Истории Антонины Найденовой 5 Театр пародий Алекс1

Театр пародий «Алекс»



   Бычков почистил картошку, поставил вариться. Потом достал из холодильника газетный сверток, положил на стол, развернул…
Жирная селедка блестела перламутром. Бычков ловко подрезал вдоль живота, выбросил внутренности и извлек икру. Отложил на тарелку. Отрезал голову, стянул тонкую кожицу. Нарезал на хорошие куски. Подложил к икре.
– А вы разве от скелета не отделяете? От костей? – спросила Тоня. Она уже давно допила свой чай, а Капитолина – кофе, и они с интересом наблюдали за разделкой селедки. Соседка закурила. Попугай Ара недовольно заходил по клетке.
– Не, не отделяю.  Мы – по рабоче–крестьянски, – Бычков свернул газету с селедочной требухой, бросил в ведро. – Жаль кошки нет. Она бы сейчас подчистила.
– Кошки только здесь не хватало! Воняла бы потом на всю квартиру.
– Не, кошки – чистюли. Она бы потом себя вылизала.
– Ну не знаю. Кошек не люблю, – Капитолина подошла к окну, открыла форточку.
Бычков тем временем, не спеша, нарезал лук на белые кольца, разложил их по всей длине селедки, сверху полил маслом из бутылки. Слил картошку, вывалил в миску. Поставил на стол. Достал хлеб.
– Ну! Интеллигенция! Не побрезгуете? Дамы, приглашаю…
– Приглашаете? А самому–то хватит? А то еще нас кормить, – соседкам не терпелось попробовать, но из деликатности они немного поломались.
– Всем хватит. Ел бы селедку Арчилло и ему бы хватило, – Бычков достал тарелки, вилки: – Давай, интеллигенция, налетай!
– Одну минуту, – Капа загасила сигарету, закрыла форточку и вышла. Вернулась с бутылкой водки.
– Холодная. Между рамами держу, – сказала, водружая ее на стол.
– С утра пить? – засомневалась Тоня.
– «Как же вы будете селедку без водки есть?» – театрально воскликнула Капитолина.
– Во-во! В точку, Кузьминишна! – Бычков свинтил крышку с бутылки и разлил по рюмкам.
– Ну? Теперь-то праздник какой? – поднял он свою.
– Теперь Святки начались. От Рождества до Крещения.
– Ишь, как ты, Кузьминишна, праздники-то религиозные знаешь! А ведь нас атеистами воспитывали. Ну давайте за Святки! – произнес он короткий тост. Выпили и принялись за закуску.
Куски селедки брали двумя пальцами с обеих сторон кости и кусали за жирный хребет, заедали картошкой и хрустящим луком с черным хлебом.
Обсосав селедочную голову, Бычков метко бросил ее в ведро и начал разговор:
– Ну вот ты, Кузьминишна, говорила про свободу… А разве ее не было, этой свободы? При эСэ Сэ Ре? (именно так он называл СССР, одна буква С у него редуцировалась, а слово, склоняясь, приобретало окончание, свойственное иностранным именам мужского рода). Была. Потому что была работа. Было, что пожрать. Та же картошка с селедкой. Учеба, медицина – всё бесплатно. Пожалуйста! Поработал – отпуск. Хошь – на юг дикарем, хошь – по путевке  в санаторий, или в поход какой по горам или там, на лодках... Театр, кино... Библиотеки – книжки читать. Бесплатные кружки для детей. Дома пионеров!
– А за границу – не пускали! – подъедая картошку с тарелки, возразила Капитолина.
– А на хрен она, эта твоя заграница? Ну вот работала ты там… И что? Бежала оттуда, как еврей от погрома. Правда, после этой заграницы, где тебе тошно было, здесь борзая стала. Свобода, блин!
– Ну да… Теперь я могу говорить, что хочу. Но раньше–то только некоторые могли ездить за границу. И только некоторые могли отовариваться в спецраспределителях. Одежду импортную покупать в «Березке». Квартиры в высотках... То-сё…
– А ты и позавидовала… А как же! Сама могла бы так жить! Жила бы в бельэтаже, а я – в подвале и считала бы, что так – правильно, да? Жила и не вякала бы о справедливости, – Бычков разлил по рюмкам и закончил: –  Вот всё из этой зависти и развалили. Самим захотелось так пожить. Каждый решил, что так жить теперь и будет. Если революция в семнадцатом была, чтобы богатых не было, чтобы все были равны, то в девяносто первом, каждый думал, что вот теперь я богатым буду. Это была не революция, а контрреволюция! Так в скверике говорят. Ну, будем?
Капитолина машинально выпила и попыталась выстроить линию защиты. Речь Бычкова ее обидела и задела тем, что на его доводы она не находила контрдоводов. Вертелось только девчачье: «Не завидовала. Чему там завидовать?» и понимала – что было чему и, что Бычков где–то прав. Надо же: мент, дурак, а возразить ему нечего. Она подобрала с тарелки луковое колечко и стала задумчиво его жевать.
– После ваших гайдаровских реформ – вон у нас четыре с половиной миллиона бомжей!
– Ой! И откуда же такие цифры? – насмешливо спросила Капа.
– В скверике говорили.
– Ах, в скверике! Эти пикейные жилеты… А они не говорили, сколько калек, бомжей… так называемых инвалидов-самоваров было после войны, после лагерей?
– Это, что же выходит... что можно сравнивать войну за Отечество и гайдаровские реформы? – даже приподнялся над столом побледневший Бычков.
– Можно! – с вызовом бросила Капа.
