Пустота. Фрагмент 4 из 4. Свет пустоты

   Парк, в этом забытом всеми месте, встретил его белым светом. Здесь фонари были другими - не оранжевыми, уютными, почти домашними, а холодными, больничными, хирургическими - ровно такого цвета, каким описывают тот самый "свет в конце тоннеля". Они висели высоко на чугунных столбах, выкрашенных в некогда (почему-то) темно-синюю, но давно облупившуюся краску. Эти уличные светильники проливали вниз свет, от которого все вокруг казалось ненастоящим - декорацией к фильму жанра "хоррор", где ужас никогда не начнется из-за бездарности всей съемочной команды в создании сего "произведения искусства" (если бы еще добавили туда поистине уникальную в своем отсутствии актерскую игру и нелепую музыку, то данная "картина" вообще превратилась бы в жанр "трэша"... хотя фильмы ужасов по своей природе таковыми и являются). И эта пародия на реальность (некий видел все кругом ровно так), как и малобюджетное низкосортное кино, нескончаемо тянется, но никогда так и не достигнет по-настоящему своего истинного начала - с того самого мига, когда режиссер впервые скомандовал "мотор!", и никто не смог более остановить этот однокадровый фильм (все словно забыли, что изначально снимали абсолютно другое).
   Деревья стояли неподвижно. Метель успокоилась (человек обрадовался, что снег перестал сыпать с "бездонного неба", заканчивая свое танго с ветром). Ни одна ветка, ни одна снежинка на них не шевелилась. Теперь снег лежал ровным, плотным слоем - словно взбитые сливки на торте, который никто не будет есть, потому что праздник давно забылся, а кондитерское изделие навсегда осталось.
   Некоторые голые ветви черными зигзагами прорезали белый свет, создавая причудливый, почти каллиграфический узор вокруг некоего. Можно было подумать, что какой-то гигантский азиатский мудрец выводил тенями, как чернилами, иероглифы, но так и не закончил: бросил и ушел пить чай до самой оттепели.

   Некий шел по аллее, и его шаги звучали глухо - парк поглощал любые звуки, переваривал их и не возвращал обратно. Словно это место было живым существом, питающимся шумом и производящим впоследствии гробовую (в этом случае выражение описано как нельзя к месту) тишину.
   Дорога, прямая, как стрела, уходила вперед, обрамленная двумя рядами деревьев, и терялась где-то вдали - в мыльно-белом тумане, создаваемом фонарями.
   Он посмотрел под ноги и обнаружил, что снег здесь был не тронут - ничьи следы не пересекали эту аллею (по крайней мере, в этот день). Только его собственные - глубокая цепочка впадин, уходящая назад, во тьму под названием "город".

   Тень человека тянулась за ним, длинная и тонкая, но какая-то неправильная, не соответствующая законам физики: слишком черная для той, что остается под воздействием света, слишком плотная, слишком... самостоятельная.
   В голове некоего играла мысль, что тени не должно быть видно, когда источник света находится прямо над головой. Но она была и лежала на снегу, как отдельное существо или его двойник - та его часть, которую он потерял много лет назад и которая теперь решила напомнить о себе.
   Ему показалось, что если остановиться, то тень продолжит идти, и тогда он останется один (приклеенный к этому пространству и превратившийся в еще одну заброшенную статую посреди парка), а она сама уйдет вдаль, к белым фонарям, и станет чем-то другим - свободным, легким, не обремененным временем и памятью.
- Глупости, - сказал он вслух, и голос прозвучал чуждо, будто принадлежал не ему, а (как играло в его воображении) тому самому бронзовому человеку с площади. - Тени не живут отдельно и не имеют сознания. Они, вероятно, лишь отражают своего владельца, дополнительно оставляя на какое-то время в мире отпечаток его присутствия.
   И мысль уже успешно засела в голове и не отпускала, завернув в иную сторону.
   "А что, если все наоборот? Что, если мы сами - тени; если наша сущность, наши плоть и кровь - это всего лишь проекция, временное затемнение на поверхности истинного бытия этого молчаливого и мрачного спутника? Что, если мы только кажемся себе реальными, а на самом деле мы - тени, отбрасываемые чем-то неведомым, что находится там, где света слишком много, чтобы можно было видеть?"

