1. Хроники Пикетного. Пикет-1

«Экспедиция Пикет-1» — так было написано в приказе. Звучало солидно, хотя на самом деле их было всего пятеро: командир Степан Ильич, геолог Новиков, биолог Светлана, техник Егор и я, Викентий Павлович, старший наблюдатель по долгу службы и хронический скептик по жизни.

Планета значилась в каталогах под индексом G-37/9, но еще на стадии планирования кто-то из штабных остряков окрестил ее Пикетным — за ровный, как по линейке, рельеф. Название прижилось.

Мы шли на год. Оборудование — по последнему слову, жилой модуль — автономный, запасы — на два года вперед. Нам казалось, мы готовы ко всему.

Как же мы ошибались.



---



Посадка прошла штатно. Степан Ильич, старый полярник, ворчал, что здесь слишком тихо.

— На Земле тишина — она живая, — говорил он, поглядывая в иллюминатор. — В ней ветер слышен, птицы, дыхание. А здесь — как в вакууме. Давление есть, воздух есть, а звука нет.

— Привыкнете, — ответила Светлана. Она уже возилась с пробами, сияющая, вдохновленная. Первая в жизни настоящая внеземная экспедиция, первая почва, первые бактерии — для нее это был праздник. — Просто другой мир. Другая акустика.

— Другая, — согласился Степан Ильич. — Но непривычная.

Я записал в дневник: «День первый. Психологический климат в группе ровный. Командир проявляет настороженность, что в пределах нормы. Биолог эйфорична, что тоже нормально для первого дня. Объективных поводов для беспокойства нет».

Я любил точность. Любил, когда всё по полочкам. За это меня и взяли в экспедицию — наблюдать, фиксировать, анализировать.



Первые три дня прошли по плану. Мы развернули модуль, настроили аппаратуру, взяли первые пробы. Новиков нашел какие-то интересные выходы пород на севере, Светлана обнаружила в пробах микроорганизмы — примитивные, но живые. Егор возился с генератором и бурчал, что ему скучно. Степан Ильич каждое утро выходил на связь с базой и каждое утро получал один и тот же ответ: «Работайте. Ждем результатов».

На четвертый день Светлана сказала:

— А здесь красиво.

Мы посмотрели туда, куда она показывала. Солнце — тусклое, местное — садилось за дальние холмы, и небо на западе наливалось густым фиолетовым цветом. Холмы тянулись бесконечно, плавные, как застывшие волны.

— Ничего особенного, — сказал Новиков. — Обычная равнина.

— Нет, — возразила Светлана. — Вы присмотритесь. Там, вдали... как будто светится.

Я присмотрелся. Ничего не светилось. Обычные холмы. Обычный закат.

— Иллюзия, — сказал я. — Преломление света в атмосфере. Здесь другой состав, возможны оптические эффекты.

— Наверное, — согласилась Светлана, но как-то неуверенно.



Ночью мне приснился странный сон.

Будто я иду по этим холмам, иду долго, легко, и знаю — там, впереди, меня ждут. Кто ждет — не знаю, но это приятно. Очень приятно. Тепло. Спокойно. И не надо ничего решать.

Я проснулся в холодном поту. Сердце колотилось. Сон был слишком ярким, слишком реальным.

— Черт знает что, — пробормотал я и пошел ставить чай.

Утром выяснилось, что Светлана видела тот же сон.

— Иду по холмам, — рассказывала она за завтраком. — И знаю — там хорошо. Там правильно. Прямо до слез.

— Одинаковые сны? — насторожился Степан Ильич. — Это уже интересно.

— Гипноз? — предположил Новиков. — Внушение?

— Или просто совпадение, — сказал я, хотя сам уже не верил в совпадения. — Надо вести записи. Фиксировать все необычное.

Мы стали фиксировать.



---



На седьмой день ушел Егор.

Он вышел утром проверить генератор — генератор стоял в сотне метров от модуля, за маленьким холмиком — и не вернулся. Ждали час, два, три. Потом пошли искать.

