Воскресенье, 1 марта

Позавчера я пыталась попасть в больницу.
Я долго собиралась с духом и всё-таки поехала — вместе с мамой. Было страшно. Очень.

Нас встретил охранник — на первый взгляд вполне приятный. Пока мы ждали своей очереди, я пыталась удержать мысли, собрать их во что-то связное, не дать им рассыпаться. Но уже в приёмной слова оставили меня. Не из-за паники — сил просто не было. Боль забрала всё, что у меня оставалось. Даже голос.

Сначала говорила мама. Потом, спустя время, растянувшееся до бесконечности, заговорила и я. И настал момент, которого я так боялась и так ждала. Я говорю. Мои губы двигаются и наконец произносят: «мне плохо».

Я рассказала всё — от общего самочувствия до мыслей о самоубийстве и недавней попытки. Пока я говорила, мой взгляд скользнул к сумке. Перед отъездом я собрала вещи: документы, штаны и два плюшевых котёнка. Мне было страшно, но внутри жила странная гордость. Я всё-таки пришла. Я перестала упираться. Я была готова принять помощь. Вот она я — проговариваю свои мысли вслух, впервые по-настоящему.

Когда я закончила, я посмотрела на женщину, которой всё это рассказывала.
Её взгляд был пугающе пустым и холодным.

Я вышла из приёмного отделения и расплакалась в маминых объятиях. «Мама, мамочка, они снова меня не поняли», — повторяла я, цепляясь за неё, как за последнее безопасное место. Я была беспомощной и раздавленной. Боль поднималась по горлу и гулко отдавалась в голове и ушах.

Дома было тихо. И внутри — тоже. Казалось, я ничего не чувствую.
И всё же я была счастлива увидеть своих животных. Я прощалась с ними, думая, что долго их не увижу, а они встретили меня так, будто ничего не случилось. В ту ночь мне не снились сны.

А сейчас я не могу понять, что со мной. Я не чувствую своих чувств. Я лишь знаю, что что-то медленно разъедает меня изнутри, но не могу этого ощутить.
И сопротивляться этому, если честно, совсем не хочется.