Пустота. Фрагмент 4 из 4. Свет пустоты

   Парк, в этом забытом всеми месте, встретил его белым светом. Здесь фонари были другими — не оранжевыми, уютными, почти домашними, а холодными, больничными, хирургическими — ровно такого цвета, каким описывают тот самый "свет в конце тоннеля". Они висели высоко на чугунных столбах, выкрашенных в некогда (почему-то) темно-синюю, но давно облупившуюся краску. Эти уличные светильники проливали вниз свет, от которого все вокруг казалось ненастоящим — декорацией к фильму жанра "хоррор", где ужас никогда не начнется из-за бездарности всей съемочной команды в создании сего "произведения искусства" (если бы еще добавили туда поистине уникальную в своем отсутствии актерскую игру и нелепую музыку, то данная "картина" вообще превратилась бы в жанр "трэша"… хотя фильмы ужасов по своей природе таковыми и являются). И эта пародия на реальность (некий видел все кругом ровно так), как и малобюджетное низкосортное кино, нескончаемо тянется, но никогда так и не достигнет по-настоящему своего истинного начала — с того самого мига, когда режиссер впервые скомандовал "мотор!", и никто не смог более остановить этот однокадровый фильм (все словно забыли, что изначально снимали абсолютно другое).
   Деревья стояли неподвижно. Метель успокоилась (человек обрадовался, что снег перестал сыпать с "бездонного неба", заканчивая свое танго с ветром). Ни одна ветка, ни одна снежинка на них не шевелилась. Теперь снег лежал ровным, плотным слоем — словно взбитые сливки на торте, который никто не будет есть, потому что праздник давно забылся, а кондитерское изделие навсегда осталось.
   Некоторые голые ветви черными зигзагами прорезали белый свет, создавая причудливый, почти каллиграфический узор вокруг некоего. Можно было подумать, что какой-то гигантский азиатский мудрец выводил тенями, как чернилами, иероглифы, но так и не закончил: бросил и ушел пить чай до самой оттепели.

   Некий шел по аллее, и его шаги звучали глухо — парк поглощал любые звуки, переваривал их и не возвращал обратно. Словно это место было живым существом, питающимся шумом и производящим впоследствии гробовую (в этом случае выражение описано как нельзя к месту) тишину.
   Дорога, прямая, как стрела, уходила вперед, обрамленная двумя рядами деревьев, и терялась где-то вдали - в мыльно-белом тумане, создаваемом фонарями.
   Он посмотрел под ноги и обнаружил, что снег здесь был не тронут — ничьи следы не пересекали эту аллею (по крайней мере, в этот день). Только его собственные — глубокая цепочка впадин, уходящая назад, во тьму под названием "город".

   Тень человека тянулась за ним, длинная и тонкая, но какая-то неправильная, не соответствующая законам физики: слишком черная для той, что остается под воздействием света, слишком плотная, слишком... самостоятельная.
   В голове некоего играла мысль, что тени не должно быть видно, когда источник света находится прямо над головой. Но она была и лежала на снегу, как отдельное существо или его двойник - та его часть, которую он потерял много лет назад и которая теперь решила напомнить о себе.
   Ему показалось, что если остановиться, то тень продолжит идти, и тогда он останется один (приклеенный к этому пространству и превратившийся в еще одну заброшенную статую посреди парка), а она сама уйдет вдаль, к белым фонарям, и станет чем-то другим — свободным, легким, не обремененным временем и памятью.
— Глупости, — сказал он вслух, и голос прозвучал чуждо, будто принадлежал не ему, а (как играло в его воображении) тому самому бронзовому человеку с площади. — Тени не живут отдельно и не имеют сознания. Они, вероятно, лишь отражают своего владельца, дополнительно оставляя на какое-то время в мире отпечаток его присутствия.
   И мысль уже успешно засела в голове и не отпускала, завернув в иную сторону.
   "А что, если все наоборот? Что, если мы сами — тени; если наша сущность, наши плоть и кровь — это всего лишь проекция, временное затемнение на поверхности истинного бытия этого молчаливого и мрачного спутника? Что, если мы только кажемся себе реальными, а на самом деле мы — тени, отбрасываемые чем-то неведомым, что находится там, где света слишком много, чтобы можно было видеть?"