Никаких следов. Генератор работал. Трава вокруг была примята, но не так, как от человека. Словно он просто растворился в воздухе.

— Он не мог далеко уйти, — сказал Степан Ильич. — У него даже рации нет. Только комбинезон.

— Есть, — тихо сказала Светлана. — Рация была. Я сама проверяла утром.

Мы обшарили все вокруг в радиусе километра. Ничего. Егор пропал бесследно, будто его и не было.

— Надо сообщить на базу, — сказал Новиков.

— Сообщим, — кивнул Степан Ильич. — Но сначала подождем до вечера. Может, вернется.

Он не вернулся.

На базе отреагировали странно. Приказали продолжать работу, усилить наблюдение, ни в коем случае не выходить поодиночке. Пообещали разобраться, когда придет следующий корабль.

— Через полгода, — усмехнулся Новиков. — До следующего корабля мы все тут перемрем.

— Не каркай, — оборвал его Степан Ильич.

Но атмосфера в группе изменилась. Мы стали собраннее, тише, осторожнее. И еще — мы стали чаще смотреть на север.

Туда, где холмы уходили в бесконечность.



---



На двенадцатый день я понял, что схожу с ума.

Нет, не так. Я понял, что это возможно — сойти с ума. Потому что зов, о котором мы боялись говорить вслух, становился сильнее с каждым днем.

Я просыпался ночью и ловил себя на том, что стою у двери. Рука уже тянется к защелке, ноги сами несут — туда, наружу, на север. Я с трудом заставлял себя вернуться в койку и лежать, глядя в потолок, до самого утра.

Разговаривали мы мало. Каждый боролся сам с собой. Иногда кто-то срывался — начинал говорить о том, что там, за холмами, наверное, хорошо. Остальные молчали. Потому что соглашались.

На пятнадцатый день Светлана пришла ко мне.

— Викентий Павлович, — сказала она. — Я боюсь.

— Чего?

— Себя. Я вчера... я почти ушла. Остановилась в последний момент. Подумала: надо попрощаться. А зачем прощаться, если не уходишь?

Я молчал. Что я мог сказать?

— Вы тоже это чувствуете? — спросила она.

— Чувствую, — ответил я. — С первого дня.

— И как вы боретесь?

— Работой. Мыслями. Воспоминаниями. — Я помолчал. — Знаете, я вспоминаю дочь. Ей шесть лет. Она ждет, что я привезу ей камешек с другой планеты. Я обещал. Если я уйду — кто привезет?

Светлана улыбнулась — впервые за много дней.

— Хороший якорь, — сказала она. — А у меня никого. Родители умерли, мужа нет, детей нет. Только работа. А работа... — она махнула рукой. — Работа подождет.

— Не подождет, — жестко сказал я. — Работа — это и есть мы. Без работы мы — просто животные, которые идут, куда позвали.

Она кивнула и ушла.

А ночью ушла она.

Утром ее койка была пуста, а на столе лежала записка: «Простите. Я не могу больше бороться. Там хорошо. Я знаю. Не ищите».



Степан Ильич прочитал записку, помолчал, потом аккуратно сложил ее и убрал в карман.

— Никому не говорим, — сказал он. — Будем работать.

Новиков сидел в углу, сжавшись в комок, и смотрел в одну точку. На север.



---



На двадцатый день нас осталось двое: я и Степан Ильич.

Новиков ушел на рассвете. Молча, не прощаясь. Просто встал, оделся и вышел. Мы видели в иллюминатор, как его фигура удаляется к холмам. Он шел быстро, не оглядываясь.

— Остановить? — спросил я.

— Нельзя, — ответил Степан Ильич. — Если остановить — он сойдет с ума здесь. А там... может, и правда хорошо.

— Вы верите в это?

— Нет. Но хочу верить. Это помогает.

Мы замолчали надолго. Каждый думал о своем.