– Дура! – закричал Бычков, и краска ударила ему в лицо. – В войну же против фашистов воевали, а здесь – против своего народа? Так выходит?
– Дур-р-ра!.. – вдруг крикнул попугай.
Капитолина, не успев обидеться, озадачилась.
– Ладно, пойду отдохну. Уберете тут? – Бычков встал из-за стола, налил из чайника воды в кружку, выпил и пошел из кухни, на ходу подтягивая треники...
– Звать чай пить? – крикнула Тоня ему вслед.
– Потом…
– Наш Бычков – типичный представитель Совка, – презрительно сказала Капа. – И наговорил с три короба всякой ерунды.
– Не скажите. Я даже удивилась его логике. Безупречна. Попробуй, что возрази!
– Было бы кому…
– Не кому, а – на то, что он говорил.
– Я бы возразила. У меня предки такие, что уж бельэтаж-то я заслужила. А что заслужил он – это надо посмотреть. Может, и подвала не достоин. Еще бы я ему рассказала про женское советское нижнее белье. В пятидесятых-шестидесятых годах были такие страшные, такие байковые, такие женские штаны до колена, вверху резинка до сих, – Капитолина Кузьминишна приложила ладони ребром к своей большой груди. – Стыдно было в них вообще не то что появиться – ужасна была даже мысль о том, что надето под одеждой!
– Пятидесятые-шестидесятые… Так война всего несколько лет как  закончилась. Хозяйство всё разгромлено. Хорошо, хоть такие штаны байковые выпускали. Заботились. Холодно же зимой! Я вот помню такой эпизод из детства. У меня была учительница музыки в первом классе. Людмила Филипповна. Из Москвы. Молоденькая. Мама приглашала ее к нам в гости, наверное, подкормить… Хотя мы сами не очень-то богато жили. Можно сказать, бедно жили. Родители – не начальники, не продавцы и воровать не умели. Но как-то жили, справлялись... Или не справлялись?..
– Вот и я о чем… – с готовностью поддержала Капа.
– Я сейчас не об этом, – остановила ее Тоня. – Помню зимний вечер у нас дома. На улице – мороз со скрипучим снегом. Я что-то ученическое играю на пианино. Людмила Филипповна на диване привычно слушает, ногу за ногу закинула. Я глянула, а у нее юбка немного задралась и виден край панталон салатового цвета… Штаны с начесом. Байковые. У учительницы! У меня же – точно такие же, –  засмеялась Тоня. – Я-то думала, что такая, как она – молодая, образованная, милая, интеллигентная, должна и носить что-то необыкновенное, воздушное, кружевное, как у принцессы! И ты знаешь, от того, что на ней были эти байковые панталоны, она мне еще милее показалась. Еще необыкновенней. Я ее еще больше полюбила за них. И думаю, что если у нее был жених, он должен был бы испытать те же самые чувства.
– Вот видишь, учительница носила байковый ширпотреб, а обкомовские дамы – шелковое изящество с натуральными кружавчиками!
– Не думаю, что из–за кружавчиков, пусть даже натуральных, они были кому-то привлекательнее и желаннее.
– Не оригинальничай! Меня всегда выводила из себя мысль, что где-то сидят члены Верховного Совета с их распределителями, где есть огурчики из специальных парников, без нитратов выращенные, и апельсины у них отличаются от наших, общесетевых!
– Про нитраты тогда никто не знал, про них не говорили и не считали, что это плохо. А инспектор Бычков был прав в отношении зависти, которая всё разваливает. Сначала – человека, потом – страну.
Капитолина на это ничего не сказала, а встала и, поджав губы, стала убирать со стола, а Тоня налила в чайник воды и поставила на газ.

***

Долго обижаться соседи не умели, и вскоре снова сидели за столом, пили чай и разговаривали.
Разговор шел о работе. Бычков подыскивал себе подработку, чтобы накопить деньги на хорошего стоматолога.
– Никакой подходящей работы нет, – пожаловался он.
– А какая неподходящая?
– А вот послушай!
Он надел очки, взял с подоконника сложенные пополам газетные листы, распрямил их и, заранее ухмыльнувшись, стал читать:
– «Концертное агентство «Двойник» предлагает работу двойникам артистов театра и кино. Высокие заработки».
– Двойников кого?
– «Ищем актеров: образ Сталина и Ленина. Желательно с костюмом для развлечения посетителей в пабе. Оплата по договоренности». О как! А паб – это что такое?
– Пивной ресторан.
– Ну и зачем там Ленин со Сталиным? Пиво разливать?
– Не знаю. А еще?
– А вот еще! «Ищу двойников Брежнева, Сталина, Ленина на корпоратив. Знание анекдотов и соответственный акцент. За ценой не постою». Опять вождей... Что это такое… кор-по-ратив?
– Междусобойчик на предприятии.
– А вожди-то зачем?
– Развлекать.
– Охо-хо... Что делается-то! Слушайте дальше: «Работа для двойника дельфина на дне рождения в бассейне. Умение плавать, выныривать по-дельфиньи, ловить мячики в воде». Это что – мячики ртом ловить? Кто ж на такое согласится?
– Это, смотря сколько заплатят! Кто там еще нужен?
  – «Нужен Петр I на свадьбу. Встреча гостей с приветствием, заздравные тосты, исторические анекдоты. Костюм и парик обязателен».
– Петр Первый – швейцаром у входа или тамадой – за столом?
– Не сказано.
– Это в каком же звании сами хозяева-то должны быть?
