Попытка заснуть

‘зачем?’, ‘ну а как?’, ‘можно просто посидеть’, ‘смеешься?’, ‘а вдруг он проснется’, ‘он спит как медведь, я проверял’, ‘как ты проверял?’, ‘торшером бил об стену’, ‘хи-хи-хи. Ой, ты мне руку придавил’, ‘я же говорю надо лечь’, ‘ага сейчас’.

Весь этот содержательный диалог происходил в двух метрах от левого уха Игоря, который, на свою беду, проснулся от скрипа соседской кровати. Маленькая комната: две койки у стен, тумбочки, приземистый шкаф и столик, больше похожий на табурет. Торшер еще. Игорь действительно крепко спал, поэтому не слышал, как его сосед втащил к себе собеседницу, судя по всему, через окно.

После второго курса отправляли на практику, на стройки пятилетки в основном, но Игорь попал на пересдачу термеха, а отстающих посылали в колхоз. Набралось отсталых человек двенадцать и заслали их в деревню Суховку на сбор поздних корнеплодов. Деревня небольшая, а общежитие еще меньше, на полтора десятков коек. Чего-то там не согласовали, и оказалось, что все места заняты девушками из Института народного хозяйства. Поэтому неучей из Политеха решено было расселять по избам.

Игоря поселили с Димоном Кожановым. Знакомы они почти не были, учились на разных факультетах. После первого же вечера стало понятно, что приятелей из них не получится. Кожан показался Игорю заносчивым любителем понтов и дебильных шуток. Однако то, что не нравилось Игорю скорее всего нравилось девушкам, потому что на первых же танцах Димон подцепил самую красивую из тех, что оккупировали общагу. Видимо знакомство продвигалось стремительно, поскольку на второй день они уже сидели на ложе напротив и пытались сговориться о дальнейших действиях.

Игорь пробовал отключиться, давил на мочку уха пальцем, но события на соседней кровати развивались так настойчиво, что соблазн узнать следующий ход перевешивал неприятие происходящего. После хода черных: ‘ну просто сними, тебе же жарко’, и последовавшим ответом белых: ‘и как это будет выглядеть?’, Игорь понял, что выглядеть это будет плохо, особенно если все будет происходить в его присутствии.

Сначала он хотел дождаться какого-нибудь перерыва в состязаниях, но вскоре убедился, что соперники не ведают жалости ни к себе, ни  друг к другу. Он вскочил совсем не так тихо, как намеревался и прошагал почти строевым шагом по кратчайшей прямой между кроватью и дверью.

Его целью был сундук, стоявший в большой комнате, которую хозяева называли “обедня”. Они, в погоне за длинным рублем, предлагали поселить у себя трех студентов, заявив третьим спальным местом именно сундук. Однако желающих спать на большом ящике в одной комнате с хозяевами не нашлось. Но теперь, ввиду сложившихся обстоятельств, Игорь намеревался им воспользоваться.

Старики мирно похрапывали на раскладном диване у окна. Беженец из спальни злился на них, на Кожана, на одеяло, оказавшееся короче, чем он предполагал, а главное на себя за то, что он трус, не решившийся выгнать “непрописанную” девицу вместе с соседом-контрабандистом.

Тем не менее, усталость, вкупе с относительной тишиной, брала свое, и Игорь перешел в состояние медленного погружения. Однако на нижней части некрутого спуска из покидаемой внешней среды раздался громкий протяжный стон. Игорь вздрогнул и вернулся в бытие. Он услышал голос бабки: ‘старый, ты чего?’, ‘а-ааа’, ‘что опять?’, ‘дыхнуть не могу’, ‘погоди не помирай, я сейчас капли твои принесу.

Бабка закряхтела, диван заскрипел, что, вероятно было попыткой подняться. Послышался ритмичный топот ног, Игорь удивился старухиной прыти и приподнял голову. Перед ним мелькнули стройные ноги, увенчанные белыми трусами-неделька. Игорь догадался, что этот комплект никак не может принадлежать хозяйке, а следовательно, из спальни вышла будущая экономист. Она проскользнула на кухню, видимо, чтобы утолить жажду, вызванную отчаянными поцелуями. На обратном пути женское население избы столкнулось. Молодая вскрикнула от неожиданности, а старуха, даже не глядя на нее, сказала: “Воды принеси, дед помирает”. Нелегалка исполнила приказ, и следующая картина, запечатленная Игорьком, изображала двух женщин, пытающихся напоить старика. Бабка подпирала ему спину, чтобы он сидел, а девица на дрожащих ногах, трясущимися руками держала ковшик у потрескавшихся губ.

Когда реанимация закончилась, и дед перестал хрипеть, его уложили на подушку. Жена села рядом, а длинные ноги глупо топтались с ненужным уже ковшиком, на который никто более не обращал внимания. В конце концов, их обладательница сбегала еще раз на кухню и оттуда просквозила мимо Игоря обратно в спальню.

‘ну чего, старый, сегодня помирать не будешь’, ‘да ты разве даш помереть, шидла-мыдла’, ‘не дам, покуда хоронить тебя не на что, вот Санька пришлет денег, тогда помирай себе’, ‘ага, пришлет он, пропьет поди все’, ‘ну дак сколько можно пить-то, за ум уже взяться…’.

Игорь понял, что поймать сон в этой комнате так же безвариантно, как и в той, но там хотя бы кровать мягче. Он снова сгреб одеяло и вернулся спальню.
Он лег на спину с открытыми глазами и, глядя в потолок, мерцающий отсветом продуваемого сентябрьским ветром фонаря, задумался о чем-то таком, чему не мешал даже нескончаемый диалог у стены напротив:

‘… чуть не умер у меня на глазах’, ‘давай я тебя согрею, и ты все забудешь’, ‘там мне не холодно’, ‘я лучше знаю, где тебе холодно, а где нет, гхы’, ‘умный какой, хи’, ‘а ты как думала’…