Божьи слёзы

  Высоко-высоко, там, где облака уже не плывут, а замирают в вечности, сидел на плотном, белом, полупрозрачном сгустке — будто на вылепленном из света престоле — худой, измождённый человек.
     Вернее, когда-то он был человеком.
  Он прожил короткую, но насыщенный событиями жизнь в далёкой тёплой стране с древней историей. Рано коснулось его откровение Божье, и он понёс его людям. Он говорил о любви. О прощении. О милосердии.
  Одни слушали и шли за ним.
Другие проклинали и бросали камни.
Постепенно вокруг него собрался круг учеников. Они переходили из города в город, несли слово, которое было светлее страха.
  Но слово это оказалось опасным.
  Официальным служителям культа не по душе пришлась свобода, звучавшая в его речах. И нашёлся среди учеников тот, кто предал.         Его схватили и обрекли на одну из самых страшных казней — распятие.
  Тело умерло.
  Дух — нет.
  Исполнив положенное, он воскрес и вознёсся.
Слово его пошло по земле. Учение его приняли народы и государства.    Его имя стало знаменем новой эпохи.
     А дальше?..
   А дальше древние инстинкты — жажда власти, страх, алчность — переплелись с его словом. И не слово изменило инстинкты, а инстинкты исказили слово.
  «Прогрессивные» страны понесли учение огнём и мечом тем, кто его не знал. А тех, кто знал и сомневался, жгли на кострах. Целые армии шли под его именем, сжигали города, перекраивали земли — забыв главное:
    Не убий.
  Священники благословляли воинов — и с той, и с другой стороны.    Перед битвой кропили оружие святой водой. Люди, ослеплённые яростью, кричали:
«Гойда!»
   А где-то в глубине заповедь всё ещё звучала:
    Не убий.
    Возлюби.
   Святые стали оправдывать меч. В одной стране храм расписали изображениями оружия рядом с иконами, оружие убийства и святые иконы.
   Церковь разделилась на течения — чтобы удобнее было делить власть и деньги.
   Кто крестится иначе — на костёр.
   Кто молится сидя, а не стоя — на костёр.
   И он сидел на своём облаке и плакал.
— Я дал им любовь, — тихо говорил он в пустоту. — Почему же именем моим они убивают друг друга?
Слёзы лились рекой. Но даже небесная вода не могла смыть древнюю человеческую страсть к обладанию. То, что когда-то помогало выжить в пещерах, стало сладким ядом цивилизации. Люди больше не боролись за жизнь — они боролись за превосходство.
   Рядом стоял дух — тёмный, насмешливый. Он хохотал, и от его смеха дрожали облака.
— Я предупреждал тебя, — сказал он, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Рано ты пришёл. Они не доросли до любви. Им ближе страх, чем свобода.
Человек поднялся. Подошёл к духу. И неожиданно поцеловал его — мягко, печально, своими мокрыми от слёз губами.
Дух вздрогнул. Поспешно вытер рот, словно его обожгло.
— Я не против них, — сказал он уже без смеха. — Всё идёт своим чередом. Они как дети, только что вышедшие из утробы: вроде живут отдельно, но пуповина ещё держит. Инстинкты тянут назад. Они не меняются, им трудно отказаться от того, что веками спасало их род. Перестань плакать. Ты не отмоешь их всех сразу. Позволь времени сделать своё. Дай мне довести их путь до конца — и, возможно, следующее поколение станет другим.
Он долго молчал.
Потом тихо ответил:
— Нет.
И, не глядя больше на духа, произнёс лишь:
— Да воздастся каждому по делам его.
И ушёл — не в гневе, не в отчаянии, а в терпении.
А на облаках ещё долго блестели слёзы — прозрачные, как надежда.