– А вот еще… «Работа на вечер для двойника Пушкина. Бакенбарды свои. Не накладные. Достойная оплата». А зачем двойнику Пушкина свои бакенбарды? Кто его за них дергать будет?
– Бенкердорф! Или Дантес!
– О! – Бычков с ошалелым видом уставился в газету. – Ну это уже совсем! Я до этого объявления еще не дошел! Ну надо же! – крутил он головой.
– Что там?
– «Мужской и женский стриптиз»! А это как понимать?
– Работу предлагают.
– Да кто ж на такую согласится? – Бычков с омерзением отбросил газету. Тоня взяла ее, стал просматривать объявления дальше.
– Надо же! – всё не успокаивался Бычков. – Стриптиз мужской! Мама моя родная! До чего дожили!
– А что? – с серьезным лицом подначивала его Капа. – Почему бы и нет? Работа как работа!
– А вот это интересно! – подняла палец Тоня, призывая к тишине. И когда Бычков замолчал, проглотив Капину подначку, прочитала: – «Внимание, кастинг! Срочно нужен двойник балетного артиста Вацлава Нижинского...»
– Это что, наш Бычков похож на Нижинского? Будет в колготках прыгать? – фыркнула соседка.
– Ну-ужно! – в ответ презрительно фыркнул и сосед. – Я на Пуговкина похож!
– «...для съемок документального кино об исторических встречах требуется молодой человек, внешне схожий с танцором Нижинским. Обладающий хорошей фигурой и выразительной фактурой. Задача в кадре: встречи Нижинского и Родена. Желательно знакомство с книгой «Дневник Нижинского». Занятость: ненормированный рабочий день. Оплата... Анкета... Фото в образе...» – дочитала Тоня до конца и посмотрела на соседей. – У нашего Кузи выразительная фактура?
– Еще какая!
– А у меня? Фактура? Я-то точно похож на Пуговкина! Сейчас изображу! – Бычков отставил зад, заложил руку за спину: – Сейчас в моде форменное безобразие. Называется «В ту степь»! – сказал и пошел выделывать кренделя руками и ногами, припевая: – «А вот так... потом вот так! Да, я плясать мастак!» Отплясав, Бычков взял газету, поискал номер телефона.
– Хочу предложить себя на артиста Пуговкина.
– Да он сам может за себя сыграть. Он же жив.
– Да? Ну, подождем, – огорчился Бычков, заглядывая в объявления. – Кто там еще нужен?
– А как же: «У советских собственная гордость: на буржуев смотрим свысока?» – поддела его Капа. – А сами собираетесь шутом перед буржуями на корпоративах прыгать?
– Да я ж на зубы заработать... – растерялся поначалу Бычков, но тут же нашелся. – А чего ж сама, барыня, перед буржуями прыгала?
– Перед какими это?
– Которые контрреволюцию у нас устроили.
– Мне предложили работу. Я ее делала. Мне платили!
– Обставляешься, Кузьминишна? Честная, мол! 
– И не прыгала! Тексты сочиняла.
– Прыгала-прыгала. За деньги! – сказал Бычков и пошел с кухни.
Капитолина не успела придумать, что бы такое обидное сказать ему в ответ. Не придумала и после его ухода. И, когда он, уже одетый в пальто, заглянул на кухню, она с независимым видом гордо отвернулась к окну.
Бычков хмыкнул, взял со стола газету, свернул ее трубочкой и ушел, постукивая себя по ляжке. Это означало, что он пошел в скверик, местный гайд-парк, оплот консерватизма и нравственности.

***
 
Раньше Бычков ходил в этот скверик каждый день. Там собирались местные пикейные жилеты и решали актуальные вопросы государственной политики. Потом ему эти крики надоели. Ходил по настроению. Сейчас он шел туда целенаправленно, чтобы найти ответ на вопрос, который до сегодняшнего утра его не занимал: «Какая работа унижает человеческое достоинство? И почему одних она унижает, а других – нет?»
 В скверике его вопрос тут же вызвал жаркий диспут на тему: «Есть ли предел нравственного аспекта труда?» Не успев обсудить частности, перешли к обсуждению нравственного аспекта человеческого бытия, отдельно – понятия нравственности. Кто-то вспомнил о Швейцере и Канте. А когда стали обсуждать его Категорический императив, Бычков приуныл...
– А про человеческое достоинство? Как там у него с пределом? – успел он вставить вопрос, пока говорящий переводил дыхание.
И пенсионер Зорькин, бывший старший методист ОблОНО, тут же вернул всех к вопросу Бычкова и, как по писаному, доказал, что предела нет, потому что в основе нравственного аспекта любой деятельности лежат социальные и познавательные мотивы. А они – бесконечны.
– Какие еще познавательные! Мотив один – деньги! В них предела нет! – перебив говоруна Зорькина, загорячился бывший инженер.
– Мы говорим о нравственном аспекте. При чем здесь деньги?
– А деньги? Какой аспект? – успел вставить умный вопрос Бычков.
– Это – материальный! – инженер потер большим пальцем об указательный.
– Но необходимо отметить, что они взаимосвязаны. Нравственно-философские аспекты в романах Достоевского начинаются с материальных аспектов. Деньги, капитал, как завязка действия романов... – собираясь развивать свою мысль дальше, пенсионер-филолог взял Бычкова за пуговицу. Пенсионер был похож на состарившегося Пушкина, и Бычков ловко развернул у него перед носом газету.
– Вот сюда посмотрите!
– «Работа на вечер для двойника Пушкина. Бакенбарды свои. Не накладные. Достойная оплата», – прочитал тот. – Вы находите мое сходство с поэтом?
