Дни идиота. От страха

Первое ощущение

Снимая маску клоуна и весельчака, я возвращаюсь к состоянию «никакое». Испытывали ли вы когда-нибудь «ничего», простую и чистую пустоту внутри? Когда внешне вас ничего не заботит и внутри ничего не происходит. Подобное вы можете перепутать с грустью, печалью, одиночеством, стыдом, сомнениями. Но это не они, ибо вышеперечисленные чувства несравнимы с «никакое». Оно в принципе не вписывается в концепцию чувств или состояний, я приписываю «никакое» к ним лишь для упрощения восприятия и, возможно, из-за нехватки знаний.

Как я указал выше в «никакое» я попадаю в после снятия масок клоуна и весельчака, – то есть как только покидаю общество. Веселить сам себя я не хочу, мне это давно надоело.

Именно из-за него я теряю вкус к женщинам, к собеседникам, к людям, к вредным привычкам, к музыке, книгам и в принципе ко всему, что вызывало во мне хоть что-нибудь. Как только нечто положительное или отрицательное откликнулось внутри меня, оно мгновенно лопается и на его месте образовывается пустой гнойник, который я и обозвал про себя «никакое». Если быть откровенным до конца с читателем и самим собой (что я и стараюсь делать постоянно), то истинное название «никакое» – матерное. Написать это слово мне не позволяет догма – «мат в тексте – это слабость языка, того кто пишет». Звучит это слово почти как «банный» с приставкой «е» и окончанием наречия «о». Вот и думайте.

В недавний будний день всё прошло в стиле сурка. Ничего не менялось, стандартный выход из офиса, прыжок в «никакое» на моменте тушения сигареты, дальнейшего провала в метро. И дальше произошло нечто, стёршее из моей памяти практически всё, что я видел или слышал по дороге в университет. Я почувствовал как «никакое» резко ударилось внутри груди и превратилось в состояние похожее на оцепенение. По моему телу прошёл холод, и я просто залип в одну точку. Я смотрел на рюкзак человека спереди, когда спускался на эскалаторе. Смотрел на фары подходящего поезда. Смотрел на поручень. Смотрел на носки своих вэнсов. Заглохла музыка. Ничего нет, лишь «никакое», которое стало оцепенением. Когда я залипал, то думал лишь о том, что же это такое? В груди всё замерло, стало тяжёлым,  органы затвердели как цемент. Я не чувствовал ног, лишился зрения, в таком состоянии меня бросили в тёмный и мутный океан, по ощущениям, как только я достигал морского дна, оно выбивалось из-под ног и я продолжал путь. Сделаю важную ремарку: это не паническая атака. Я их испытывал на первом курсе университета и это не они, нет. Во время паничек я не мог двигаться, глубоко дышал и глаза бегали. Здесь же наоборот, я двигался как-то слишком осторожно и плавно, дышал более размерено. 

Я перебирал в голове всё подряд и шептал сам себе слова. Пытался думать о красоте. Вот к чему я пришёл, в тот вечер мне удалось вспомнить, что же со мной происходило на самом деле и я сделал пост в ТГ канал.

Сегодня я испытал страх. Такое забытое чувство. У меня будто выбили почву из-под ног и вся уверенность в абсолютно любых действиях ушла вниз, вслед за почвой. Я не знал, что дальше делать. Любое действие казалось ошибочным и постыдным. Еще больше меня пугало, что люди об этом непременно узнают и начнут говорить. Впервые за долгое время меня заволновали люди. 

Первобытный страх перед неизвестным великолепное чувство. Оно опускает с небес на землю и дает хороший пинок под пятую точку тому, кто задрал нос.

Я признал свой страх, но признание не помогло. Все также пялился на грязные носки своих вэнсов с открытым ртом пока внутри все сжималось. В метро снег на обуви быстро превратился в грязь.

Тогда я вспомнил, что хотел подумать о красоте и страх ушел.

Я мыслил от обратного. Я знаю, что полотна Айвазовского красивы, музыка Йе красива, зима красива, лицо незнакомки напротив меня красиво.

