Ом

Безымянный сидел за кухонным столом, покрытым клеёнкой в цветочек, который выцвел до состояния «когда-то был цветочек». За окном февраль заметал снегом мироздание. На столе — жестяная кружка с недопитым чаем, остывшим до температуры вселенной, и раскрытая банка из-под печенья. Внутри, на ватной подложке, краснели мухоморы — алые шляпки с белыми хлопьями.

Кот-Будда сидел на табуретке напротив. Не спал. Смотрел. В его взгляде не было вопроса. Был только приём. Чистая, ненапряжная готовность внимать любой чуши, которую способен выдать человек под мухоморами.

Безымянный откусил половину шляпки. Захрустело. Запил чаем — тёплым, жидким, безвкусным, как основа сансары. Прожевал. Посмотрел на кота. Посмотрел сквозь кота. Посмотрел внутрь того места, откуда обычно смотрят.

— Я ем мухомор, — сказал он.

Кот моргнул. Один раз. Медленно. Это могло означать всё что угодно, но скорее всего означало «давай дальше, я слушаю».

— Но кто этот я?

Тишина. Холодильник щёлкнул, включился. Гул мотора вплёлся в паузу, как шрути-бокс, задающий тон всей мелодии.

— Я — это тот, кто ест мухомор, — ответил Безымянный сам себе голосом кота. Получилось похоже. — Но кто тогда тот, кто спрашивает «кто этот я?» И кто тот, у кого он это спрашивает?

Он посмотрел на кота уже по-настоящему. Кот сидел не шевелясь. Только кончик хвоста чуть подрагивал — там, где хвост свисал с табуретки, ловил токи бытия.

— Получается, — Безымянный почесал затылок, и под ногтями собралась перхоть — мелкий пепел мыслей, — что я — это тот, кто спрашивает. И я же — тот, кто отвечает. То есть до вопроса нет меня. Нет этого «я». Оно появляется только когда возникает вопрос.

Он отпил ещё чая. Чай окончательно остыл. Стал просто водой. Вкус исчез — осталась только температура, чуть выше комнатной. Идеально для медитации на отсутствие вкуса.

— Получается, — продолжил он, уже не очень понимая, кому говорит — себе, коту или пустоте между ними, — что мы — это то, что мы сами себе рассказываем. Ведь на вопрос-то я сам и ответил. Значит, всё, что мы видим, слышим, чувствуем, — это то, что мы сами себе рассказали.

Кот зевнул. Широко, с подвыванием. Пасть распахнулась, показав розовое нёбо и клыки, похожие на маленькие буддийские ступы. Зевок длился секунды три — целая кальпа в масштабе кошачьего внимания.

— А зачем мы себе это рассказываем? — Безымянный подпёр щёку рукой. Локоть скользнул по клеёнке, чуть не слетел. — Чтобы проще было понимать, что вокруг происходит? Типа, мы сами выдумали себя? Некую штуку под названием «самосознание»? Чтобы ему рассказывать про мир? И на него же ответственность накладывать? За принятие решений?

Он посмотрел на вторую половину шляпки, оставшуюся в банке. Красная, в белых крапинках. Миниатюрный НЛО, приземлившийся на вату.

— Типа: вот я тебе, «я», рассказал, что мы хотим есть. А ты давай — иди, придумывай, как закрыть эту потребность организма. Организм хочет жрать. А «я» парится, где взять денег на шаурму. Организм хочет спать. А «я» не спит, потому что боится проспать работу. Организм хочет трахаться. А «я» ищет любовь до гроба.

Он засмеялся. Коротко, хрипло.

— И что мне, блять, теперь делать с этим знанием? — он ткнул пальцем в пустоту перед собой, словно там висела невидимая доска с только что выведенной формулой. — Типа, я только что понял, что меня нет, и это понял тоже не я, а просто мысль, которая сама себя подумала в пустоте, которая решила назвать себя мной, чтобы было с кем поговорить?

Кот встал. Потянулся. Выгнул спину так, что, казалось, сейчас хрустнут позвонки. Затем перепрыгнул с табуретки на стол, прямо мимо банки с мухоморами, и уселся напротив Безымянного, положив голову на сложенные лапы.

И посмотрел. Прямо в глаза. Взгляд был тяжёлый, жёлтый, с вертикальным зрачком — входом в другую реальность, где такие вопросы не задают, потому что они уже решены самим фактом существования.

— Ну и что ты молчишь? — спросил Безымянный. — Скажи хоть что-нибудь. Ты же Будда. Ты должен знать.

Кот молчал. Просто смотрел. В его взгляде не было ответа. Не было вопроса. Не было сочувствия. Не было осуждения. Было только присутствие. Чистое, ненапряжное, никуда не спешащее присутствие. Такое же, как у стола. Как у чайника. Как у мухомора в банке.

И вдруг Безымянный понял.

Кот не молчал. Кот отвечал. Всем своим существом. Своим взглядом. Своим дыханием. Своим усатым, шерстяным, совершенно спокойным бытием здесь и сейчас. Он не говорил «ты есть» и не говорил «тебя нет». Он просто был. И этим «был» стирал весь вопрос.

— Ах ты ж сука, — выдохнул Безымянный.

Он протянул руку и почесал кота за ухом. Кот зажмурился. Из горла пошла вибрация — урчание, которое было громче любых слов, глубже любых смыслов, древнее любого «я».

— Ладно, — сказал Безымянный. — Доедай.

Он вытряхнул остатки «Вискаса» в миску. Поставил на пол. Кот спрыгнул со стола и направился к еде — не спеша, с достоинством, с полным осознанием того, что он и есть тот, кто ест, и вопрос «кто этот я?» решается просто: рылом в миску.

Безымянный допил остывший чай. Вкуса не было. Было только тепло. И тишина. И гул холодильника — всё та же мантра, без начала и конца.

Он встал, подошёл к окну. За окном февраль превращал мир в белый шум. И в этой безысходности вдруг проступила такая ясность, такая простота, что захотелось смеяться. Или плакать. Или просто стоять и смотреть.

— Значит, делать ничего не надо. Просто жить. Есть мухоморы. Разговаривать с котом. Чинить холодильники. Ездить на Gyro по пустырям. Потому что если меня нет, то и проблемы нет. А если проблема есть — значит, есть и я, который её придумал. И тогда её можно решить. Или не решать.

Он посмотрел на небо. Сквозь тучи пробивался слабый, мутный свет — солнце пыталось прорваться сквозь вату бытия.

— И то, и другое — правильно. Потому что всё уже правильно. Даже когда кажется, что нет.

Кот доел «Вискас» и запрыгнул на подоконник. Уселся рядом с Безымянным. Вместе они смотрели на белый шум за окном.

— Скоро весна, — сказал Безымянный коту.

Кот не ответил.

---

ОМ МЕНЯ НЕТ ХУНГ