   Человек шел, и каждое слово в его разуме становилось все более вязким, как смола или тот самый свет, что лился из фонарных ламп, превращая воздух в подобие киселя.
   Время в парке текло иначе, чем в городе: оно не двигалось вперед равномерно, как секундная стрелка, а пульсировало — то сжималось до точки, до одного мгновения, длившегося вечность, то расширялось до бесконечности, и тогда каждое движение, каждый вдох растягивались, будто бы, на годы.
   Он не знал, сколько уже идет: пять минут или пять часов, поскольку часы на его руке показывали одно и то же время — половина пятого. Всегда половина пятого. Некий поднес руку к уху — часы тикали, механизм работал, стрелки двигались, но цифры так и не менялись. Будто время застряло от того, что вселенная сделала глубокий вдох и забыла выдохнуть.
   Человек остановился прямо посередине аллеи, под белым светом фонаря - в том месте, где нескончаемые однообразные тени деревьев сплетались в причудливый узор, напоминающий клетку. Вопросы пришли сами собой, не из головы даже, а откуда-то из груди, из того самого места, где когда-то в детстве у него жило теплое, пульсирующее чувство, что: все во вселенной прекрасно; мир устроен правильно и в нем есть справедливость, необыкновенный (тут он в любом случае оказался прав в своем суждении) смысл; мать не умрет, отец всегда будет сильным; он сам достигнет какой-то высшей и благодатной точки человеческого состояния… И хоть это глубокое внутреннее вместилище под названием душа некогда опустело, заросло сорняками цинизма и усталости, но в тот день оно вдруг отозвалось — глухим, низким звуком, как в пустом соборе, где органист решил исполнить и завершить "Реквием" Моцарта за автора.

— А что есть надежда без тех, кто в нее верит? — спросил он у тишины. — Если последний человек, надеявшийся на что-то, умрет, — надежда исчезнет навсегда или же останется, бестелесная и бесплотная, и будет парить над миром, как те свинцовые облака в беззвездной небесной тверди, ожидая, когда появится некто, кто сможет ее вновь найти, воскресить, вместить и пронести с собой до конца веков?
   Он помолчал. Снежинка упала на ресницы и не растаяла. Раньше от тепла тела они пропадали мгновенно. Сейчас же снежинка лежала, не меняя формы, — температура его тела сравнялась с холодом окружающей среды.  
   Человек становился частью этого пейзажа, и данный факт (в его разуме) не вызывал ни капли смущения. Еще немного — и он сам бы стал походить на мраморную статую, подобную выполненным на античный манер, застывшую в парке (хоть на что-то красивое у городских управленцев все-таки хватало денег), — так и не признанную, безразличную как для оставшихся простых горожан, так и для местной интеллигенции.
— И что есть осуществленное, когда оно становится забытым? — продолжал он вещать свои мысли в безмолвное и мертвенно-молчаливое пространство, где голос его звучал ровно, без интонаций, как у чтеца, давно потерявшего интерес к тексту, но вынужденного дочитать до конца, потому что обязан. — Если мечта сбылась, но никто об этом не помнит, — была ли она так важна, чтобы сбыться? Если подвиг совершен, но о нем не осталось записей, — существовал ли он на самом деле? Или люди, с их вечной склонностью завидовать и принижать чужое, просто похоронили его, заменив событием более приятным для всего общества? Если любил, но любовь ушла, не оставив даже боли, — что это было: любовь, чувство или очередное издевательство над самим собой? Может, все это…
   Он поднял глаза. Вдалеке, за деревьями, света белых фонарей становилось больше (не как в той нелепой точке, изображенной на афише). Они уходили в перспективу, создавая коридор, ведущий (он уже привык к этому) в никуда: в место вселенского схода, где параллельные линии наконец встречаются, чтобы окончательно исчезнуть или слиться - в это белое и манящее пятно, где бесконечность схлопывается сама в себя, уставая от всего, что было, есть и будет.
— Пустота, — он также холодно ответил.
   Слово повисло в воздухе, как облако пара от дыхания в морозный день. Оно не рассеялось, а осталось висеть, медленно вращаясь вокруг незримой оси, набирая плотность, обретая нематериальную форму. И в этом шаре, будто в хрустальном яйце, он увидел отражение всего: своей пустой квартиры; своей бессмысленной работы; своих одинаковых дней; людей в садках (или клетках — под настроение), помещенных туда по собственной воле; своих теней (оказалось, что их было несколько) на снегу; бронзовой статуи на площади и ворона на ее плече; дурацкой (несуществующей) афиши; своих раздумий и слов, падших веры и надежды…
   Все это было пустотой.
   Только пустота — не полное отсутствие, а такая же субстанция, как свет или тьма (в представлении таких "мыслителей", как некий). Просто она невидима для обычного зрения. И если научиться смотреть особым образом, то можно увидеть, что она заполняет абсолютно все, чему позволено быть пустым (всему и ничему одновременно); что она — основа всего, и из нее все сотканное в нее же и возвращается.
   Данное понимание человек обрел ровно с той особенной чистотой, приходящей только перед самым так называемым концом.
   Он сделал шаг вперед. Потом еще один — и так неспешно дальше (будто заново, как младенец, впервые начал ходить). Он шагал в эту лучезарную и всеобъемлющую глубь парка, где аллея сужалась и деревья смыкали свои черные ветви над головой.