– Вылитый!
– Только бакенбарды приклеить, – тут же заинтересовались остальные.
– Они в театральном магазине продаются! Здесь, за углом!
– Написано, чтобы обязательно свои!
– Клеем «Моментом»  – и пусть попробуют отодрать!
– И что, за это платят?
– Но вот ведь написано: достойная оплата!
– А какие еще двойники нужны?
Газету забрали и стали читать объявления о двойниках. Записывали телефоны. Тут же нашли самих себя среди двойников Петра I, Алексея Толстого и Максима Горького.
 Дельфином заинтересовался пенсионер-рыболов, бывший спортсмен-пловец. И все сразу куда-то заспешили, и островок свободы в сквере на время прекратил существование.


Кастинг

В коридоре павильона собрались мужчины разных возрастов. Все они пришли пробоваться на роль Нижинского.
«А Нижинскому тогда было чуть за двадцать» – вспомнил Кузя рассказы соседки Тони, стоя в очереди у стены и незаметно разглядывая претендентов на участие в отображении истории. Один претендент стоял в бежевых балетках и короткой размахайке из розовых лепестков. «Хочет взять образом «Розы»!»
Было много моложавых «балетных». Их Кузя определил по осанке и вывернутым ногам. «Балетные» в юношах ходят долго. Иногда всю жизнь. Превратиться в мужчину им мешают благоприобретенный нарциссизм, любование своими стройными ногами с выгнутым подъемом, блуждание души в романтических образах спектаклей и постоянные уроки у балетного станка. Один такой, изящно прислонясь к стене, перелистывал «Дневник Нижинского».
– И зачем нам знакомство с этим? Такая тягомотная ерунда! Всё про Бога и онанизм!
– Еще про то, что мясо не ест.
– Вегетарианец?
– И толстовец!
– Пишет про себя, что он – лист Божий!
– И скопцов не любит.
– Почему?
– Семя любит. Пишет, что без семени жизни нет!
– Без денег жизни нет! – сказал тот, что в розовых лепестках, и остальные согласно закивали головами.
Кузя стоял среди них и слушал их разговоры. Костюм розы лежал у него в сумке. Тоня настояла. Вдруг, говорит, кто-то «Видение розы» вспомнит. Костюм розы остался у нее от прошлых спектаклей в театре. Трико, шаль и маленькая шапочка. На шапочку и на прозрачное трико были нашиты красные, розовые, фиолетовые и алые лепестки. А по полю воздушной шали были разбросаны другие лепестки – темно-бордовые с черными, как обожженными, краями.
Открылась дверь. В коридор вышел растерянный претендент. Посмотрел на очередь, пожал плечами:
– Чего им надо? Я так и не понял! Следующий!
Следующим был тот, в розовых лепестках. Он впорхнул в открытую дверь, но очень скоро вышел, недовольно подхватил с пола большую сумку, пошел в туалет переодеваться.
– Ну что? – спросили у него вслед.
– Пи.орасы! – бросил он через плечо.
Следующим был Кузя. Он с испуганным интересом (а вдруг там действительно эти...) вошел в просторный зал, закрыл за собой дверь и огляделся. Взгляд его задержался на пожилом человеке с седой курчавой бородой, в большом берете «а ля гриб» и серой блузе с белыми следами высохшей глины. Он сидел на стуле, сложив руки на груди, и иронично-проницательно смотрел на него своими прищуренными глазами.
– Не ко мне, молодой человек! – сказал он и показал пальцем. – Во-он туда!
– Вы прямо вылитый Огюст Роден! – воскликнул Кузя, догадавшись, что это – исполнитель роли Родена и посмотрел по направлению его пальца. Там за столом сидели два хорошо одетых мужчины и тоже разглядывали его. Рядом со столом стоял трехногий штатив с профессиональной видеокамерой.
Кузя подошел поближе, поздоровался, назвался.
– Цирковой артист? Гимнаст! Великолепно! – разглядев его, сказал импозантный мужчина постарше. Говорил он в нос. Нос у него был большой, породистый. Еще у него были седые вьющиеся волосы, аккуратно подстриженные усы и очки в тонкой оправе. Молодой согласно покивал головой. Мужчины о чем-то пошептались. Кузя посчитал нужным объяснить свое сегодняшнее положение.
– Сейчас без работы, – сказал он. Но сидящие на это только рукой махнули, а старший спросил:
– Кто такой Роден вы знаете! Кто Нижинский, думаю, тоже!
– Да, – подумав, кивнул Кузя.
– Мы планируем снять два исторических эпизода, – сцепив руки пальцами на столе, продолжил мужчина размеренным голосом человека, привыкшего говорить на камеру. – Первый эпизод: После премьеры «Фавна» Роден приходит к Нижинскому в гримерную и со слезами на глазах обнимает Вацлава: «Мои мечты осуществились. И это сделали вы. Спасибо». Попробуем первый эпизод. Наденьте костюм. Вон там, – показал он на ширму в углу.
Кузя зашел за ширму.
На вешалке висел костюм Фавна. Телесного цвета трико с коричневыми пятнами на ногах и спине, с маленьким хвостиком и виноградной лозой ниже талии. Еще был маленький паричок из туго плетеных золотистых волос с двумя золотыми рожками. Как на фотографии у Нижинского. Кузя брезгливо разглядел трико, даже понюхал. Он не любил надевать на себя чужие ношеные вещи. Не ощутив чужого запаха, он натянул на себя костюм, надел шапочку-парик и вышел из-за ширмы.