Я думал о дочери. О ее смехе, о ее руках, о том, как она засыпает, обняв плюшевого зайца. Я думал о жене — о том, как мы ссорились перед отлетом, и о том, что я не успел извиниться. Я думал о том, что дома ждут, а здесь... Казалось, что душевнее и теплее. И нет проблем. И покой. Не надо думать о долге, об обещаниях, о вине. Просто хорошо. Ты устал, ты имеешь право отдохнуть.

Я держался.



---



На двадцать пятые сутки Степан Ильич сказал:

— Завтра придет корабль.

Я удивился: как он узнал? График сбился, связи не было уже неделю.

— Почувствовал, — ответил он. — И еще... я решил. Я останусь.

— В смысле? — не понял я.

— Здесь останусь. Не пойду на север. И с вами не полечу. Буду ждать следующую экспедицию. Надо же им объяснить, что здесь происходит.

— Степан Ильич, это безумие. Вы не выдержите один.

— Выдержу, — сказал он спокойно. — Я старый полярник. Я привык к тишине.



Мы проговорили всю ночь. О жизни, о смерти, о выборе. О том, почему люди уходят и почему остаются. Я сказал ему про дочь, про обещание. Он кивнул:

— Хороший якорь. Крепкий. Держитесь за него.



Утром пришел корабль.

Я садился в катер и смотрел на Степана Ильича. Он стоял у модуля, маленький, седой, и махал рукой. Потом повернулся и пошел назад — внутрь, в тишину, в одиночество.

Больше я его никто не видел.



---



На базе меня долго расспрашивали. Я рассказывал все, как было: про сны, про уходы. Мне не верили.

— Психологический срыв, — говорили врачи. — Групповое внушение. Сенсорная депривация. Никакой мистики.

Я не спорил. Какая разница, как это назвать? Важно другое: планета забирает людей. Забирает тихо, без насилия, с их собственного согласия.

Меня комиссовали по состоянию здоровья. Сказали: невроз, нарушение сна, астения. Я не возражал. Мне было все равно.

Дочь встретила меня во дворе. Она вытянулась, но осталась такой же милашкой.

— Папа, — спросила она. — Ты привез камешек?

Я достал из кармана маленький серый образец, который взял на Пикетном в первый день. Простой камень, ничего особенного.

— Вот, — сказал я. — Держи.

Она взяла, повертела в руках и вдруг замерла.

— Папа, — сказала она тихо. — А там красиво?

— Где?

— Там, откуда камень.

Я похолодел.

— Почему ты спрашиваешь?

— Не знаю. Он... теплый какой-то. И пахнет... как будто летом. И хочется туда.

Я выхватил камень, швырнул его в кусты, подхватил дочь на руки и понес в дом.

— Никогда, — сказал я. — Слышишь? Никогда не бери в руки камни, которые я привожу. Обещай мне.

Она испугалась, заплакала. Я успокаивал ее, а сам думал: неужто и в камнях? Неужто Пикетный везде?

Ночью я вышел во двор, нашел тот камень, завернул в плотную ткань и закопал глубоко в землю, под старой яблоней.

Потом долго сидел на крыльце, смотрел на звезды.

Где-то там, за миллионы километров, висел Пикетный. Серый, тихий, равнодушный. И звал.

Я слышал его даже здесь, через космос, через годы. Чувство стало тише, слабее, но не исчезло.

Иногда я думаю о тех, кто ушел. О Светлане, о Новикове, о Егоре. О Степане Ильиче, который остался. Иногда я слышу шепот: иди, иди. Там хорошо. Иногда встаю и иду к двери. Потом вспоминаю — и возвращаюсь. Справлюсь ли, если придется вернуться? Не знаю. Но камень под яблоней лежит. Я проверял. Он все еще теплый.



---



Через год Пикетный открыли для экспедиций.

Из личного дела В. П. Зимина, старшего наблюдателя экспедиции Пикет-1:
«...Рекомендовано ограничить контакты с материалами, связанными с планетой G-37/9. Наблюдается стойкая эмоциональная привязанность к объекту, квалифицированная как "фантомный синдром". К повторным экспедициям не допускать».