где правильно. Где не надо ничего объяснять.

И он шел.



---



Через полгода на Пикетный прибыла большая комиссия. Семь человек, включая двух психологов и одного полковника медицинской службы. Они тщательно обследовали модуль, изучили записи, прослушали оставленный отчет.

— Что думаете? — спросил полковник, когда закончили.

Главный психолог, немолодая женщина с усталыми глазами, пожала плечами.

— Классический случай. Групповой психоз на почве сенсорной депривации. Однообразие ландшафта, отсутствие привычных раздражителей, тишина... мозг начинает сам генерировать ощущения. Появляется «зов», «чувство правильного места». Дальше — цепная реакция.

— А почему они все пошли на север?

— Потому что первый пошел на север. Задал вектор. Если бы первый пошел на юг, пошли бы на юг.

Полковник кивнул.

— Хорошо. Значит, работать с личным составом, усилить психологическую подготовку, сократить сроки вахт... — Он запнулся и посмотрел в иллюминатор. — Скажите, доктор, а вы ничего не чувствуете?

Психолог замерла.

— Что именно?

— Не знаю. Такое... как будто зовут. Тепло. И хочется пойти прогуляться. Вон туда, за холмы.

Она долго молчала. Потом сказала тихо:

— Чувствую. Давно уже. С первой минуты, как вышли из катера.

Они стояли у иллюминатора и смотрели на север. Ветер за окном стих. Трава не шевелилась. Где-то далеко, за пологими холмами, было место, где хорошо.

— Будем писать отчет? — спросил полковник.

— Будем, — сказала психолог. — Только сначала... я схожу прогуляюсь. Недалеко. До первого холма.

— Я с вами, — сказал полковник. И добавил, ни к кому не обращаясь: — Надо же понять, что там. Научный интерес.



Они вышли из модуля и пошли на север.



Остальные пятеро остались ждать. Они сидели у иллюминаторов, смотрели вслед удаляющимся фигурам и молчали.

В модуле работал обогрев. Мигала красная лампочка автоматического маяка. Где-то в эфире, двенадцать часов хода сигнала, ждала ответа Большая Земля.

Но никто не спешил отвечать.

Всем хотелось на север.