К нему навстречу тотчас бросился «Роден» без берета, утирая слезы и бормоча по-французски: «Ме рэв сон дэвэню реалитэ.... Же ву ремерси!»
Сказав это, он обнял его за талию и прижал к себе.
Кузя растерялся в его объятиях. Потом, не зная, что делать, провел рукой по волосам старика «Родена». Погладил, неловко вывернув ладонь, как у Фавна-Нижинского на фотографии.
«Же ву ремерси!» – восхищенно шептал «Роден», утирая сухие глаза. Мужчины оживленно переговаривались за столом...
–  Ну что, больше никого смотреть не будем? Отпускаем оставшихся?
 – Думаю, да... – услышал Кузя и приободрился. «Роден» отпустил его из объятий, надел берет и уселся на стул в углу, опять скрестив руки и ноги. Тот, кто помоложе, вышел в коридор. Наверное, отпускать остальных претендентов. Когда он возвратился, главный продолжил:
– Попробуем сыграть второй эпизод. Нижинский позирует Родену. Чтобы было понятней, что изображать, скажу... что, во-первых, Нижинский позирует обнаженным. Вы готовы к этому?
– Ну... да...
– Про Нижинского Роден сказал так: «У него красота фрески и античной статуи. Он – идеальная модель, с которой хочется рисовать и лепить», – внятным и глубоким носовым голосом говорил пожилой мужчина, как лекцию читал: – Он делал множество карандашных эскизов и остановился на позе микеланджеловского Давида. Эта скульптура так и не была закончена. По воспоминаниям жены Нижинского это произошло из-за ревности Дягилева. Он встревожился, что между престарелым скульптором и молодым танцовщиком возникла близость и, что его исключили из их духовного родства художественных натур. Его ревность сделалась неуправляемой, и сеансы были прерваны. А Нижинский же в своем дневнике написал другое: «Он хотел меня зарисовать, ибо он хотел сделать из меня мрамор. Он посмотрел на мое голое тело и нашел его неправильным, а поэтому зачеркнул свои кроки. Я понял, что он меня не любит, и ушел…»
– Он же это написал, когда с ума сошел... – неуверенно предположил Кузя.
– Да. Правды уже никто не узнает. Попробуем сыграть, учитывая оба воспоминания. Хорошо?
– Хорошо, – согласился Кузя, не до конца понимая, что от него хотят.
– Снимайте костюм.
Это было понятно. Кузя ушел за ширму.
 – Матвей Маркович! – услышал он оттуда голос главного. – Вы опять забыли сказать второе предложение: «Et vous avez fait»! Оно важно: «И это сделали вы!»
– Солушка! – вскричал «Роден». – Не вели казнить! Всё никак не могу запомнить. Ну а потом – это же немое кино! Никто не поймет, что я там бормочу!
– Матвей, мы делаем кино про историю! И всё должно быть приближено к исторической правде. Так что, будь добр... Пожалуйста... Я прошу тебя!
– Всё понял! Всё понял! Сейчас же выучу! Всё будет приближено к исторической правде!
  «Как он с ним жестко! Интересно, кто этот Матвей Маркович? Какой-нибудь заштатный актеришко, что с ним так разговаривают?» – раздеваясь, слушал их Кузя. Трусы он оставил на себе и высунулся из-за ширмы.
– Я бы хотел сначала порепетировать в трусах. Можно? Вдруг, не подойду? Чего зря заголяться.
– Цирковой артист и такой несмелый! – засмеялся «Роден».
– Ну это – разные смелости. И потом, я же не отказываюсь, если подойду. Там у меня всё в порядке! – оттянул он резинку трусов и хлопнул ею себя по пузу.
«Роден» от смеха уже утирал настоящие слезы.
– Хорошо. Давайте репетировать! Свободно двигайтесь по мастерской, принимайте неожиданные позы. Если надо, застывайте в них. У мастера был особый стиль работы. Руками, словно слепой, он прикасался и ощупывал каждую мышцу, чтобы потом воплотить это в скульптуре. Начнем! Матвей Маркович? – оглянулся главный на «Родена».
– Готов, готов... Слава богу, хоть без этих французских слов.
И Кузя пошел разгуливать по залу, принимая гимнастические позы, позы из балета Нижинского, что видел в альбоме у соседки Тони, один раз не удержался и сделал «колесо».
Матвей Маркович «Роден», глядя на него, что-то черкал в блокноте. Потом поставил его в позу Давида и опять почеркал. Потом ощупывал его мышцы, и мужчины искали ракурсы, переставляя Кузю и «Родена» с одного места на другое. Фотографировали и снимали на видеокамеру. Тут же просматривали записанное, спорили, переснимали.
Когда закончили, Кузя почувствовал, что устал. Хотя работа была для него не трудной. В цирке репетиции и тренировки были сложнее и длились дольше. Усталость проистекала от новизны работы. От неопытности, когда всё делаешь с большей силой и с большим рвением. Но ему всё понравилось. Он был в центре внимания, им любовались, обращались осторожно и уважительно. Он не ожидал, что так можно работать.
Съемки закончились под вечер. Костюм «розы» не понадобился.
Кузя надел за ширмой свою одежду и подошел к столу, за которым мужчины уже сидели втроем. «Роден» курил трубку. В костюме, при галстуке и в очках, он был похож на профессора. На столе около него лежала небольшая керамическая ложка с пробковым шариком посередине. Кузя с любопытством глянул на нее, но спросить, для чего она, постеснялся.
Сеня, так звали молодого, протянул Кузе визитку.
– Это визитка моего приятеля Алекса, директора театра пародии. Позвони, скажи – от меня!