   Человек шел, и каждое слово в его разуме становилось все более вязким, как смола или тот самый свет, что лился из фонарных ламп, превращая воздух в подобие киселя.
   Время в парке текло иначе, чем в городе: оно не двигалось вперед равномерно, как секундная стрелка, а пульсировало - то сжималось до точки, до одного мгновения, длившегося вечность, то расширялось до бесконечности, и тогда каждое движение, каждый вдох растягивались, будто бы, на годы.
   Он не знал, сколько уже идет: пять минут или пять часов, поскольку часы на его руке показывали одно и то же время - половина пятого. Всегда половина пятого. Некий поднес руку к уху - часы тикали, механизм работал, стрелки двигались, но цифры так и не менялись. Будто время застряло от того, что вселенная сделала глубокий вдох и забыла выдохнуть.
   Человек остановился прямо посередине аллеи, под белым светом фонаря - в том месте, где нескончаемые однообразные тени деревьев сплетались в причудливый узор, напоминающий клетку. Вопросы пришли сами собой, не из головы даже, а откуда-то из груди, из того самого места, где когда-то в детстве у него жило теплое, пульсирующее чувство, что: все во вселенной прекрасно; мир устроен правильно и в нем есть справедливость, необыкновенный (тут он в любом случае оказался прав в своем суждении) смысл; мать не умрет, отец всегда будет сильным; он сам достигнет какой-то высшей и благодатной точки человеческого состояния… И хоть это глубокое внутреннее вместилище под названием душа некогда опустело, заросло сорняками цинизма и усталости, но в тот день оно вдруг отозвалось - глухим, низким звуком, как в пустом соборе, где органист решил исполнить и завершить "Реквием" Моцарта за автора.

- А что есть надежда без тех, кто в нее верит? - спросил он у тишины. - Если последний человек, надеявшийся на что-то, умрет, - надежда исчезнет навсегда или же останется, бестелесная и бесплотная, и будет парить над миром, как те свинцовые облака в беззвездной небесной тверди, ожидая, когда появится некто, кто сможет ее вновь найти, воскресить, вместить и пронести с собой до конца веков?
   Он помолчал. Снежинка упала на ресницы и не растаяла. Раньше от тепла тела они пропадали мгновенно. Сейчас же снежинка лежала, не меняя формы, - температура его тела сравнялась с холодом окружающей среды.  
   Человек становился частью этого пейзажа, и данный факт (в его разуме) не вызывал ни капли смущения. Еще немного - и он сам бы стал походить на мраморную статую, подобную выполненным на античный манер, застывшую в парке (хоть на что-то красивое у городских управленцев все-таки хватало денег), - так и не признанную, безразличную как для оставшихся простых горожан, так и для местной интеллигенции.
- И что есть осуществленное, когда оно становится забытым? - продолжал он вещать свои мысли в безмолвное и мертвенно-молчаливое пространство, где голос его звучал ровно, без интонаций, как у чтеца, давно потерявшего интерес к тексту, но вынужденного дочитать до конца, потому что обязан. - Если мечта сбылась, но никто об этом не помнит, - была ли она так важна, чтобы сбыться? Если подвиг совершен, но о нем не осталось записей, - существовал ли он на самом деле? Или люди, с их вечной склонностью завидовать и принижать чужое, просто похоронили его, заменив событием более приятным для всего общества? Если любил, но любовь ушла, не оставив даже боли, - что это было: любовь, чувство или очередное издевательство над самим собой? Может, все это...
   Он поднял глаза. Вдалеке, за деревьями, света белых фонарей становилось больше (не как в той нелепой точке, изображенной на афише). Они уходили в перспективу, создавая коридор, ведущий (он уже привык к этому) в никуда: в место вселенского схода, где параллельные линии наконец встречаются, чтобы окончательно исчезнуть или слиться - в это белое и манящее пятно, где бесконечность схлопывается сама в себя, уставая от всего, что было, есть и будет.
- Пустота, - он также холодно ответил.
   Слово повисло в воздухе, как облако пара от дыхания в морозный день. Оно не рассеялось, а осталось висеть, медленно вращаясь вокруг незримой оси, набирая плотность, обретая нематериальную форму. И в этом шаре, будто в хрустальном яйце, он увидел отражение всего: своей пустой квартиры; своей бессмысленной работы; своих одинаковых дней; людей в садках (или клетках - под настроение), помещенных туда по собственной воле; своих теней (оказалось, что их было несколько) на снегу; бронзовой статуи на площади и ворона на ее плече; дурацкой (несуществующей) афиши; своих раздумий и слов, падших веры и надежды...
   Все это было пустотой.
   Только пустота - не полное отсутствие, а такая же субстанция, как свет или тьма (в представлении таких "мыслителей", как некий). Просто она невидима для обычного зрения. И если научиться смотреть особым образом, то можно увидеть, что она заполняет абсолютно все, чему позволено быть пустым (всему и ничему одновременно); что она - основа всего, и из нее все сотканное в нее же и возвращается.
   Данное понимание человек обрел ровно с той особенной чистотой, приходящей только перед самым так называемым концом.
   Он сделал шаг вперед. Потом еще один - и так неспешно дальше (будто заново, как младенец, впервые начал ходить). Он шагал в эту лучезарную и всеобъемлющую глубь парка, где аллея сужалась и деревья смыкали свои черные ветви над головой.