   Снег снова начал падать вертикально, плавно, торжественно - а затем поднялся ветер, которого (так нелепо казалось некоему) не должно уже было быть в этом застывшем мире. Началась сильная метель. Белые хлопья закрутились вихрями, завыли, засвистели, заметая следы и стирая память о том, что кто-то здесь только что прошел. Он оглянулся — там, где он только что стоял, не было уже ничего. Гладкая, девственно чистая белая поверхность, как лист бумаги, на котором еще ничего не написали.
   Человек повернулся обратно к свету и продолжил ход.
   Метель ожесточалась: снежные заряды били в лицо, слепили, забивались в складки одежды... но он не чувствовал холода - он уже вообще ничего не чувствовал, кроме странного, пугающего спокойствия. Его фигура становилась все менее отчетливой, растворяясь в белой мгле, как акварельный рисунок, на который пролили всю воду мира.
   Сначала исчезли очертания ног — слились со снегом, перестав быть отдельными. Потом растаяло туловище — пальто, шарф, ушанка — все ушло в белую круговерть. Затем исчезла и голова. Лишь последним пропал взгляд, устремленный вдаль - туда, где коридор из фонарей, деревьев и статуй упирался в ничто.
   В итоге осталась только самая сильная из теней, державшаяся несколько мгновений — темный отпечаток того, кого уже не стало, и последний знак его присутствия в мире, что больше не нуждался в знаках. Она лежала на снегу, постепенно бледнея, теряя очертания, и казалось (пустому ли небу? замершему ли пространству?), что она тоже чего-то ждет: может быть, возвращения хозяина, а может быть, просто разрешения (неизвестно от кого) исчезнуть. Но хозяин не вернулся, потому что ему больше некуда было возвращаться. И тень, поняв это, вздрогнула последний раз, растворившись в том свете, который ее породил, — став частью той самой пустоты, которую только что осознал, но уже не помнил некий.

   Парк опустел окончательно. Фонари горели белым, ровным, полным безразличия светом; деревья стояли, как черные иероглифы, которые так никто впоследствии и не прочитал; снег продолжал безжалостно падать на землю, образуя слой за слоем самого себя, становясь белоснежным, замерзшим бассейном.
   Где-то там, в глубине аллеи, еще висело в леденящем и режущем воздухе произнесенное слово "пустота"; и несмотря на метель, оно медленно вращалось, как забытая кем-то снежинка, которая никак не могла решить, куда ей упасть, потому что падать (как бы сказал некий) было некуда - все уже давно стало пустотой.
   Только ветер, пролетая над парком, подхватывал этот звук — "пусто-та-та" — и нес его дальше, под взором безликого и бездонного неба, в никуда, где его никто не мог услышать… Кроме, может быть, ворона.
   Но ворон крепко спал.