– Смело идите туда, молодой человек! – поддержал его «Роден». – Там ваше место! Я кое-что в этом понимаю. Мой друг Сол может это подтвердить.
– Кое-что! – укоризненно отозвался Сол. – Матвей Маркович – великий врач-психиатр! Говорю это не потому, что являюсь его другом, коим званием дорожу.
«Вот тебе и заштатный актеришка!» – смешался Кузя.
– Вы поработали на «отлично»! – пожал ему руку Сол. – Если вы нам еще понадобитесь, мы позвоним. Ваши данные у нас есть. Спасибо. Успехов!
 – И вам спасибо! Спасибо! И это всё? – Кузе не хотелось уходить.
– Это только начало. Впереди – середина и конец, – улыбнулся Матвей Маркович. – Единица – случайность. Двойка – совпадение. Цифры – символы. Cимволы по своей природе сакральны. Тройка – устойчивая закономерность. Тройка есть число целого. Успехов! – он положил свою трубку в изгиб ручки «ложки» и протянул руку. Кузя благодарно пожал ученую руку. Рука была сильной и теплой.
– За деньгами – в следующую по коридору комнату. Вот по этой бумаге... – сказал Сеня. Кузя взял бумагу, пробежал глазами... денежная сумма его впечатлила. Он еще раз благодарно кивнул всем и пошел к двери.
– Кузя, не забудь про театр пародий «Алекс»! – напомнил ему вслед Сеня.



Репетиция по системе Станиславского

Театр пародий «Алекс» находился в бывшем заводском клубе.
Когда-то клуб был центром культурной жизни района: здесь работала библиотека, спортзал, кружки для взрослых и детей: театральный, танцевальный, хоровой. Устраивались вечера отдыха, концерты, кино.
Сейчас здесь повсюду были склады и офисы фирмочек, продающих и перепродающих. Никто ничего не создавал. Все торговали, перепродавали, посредничали.
Популярный пародист Алекс нашел этот клуб на окраине города не сам.
Ему повезло. Он познакомился в одном из ночных клубов с предприимчивым человеком, в прошлом, как тот сказал, импресарио какой-то популярной группы. Алекс в клубе много выпил и название группы не запомнил. Переспрашивать потом было уже неудобно. Да и не нужно! Потому что Вадим, так звали его нового знакомого, предложил свои услуги в поисках помещения, в обустройстве его, в организации концертов и гастролей его коллектива. У Алекса пошла кругом и без того пьяная голова. Надо же, какое везение! Вот, что значит его популярность! Вот, что значит его имя! Правильно говорят: сначала ты работаешь на имя, потом имя работает на тебя!
– Вадим! – сказал он ему. – Я назначаю тебя директором своего коллектива! – и полез целоваться. Вадим не дал себя обслюнявить, усадил на место и предложил ему создать свой театр. Театр пародий «Алекс». Алексу показалось, что ангел тихо спустился откуда-то сверху через пелену сигаретного дыма и поцеловал его в макушку со словами: «Саня, ты это заслужил!» Что было потом, после поцелуя ангела, Алекс не помнил. «Это – сон!» – сказал он себе и заснул со счастливой улыбкой прямо на клубном диванчике.
Но это был не сон. Потому что уже через день Вадим сообщил ему по телефону, что нашел помещение, что он должен его посмотреть и, если всё подойдет, то подписать договор аренды.
Вадим сумел договориться с бывшим директором заводского клуба об аренде малого зала. Ловкий директор в мутное время беззакония создал общество с ограниченной ответственностью и переписал клуб на это общество, по сути – на себя, став хозяином бывшей собственности завода. Завод уже тоже не работал, а жил за счет сдаваемых внаем площадей. Их арендовали под склады. Везде стояли ящики и коробки. Здесь тоже окопались посредники по продажам.
В общем и целом, в стране всё как-то «устаканивалось». Жизнь, следуя проводимым реформам, продолжалась. У кого-то хорошо, у кого-то плохо. Путь к обогащению, о котором мечтал народ, был открыт для всех. И обогащались, кто как мог. Приближенные к власти – по-крупному. Остальные – по своим открывшимся возможностям. Бандиты «помогали по бизнесу». «Без-воз-безд-до!» – сказала Сова насморочным голосом и объяснила Винни-пуху: – «То есть даром!» У бандитов было очень даже возмездно и не даром! Возмездие иногда их настигало. Но на место павших товарищей приходили новые.

Алексу понравилось новое помещение для его театра. Зрительный зал, сцена, гримерки, комната для отдыха, даже помещение с балетным станком и настенными зеркалами. Когда-то здесь на сцене выступали театральный и танцевальный коллективы завода. Пел хор. Хоть и самодеятельность, но всё было по-настоящему. Руководство завода заботилось о своих работниках.
Сейчас Алекс сидел в зале за столом с настольной лампой, выгнувшей шею над его конспектами, и выглядел как настоящий режиссер. Рядом суетился ассистент Проша, влюбленный и преданный ему, как и полагается помощнику режиссера. Алекс уже представил Кузю артистам, сидящим рядком на стульях вокруг стола.
За стульями начиналась темнота. В глубине темноты у стены можно было различить контуры старых кресел, взгроможденных друг на друга и сдвинутых в угол к тусклому черному роялю, контуры каких-то ящиков, длинного стола, напоминающего столярный верстак. Отсвечивали стопки полиэтиленовых пакетов, темнела пирамида бумажных мешков. Вверх тянулась длинная стремянка, за ней блестела баррикада из оцинкованных ведер. Помещение зала, как будто готовили к ремонту.