Мне следовало забыть их и не принимать за красоту. Я начал разбирать красивое по частям. Почему оно такое?

Море, корабль, солнце – они красивы, они составляют красоту. Хор, пианино и голос Йе красивы, они складываются в нее. Ветер и снег красивы, они формируют красивую метель. Ее глаза, волосы и скулы красивы, они придают аморфной красоте точные очертания.

С помощью воззрения составных частей мне удаётся разбирать красоту на своём уровне. Для органов чувств это успех. Для души провал, части красоты никак не задевают меня. Но должна ли красота задевать?

Кажется, я на верном пути.

Но главное тут в другом – я принял оцепенение за страх. Точнее, чувство охватившее меня в тот вечер. Возможно, это был даже не страх, а то, каким страх должен быть в моём понимании – по моей логике и исходя из того, что мне рассказывали другие люди, того, что я видел в кино или читал в книгах. Может, это был и не страх, но я оставлю это чувство «страхом», даже если это условно и я ошибаюсь в определении того, что сжимало меня тогда.

Последующие разы

Это были короткие стачки на той же неделе, что и первый раз. Передо мной горит таблица монитор с экселевской таблицей. Формулы, таблицы, аналитика, цифры. Всё как и в первый раз только гораздо быстрее и короче. Важное отличие – страх проник через «никакое» и маски. Я имею в виду, что в первый раз был другой порядок. Снятие масок, «никакое» и страх. В этот же раз, я сидел в масках, сразу в нескольких. Я не понимал, что происходит, будто забыл то, что случилось в метро день или два назад. Первая мысль оказалась странной. «Я проголодался». Из оцепенения меня вырвали коллеги и маски снова оказались на месте. Мне захотелось ощупать лицо и удостовериться, что они целы, ведь страх мог забраться через щель.

Я смотрю на сортир и осознаю, что смыл воду уже два раза. Моргаю и понимаю, что мне страшно и я не хочу выходить из комнаты. В этот момент я снова был в масках, нет необходимости снимать их, когда я выхожу из общества по нужде. Я пересилил себя и вышел из кабинки. Что происходило дальше не имеет смысла, ведь страх отступил.

Последний раз

Страх ударил меня с самого утра, когда я листал соц. сети. В один момент в постели мой день покрылся страхом. Каждое утро я делаю зарядку, потом беру гантели и занимаюсь с ними. Зарядка не помогла избавиться от страха. Не помогало ничего. Ни стакан воды, ни кофе, ни чай, ни плотный завтрак, ни просмотр видео Сергея Минаева о Николае II, ни мысли о красоте. Я помню утренний ритуал и шум вокруг. Как я попал в ванную в обед и что делал в промежуток между ванной и завтраком – упущено в памяти, хотя это происходило только вчера, а плохой памятью я не отличаюсь. Насколько же сильно это чувство раз уж оно порабощает «никакое» и практически полностью стирает память.

Смываю гель для душа с тела уже четвёртый раз. Дверь в ванную открыта, вещи разбросаны в комнате, пахнет шоколадным гелем для душа, в прихожей горит свет, льётся тёплая вода. Мысли о красоте не помогают. Я решил признать превосходство этого чувства над собой, может стоит не терпеть его, а договориться с ним? Оно меня не слышало. Стараюсь перебрать в голове всё, что попадается. Читаю книгу о Сталине. Портрет молодого Джугашвили во время ареста. Он пока не Сталин. Он Коба. Ссылка, революция, Гражданская война, ошибки на его направлении во время войны, внутрипартийный конфликт с Троцким за внимание Ленина. Нет, всё тоже самое. Хорошо, я – большевик. Пытаюсь представить, что стою в толпе и картавый Ленин произносит речь. Нет, ничего. Вода льётся, дверь открыта, запах шоколада прошёл. Таким чистым я себя ещё не ощущал. Интересно, это же чувство Сартр считал «Тошнотой»? Может, именно это испытывал Райнер Мария Рильке в «Записках Мальте Лауридса Бригге»? Это ли чувствовала Кьютик, когда я случайно напугал её при первой встрече?