   Снег снова начал падать вертикально, плавно, торжественно - а затем поднялся ветер, которого (так нелепо казалось некоему) не должно уже было быть в этом застывшем мире. Началась сильная метель. Белые хлопья закрутились вихрями, завыли, засвистели, заметая следы и стирая память о том, что кто-то здесь только что прошел. Он оглянулся. Там, где он только что стоял, не было уже ничего. Гладкая, девственно чистая белая поверхность, как лист бумаги, на котором еще ничего не написали.
   Человек повернулся обратно к свету и продолжил ход.
   Метель ожесточалась: снежные заряды били в лицо, слепили, забивались в складки одежды... но он не чувствовал холода - он уже вообще ничего не чувствовал, кроме странного, пугающего спокойствия. Его фигура становилась все менее отчетливой, растворяясь в белой мгле, как акварельный рисунок, на который пролили всю воду мира.
   Сначала исчезли очертания ног - слились со снегом, перестав быть отдельными. Потом растаяло туловище - пальто, шарф, ушанка - все ушло в белую круговерть. Затем исчезла и голова. Лишь последним пропал взгляд, устремленный вдаль - туда, где коридор из фонарей, деревьев и статуй упирался в ничто.
   В итоге осталась только самая сильная из теней, державшаяся несколько мгновений - темный отпечаток того, кого уже не стало, и последний знак его присутствия в мире, что больше не нуждался в знаках. Она лежала на снегу, постепенно бледнея, теряя очертания, и казалось (пустому ли небу? замершему ли пространству?), что она тоже чего-то ждет: может быть, возвращения хозяина, а может быть, просто разрешения (неизвестно от кого) исчезнуть. Но хозяин не вернулся, потому что ему больше некуда было возвращаться. И тень, поняв это, вздрогнула последний раз, растворившись в том свете, который ее породил, - став частью той самой пустоты, которую только что осознал, но уже не помнил некий.

   Парк опустел окончательно. Фонари горели белым, ровным, полным безразличия светом; деревья стояли, как черные иероглифы, которые так никто впоследствии и не прочитал; снег продолжал безжалостно падать на землю, образуя слой за слоем самого себя, становясь белоснежным, замерзшим бассейном.
   Где-то там, в глубине аллеи, еще висело в леденящем и режущем воздухе произнесенное слово "пустота"; и несмотря на метель, оно медленно вращалось, как забытая кем-то снежинка, которая никак не могла решить, куда ей упасть, потому что падать (как бы сказал некий) было некуда - все уже давно стало пустотой.
   Только ветер, пролетая над парком, подхватывал этот звук - "пусто-та-та" - и нес его дальше, под взором безликого и бездонного неба, в никуда, где его никто не мог услышать... Кроме, может быть, ворона.
   Но ворон крепко спал.