Свет от настольной лампы выгораживал участок зала, ограждая от темноты и бардака за спиной. В этом пространстве смирно сидели артисты и слушали своего руководителя.
Он говорил о новом театре «Алекс», о планах, о репертуаре, о девизе театра: «Больше пародий – хороших и разных!» Теперь они будут еще лучше и еще разнообразней! Потому что предстоят постоянные гастроли, выступления, о которых будет договариваться директор театра. Он же – импресарио и топ-менеджер в одном лице.
– Это – Вадим. Прошу любить и жаловать! – Алекс протянул руку вперед. Артисты обернулись. В темноте зала зажегся яркий свет высокой настольной лампы, осветив за столиком смуглого черноволосого мужчину в костюме и галстуке. Он привстал, кивнул головой и улыбнулся. На столике по-деловому лежали какие-то бумаги, напоминающие бухгалтерские...
– Когда он появился-то? – зашептались удивленные артисты.
– Чечен, что ли? – тихо спросил кто-то, но Вадим услышал.
– Нэ совсэм. Я – из Тбэлысы, – выразительно вскинул он руку в грузинском жесте, знакомом всем по фильму «Мимино».
– Кацо значит.
– Ага. Можно и Кацо! Так и зовите! – весело разрешил он.
Артистов Алекс решил по именам не представлять. В работе познакомятся. Алекс испытывал к Вадиму уважение и трепет, какой испытывают к строгому начальнику подчиненные. Хотя Вадим еще и не показал себя строгим начальником, но Алекс уже чувствовал зависимость от него. Почувствовал еще с того самого вечера в ночном клубе. Это вносило в его положение руководителя неопределенность единоначалия. «Со временем всё встанет на свои места!» – успокаивал он себя. – «Главный, все-таки, я. Просто надо вести себя как начальник и регулярно напоминать всем об этом!»
– Гастроли будут и за границей! – продолжил Алекс.
– Так у нас же песни все на русском!
– А что за границей нет русских? – – сзади бросил Вадим.
– Вот именно. Русские есть везде, – поспешил сказать Алекс. – Но на гастролях мы должны выступать более профессионально. Там есть с кем сравнивать. Поэтому с сегодняшнего дня занимаемся по системе Станиславского. Теперь у нас постоянно будут штудии, каждый день будем выполнять этюды. Как сказал великий Станиславский, этюд – «средство вспомнить жизнь»!
Книга Станиславского «Работа артиста над собой» лежала у него на столе. Дома он проштудировал ее и даже законспектировал ключевые моменты.
– Итак, начнем. Что лежит в основе знаменитой системы Станиславского?
– Его «не верю!» – весело сказал Кузя.
– Абсолютная правда. Молодец! – тоже с улыбкой одобрил новичка Алекс (Кузя был протеже Сени, которому он доверял) и продолжил:
 – В основе системы лежат требования художественной правды, искренности в искусстве, а также... – выжидающе взглянул он на артистов.
– ...а также – необходимость основательной работы над ролью перед выходом на сцену. Как и в цирке! – опять выступил Кузя.
Все уже недовольно косились на него.
– А ты что, в цирке выступал? – спросил Алекс.
– Да. Я – воздушный гимнаст.
– О! – обрадовался Алекс. – Это же здорово!
Сидевший рядом артист по имени Рудик незаметно подтолкнул Кузю локтем: «Угомонись!» Артист был похож на Нуриева. Может, поэтому так его называли? А может, это его настоящее имя?
Кузя толчок локтем понял правильно. И больше говорить ничего не стал. Откинулся на спинку стула, в тень. Ревнивый взгляд ассистента Проши достал его и там.
«...Из рук твоих я принимаю смерть
И растворяюсь в сладком аромате.
Благоухаю, словно я в раю...»  – задушевно прочитал Алекс, сделал паузу, чтобы артисты до конца  прочувствовали прочитанное, и сказал: – Это вам задание на первый этюд. Проша, музыку!
Проша поставил магнитофон на сцену и включил его. Музыку слушали настороженно, наверное, пытались понять, как же под нее можно изобразить содержание прочитанного стиха. А Кузе вспомнилось, что говорила Тоня про костюм розы: «Розу сорвали, и через какое-то время она уже не живая, а увядающая, умирающая! Она уже пахнет смертью. И этот аромат пряный, темно-бордовый, как старомодные духи. Как «Агат» рижской фирмы «Дзинтарс» в пробном флакончике, забытым в сумочке еще с советских времен».
Умирающая роза. Краски смерти. Запах смерти. Запах смерти он знает. Когда сорвался и падал из-под купола цирка, он смотрел ей в глаза и чувствовал ее запах. Пряный, сладкий, гнилостный. Через мгновение так будет пахнуть он, когда будет лежать в опилках арены в балетной пачке из жесткого тюля. Опилки взовьются над ним, и он, сделав последний вдох, втянет их древесный запах, смешанный с запахом крови и конского пота. Последний запах жизни. Ему повезло тогда: он зацепился внизу за сетку, и это смягчило удар.
Это случилось, когда Кузя заменял гимнастку в воздушном номере. Думал – на один раз, а вышло: пока та не родит и из декрета не выйдет. В цирке экономили деньги. А у него фигура ладная, ноги стройные. Надел он балетную пачку гимнастки, ее рыжий кудрявый парик с хвостиками в стороны и шляпкой-конусом. Хвостики-то и подвели. Потом ночами ему часто снилось это падение. И он просыпался и переживал его заново, вдыхая тот незабытый запах опилок...»