После этого я принял страх за панические атаки. И понял, что они другие. Помню как на первом курсе зашёл на лекцию после того, как столкнулся с ней первый раз. Я сел к своей тогдашней подруге. Демида Роге ещё не существовало. Был Я. Она назвала меня по имени и сказала:

– Ты бледный. Всё ок?

– Ну так. – Уже тогда не любил показывать слабости, тем более девушкам. – В метро прихватило что-то. Мне стало жарко. Хотел расстегнуть курту пока держался за поручень и не смог отцепить руку от него. А вторую просто не чувствовал. Начал часто дышать и не смог сдвинуться, в ушах белый шум. Сейчас всё нормально.

– У тебя паничка была. – Она резко встала и ушла.

На самом деле, мне не было нормально. С меня лился пот и глаза вылезали из орбит, всё ещё потряхивало. Я смотрел как она спускается по ступенькам, идёт к выходу. Её маленькая спина в розовом свитере, русое каре завязано в хвост, ровные ноги в чёрных джинсиках, подчёркивающих зад. Начало ноября, первый курс, препод ещё не пришёл, почти никого не было в аудитории. Она вернулась и поставила передо мной бутылку воды.

– У меня были панички. Я знаю, что это. Тебе нужно пить.

Я назвал её по имени и сказал, что не хочу. Она насупилась, подставила ладонь под щёку и строго посмотрела на меня. Я усмехнулся и молча начал пить. Естественно, это не помогло.

– Вот. Лучше?

– Да. Полегчало. Спасибо.

Я не хотел её обижать. Через пару недель мы почти испытаем близость. Обстоятельства сложились так, что мы остались вдвоём в чужом домике на посвяте первокурсников. Мы пьяны. Нам холодно. Мы вымокли. На конкурс, с которого мы сбежали я отдал носки. Она отдала худи. Под её пальто ничего не было. Я прижимал её. Она говорила моё имя. Каре собрано в хвостик. Холодные руки касались её лопаток. Не помню, что нам тогда помешало.

С паническими атаками я знаком. То, что меня окатило – скорее всего, первобытный, настоящий страх. Плотный, его невозможно развеять. В один ловкий момент я вылез из ванной, высушил голову, обтёрся, оделся и попёрся обедать. От чего то подумал, что обед поможет мне победить страх. Когда выбирался из ванной, решил что после обеда буду бороться тем, что умею делать лучше всего – спать. В детстве, когда я боялся, то делал вид, что хочу спать. Я зевал и демонстративно закрывал глаза. Вот в двадцать два года меня и догнал давнишний способ.

Завожу будильник, засыпаю и понимаю, что все эти дни я упускал главный вопрос. Чего я боюсь? Если мне удастся ответить на этот вопрос, то я смогу понять природу страха, а если я не пойму её, то я ошибаюсь и это чувство – не страх вовсе. Я перебирал всё, что меня действительно может напугать, но это не оно. Вероятность этих событий маловероятна. Но вот передо мной наступает чернота. Да, это слово ассоциируется у меня с чёрным цветом. Одиночество. Мой бич. Мой дар. Моё заслуженное. Моё любимое. Я не боюсь одиночества. Я боюсь остаться незамеченным. Не заполнить собой пространство. Писать в стол. Не опубликоваться. Остаться «непрочитанным» в директе очередной жертвы сексуального интереса. Лишиться награды – славы и величия за годы труда. Оказывается, что одна из природ моей литературы – страх. Я пишу от страха.

Мне удалось проснуться с первого будильника послеобеденного сна, и я всё ещё успеваю на тусовку. Страх пропал и на мне снова «никакое». Через пару часов накину маски и на время всё пройдёт. Только вот что меня спасло от страха. Сон или признание себе в том, что я боюсь остаться без внимания? Нереализации собственных амбиций? Страх ли это вообще?

Столько вопросов я оставляю в этом тексте. Мне предстоит найти на них ответы. Я собираюсь бороться с этим чувством, оно негативно на меня влияет. Притупляет меня и делает медленнее. Каждый раз, когда оно на меня нахлынет в будущем, я не смогу засыпать. Мне нужно другое оружие от страха.