Фонарик. Из Большой девочки

#простыла_душа_моя #агата_софия #фонарик #большая_девочка

...В четырнадцать она прочла столько романов французских и английских писателей, сколько было в домашней библиотеке. На то ушел год, и это был год в состоянии блаженного запоя. Родственники обеспокоились ее страстью... Страсть должна вызывать беспокойство, как же иначе!   

Страсть похожа на неотвратимую и безудержную природу, лавину, механизмы действия которой так примитивны, что с ними невозможно договориться: конвульсивные аберрации души — физиологические погрешности того, у чего нет физиологии!

Так вот,  обеспокоенные  ее страстью,  или, на самом деле,  ее внешним видом, в  котором не было и намека на томную бледность/ покраснения глаз/ синяков под ними от бессонных ночей, проведенных за книгами, а цвела лишь  загадочная и сочная улыбка на румяном лице, которая делала решительно лишним  воззвания к здоровому образу жизни, родственники без объяснений вернули ее в лоно «режима»: теперь она отправлялась спать в девять вечера и после этого часа ей запрещали  включать в комнате свет.
Большая девочка  никогда не шла на открытые конфликты, у нее были свои методы, например, на этот случай, у нее был припасен карманный фонарик, подаренный двоюродным братом. Собственно, это был даже не подарок – это был выигрыш в непонятно какую игру.

Брат, мальчишка упитанный до неприличной   плотности тела, младше ее на пару лет, открыв какой-то военный журнал с картинками, тыкая в изображение пальцем и задирая голову вверх знаком: «Помню наизусть!»», называл буквенные и цифровые маркировки пушек, танков и еще каких-то орудий с целью поразить ее, видимо.  Щеголял.

Хотя, знать такие вещи для мальчишки в ее детстве было практически обязательно. Главная война двадцатого века закончилась так недавно, сравнительно с историческими масштабами, что вроде она еще и где-то шла, в умах пришедших живыми с войны – уж  точна шла еще, и необходимость разбираться в таких вещах мальчикам просто витала в воздухе.

Не то, что бы разумеется, но так уж сложилось , что среди своих подруг — сверстниц мальчико-девочкового пола,  она была определенно девочкой: не питала нежности к лазанию через заборы, дракам и прочим подобным вещам, и   о маркировках орудий не знала ничего. Но в книгах, которые она прочла к этому времени, утверждалось, что в споре выигрывает не тот, кто знает лучше, а тот, у кого лучше подвешен язык.

Убедить брата в том, что в журнале – известное всем, а вот орудия и маркировки какие знает она — это что-то необыкновенное (секретное?), было делом пары минут. Ее понесло с места в карьер, а он вытаращился на нее. В его глазах удивление сменилось почитанием и даже восторгом, и когда в ответ на его желание записать, запомнить названия и цифры , она вперив долгий взгляд в загадочное «невочто», сказала : «Ну ты же понимаешь...не все стоит записывать!» – брат был удовлетворен вполне: пот выступил на его лице, глаза его налились и засветились хищным светом осознания тайны.

Ее приз – фонарик был тяжеленьким, железным, зеленая краска на нем была ободрана, а то, что он настоящий, «с войны», брат конечно соврал –
цветочки обоев и тупая голость стен, уходящая в потолки «сталинки» его родителей проросли в его нутро раньше, чем он смог осознать это.

Позже, когда он повзрослел, она делала несколько попыток треснуть его по башке (выбрав этот орган как наименее защищенный его железными мышцам), чтобы он выблевал эти стены в цветочек из себя, но они крепко в нем засели.
Аминь – нельзя останавливаться, когда непонятно чем закончится повествование книги – фонарик исправно нес службу.