Когда отзвучали последние звуки, все с ироничными улыбками и ухмылками переглянулись. «Чудит Алекс!» Но Алекс к такому отношению подготовился.
– Вас смущает то, что надо воплотить не саму розу, материальную и понятную. А ее дух, ее аромат! Ее смерть! Да? Как нас учит Станиславский, необходимо внутреннее оправдание того, что артист делает на сцене. Его идея – идти от себя. Артист не может быть розой, тем более ее ароматом, ее смертью. Но он может вообразить себя в этих обстоятельствах. Отталкиваясь от своего душевного опыта, эмоциональной памяти. Кто попробует?
Артисты, усмехаясь, пожимали плечами и переглядывались.
– Ну, если циркач знает систему в теории, пусть покажет ее на практике! Пусть покажет себя в обстоятельствах аромата. И, чтобы мы поверили, – с ухмылкой предложил Рудик и недобро посмотрел на Кузю. Все засмеялись и тоже посмотрели на него.
– Я готов! – легко встал Кузя. – Пару минут. Я скажу, когда включить музыку.
– Хорошо, – с нарастающем интересом посмотрел на него Алекс. Остальные смотрели с нарастающей неприязнью. Кузя взял с собой сумку с костюмом розы (забыл выложить, вот и пригодился!), и пошел на сцену.
За боковой кулисой он натянул на себя трико в лепестках. Он – живая роза. Траур и увядание будет позже, когда он развернет шаль. Из-за кулисы он дал знак Проше, чтобы тот включил музыку. Вредный Проша сделал вид, что знака не увидел.
 Тогда к магнитофону подошел Вадим и нажал на клавишу. Интригующе и ярко вступили скрипки. И вместе с ними Кузя – яркой розой со всеми оттенками красного оказался на сцене. Красный цвет – чувственный цвет. Роза красива и благоуханна. Она еще живая. Она не сорвана. Она спокойно представляет всем свою красоту. Ею любуются. Но вот! Чье-то дерзновение... Чье-то желание... И роза уже – в чужих руках. Закружился Кузя... Без перерыва – одно желание за другим! Вот он в костюме гимнастки под куполом выполняет воздушные трюки. Звучит вальс. Он летает в волнах вальса. Он – счастлив! Он – молод, он – жив! И вот он, как это было уже не раз во сне... срывается... и летит вниз... медленно... распахнув руки... и знает, что это – конец... конец... конец... Вот этот запах опилок, смешанных с кровью и потом. Запах смерти! Он растворяется в его сладком, вязком аромате... Это – рай? Или мне с моими желаниями – в ад? Уже всё равно. Я ухожу! – Кузя завис в прыжке над сценой, с вуалью в распахнутых руках над собой и исчез, оставив после себя шлейф темно-бордового с черным флера, повиснувшего на кулисе... Прощально отзвучали скрипки. Вадим одобрительно поднял вверх большой палец, выключил магнитофон и вернулся за свой стол.
В зале воцарилась тишина. Аплодисментов не было. Тишина была неприятная, злая. Кузя переоделся и вышел из кулисы на сцену.
– Верю! Молодец! – нарушил тишину Алекс. – Не ожидал!
– А я вот не верю! – с иронией заметил Рудик. – Это не роза и, тем более, не запах! Это какой-то «Интернационал» Айседоры Дункан с красным знаменем!
В зале засмеялись. 
– Ну давай, попробуй ты, Рудик! – предложил Алекс.
– Только сначала пусть отломит свои шипы и колючки! А то сам поранится, – отомстил Рудику Кузя. Он спустился со сцены и сел от него с другой стороны.
– Один – один! – засмеялся Вадим и с любопытством взглянул на Рудика: «Будет ответ?»
– Только дурак будет лишать себя шипов и колючек. Ботаники говорят, что они предохраняют и защищают от вредных обитателей окружающей среды, – нашелся Рудик.
– Один – два! – считали уже все.
– Тогда уж примерь терновый венец. Его длинные и острые шипы отвлекают от дурных мыслей! – не отставал по очкам Кузя.
– Два – два! – радостно кричали артисты.
По лицу Рудика было видно, что он ищет и не может найти подходящий ответ.
Подождав немного, Кузя закончил:
– А лучше попробуй лавровый венок. Он без колючек и в супе хорош.
– Три – два! – с восторгом выкрикнул симпатичный Владя. Остальные смотрели на Кузю с удивлением. Он и сам себе удивлялся. Надо же! Никогда не считал себя остроумным и находчивым. В КВН играть звали, так не пошел, испугался, что не справится.
– Ну... давай, давай! – подстегнул Вадим.
Тут Кузя вспомнил слова «Родена» и сказал с его интонациями:
– У меня уже – три. Против его двух. В тройке нет случайности и совпадения, как в одном или в двух. В тройке есть устойчивая закономерность.
– Кузя, тебе бы с Петросяном выступать! – восторженно выдохнул Владя.
– Без Петросяна обойдемся, – сказал свое слово молчавший до сих пор Алекс и объявил: – Перерыв десять минут.
Расстроенный и злой Рудик первым вышел из зала. За ним потянулись остальные. Некоторые поглядывали на Кузю с неприязнью. Зато Владя с обожанием крутился около Кузи и не отходил от него. Это было хорошо, потому что Кузе не хотелось оставаться в одиночестве. После перерыва началась репетиция и о том, что Кузю надо игнорировать, о чем артисты болтали в перерыве в туалете, уже забыли. Только Рудик сторонился его и поглядывал недобро.