Истории Антонины Найденовой 5 Театр пародий Алекс2

                Работа в театре

Каждое утро к десяти часам Кузя уходил в театр.
Бычков к этому времени уже возвращался из киоска, сидел на кухне, пил чай и читал газеты. В скверик он теперь не ходил. От шумной компании пикейных жилетов осталось несколько, самых «пикейных». У каждого было свое беспрекословное мнение по любому вопросу, и каждый высказывал его, не слушая оппонентов. Бычков пару раз сходил, послушал. Разболелась голова. Кричат, друг друга перебивают, даже обзываются нехорошими словами, чего Бычков от интеллигентных людей, каковыми он их считал, никак не ожидал.
– А где ж остальные? – спросил он.
– Прихожане по городу разбежались. Сокровища ищут, – ядовито и непонятно ответил бывший филолог. Бычков не удивился: они все изъяснялись так, что хрен что поймешь! Иносказательно, как они говорят. То есть имеют в виду одно, а говорят про другое.
Вот и сейчас Бычков понял, что это он про время такое сегодняшнее сказал, когда предлагается в одночастье: сокровище найти, сделать карьеру модели, певицы, менеджера высшего звена, миллион заработать... Короче – стать богатым! И люди верили, потому что привыкли верить телевизору и печатному слову. Но в одночастье не получилось.
В одночасье, как писал Салтыков-Щедрин, получилось только, что «мужики потеряли всё и сделались нищими». Это в деревне Софонихе, когда случился пожар. В нашей стране тоже случился пожар, только посильнее! В одночасье сгорели все сбережения в Сбербанке у людей пожилых, себе на старость копивших, да внукам на учебу – подарком к совершеннолетию. Экспроприация сбережений среднего класса произошла, и за нее никто не извинился.
Тогда, в деревне Софонихе сельский батюшка утешал погорельцев. «Кто дал? – Бог! Кто взял? – Бог! Неужто ж он не знает?» – и мужики молча ему поклонились за такие слова. Батюшке верили.
А сейчас тоже слова утешения отовсюду несутся: «Вот он успех! Он рядом! Сейчас всё можно! Только оторви задницу от стула, протяни руку. Стань хозяином жизни! И денежки заведутся, и свои дома просторные закрасуются!» Уже не батюшка говорил, а артисты и уважаемые люди по телеку трындели, сами никогда руками не работавшие, но умеющие профессионально вживаться в заданные обстоятельства. Им тоже верили и оторвали задницы... Только никому не нужны они оказались по причине возраста и здоровья. Ничего, кроме неприятностей на свою задницу и стресса на голову, не получили. Для того, чтобы стать хозяином жизни, кроме отрывания задниц от стульев, нужно было что-то еще. Артисты, то ли сами не знали, то ли фальшивили в ролях народных трибунов.
– Нет, шалишь! – возражали филологу. – Не прав ты! Вон «пикейные жилеты» оторвали задницы от скамейки и теперь на корпоративах выступают, людей радуют. И живут как люди. Вот бывшего старшего методиста Зорькина видели даже на митинге коммунистов, где он стоял Владимиром Ильичем Лениным. А ведь с коммунистами в контрах был! Говорят, платят ему на митингах хорошо.
– А бывший университетский преподаватель филолог Лукин, который на состарившегося Пушкина похож? (Ну и что, что поэт умер в тридцать семь? А если бы выжил, был бы таким, как Лукин!) Так у него вечера теперь все напрочь расписаны. Все до единого заняты! Он в ночных клубах выступает в костюме и гриме Пушкина, читает его матерные стихи! – глумливо улыбаясь, рассказал бывший инженер-программист уже давно расформированного НИИ.
– Врешь, – не поверил Бычков. – Пушкин матами не писал! – и поднапрягшись, вспомнил из школы: «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя...» Нет у него матерных стихов!
– А вот и есть!  Он хулиганом был! Мы в НИИ «АЦПУшные» распечатки его стихов делали. Вот время было! ЭВМ! «Минск 32»! Молодые были-и! – счастливо крутил плешивой головой программист, вспоминая то беззаботное время.
– Ну прочитай хоть один стих! Если, конечно, помнишь.
– Я? Еще как помню. Слушай!
– «От всенощной вечор идя домой,
Антипьевна с Марфушкою бранилась;
Антипьевна отменно горячилась.
«Постой, — кричит, — управлюсь я с тобой...» – читал он, озорно смеясь, и было видно, что сбоку у него не хватает двух зубов.
– Во дает! – сказал Бычков, то ли про чтеца, то ли про Пушкина. 
– Хочешь, еще прочту? Только это – длинное, – предложил программист.
– Давай!
– «Сводня грустно за столом
карты разлагает.
Смотрят барышни кругом,
сводня им гадает...»
– Ну и память у тебя! – дослушав, восхитился Бычков.
– Так молодой был и память была. Да и порнография волновала.
– Какая же это порнография? – возмутился бывший филолог. – В этой балладе нет скабрезности, нет фривольного смысла, а тем более, порнографии!
– А что здесь? – напрягся Бычков.
– Здесь трагедия и инфернальный ужас! Давайте разберемся. Итак… Что означает набор карт сводни: три девятки, туз червей и король бубновый? – начал филолог, и глаза его по-бесовски загорелись.
– Я пошел. Мне еще в магазин надо, – тут же заторопился программист.
– Да и мне пора, – пристроился к нему Бычков, и они поспешно отошли от странного филолога.
– Конечно, интересно послушать, что он там напридумывал, но взгляд у него с сумасшедшинкой. Заметил? Ага! Может, филолог и сам того? – по дороге обсудили они его поведение и заговорили о более интересном:
– Хорошо этот учитель Пушкиным пристроился, – с завистью сказал Бычков.
– Еще бы! Такие деньжищи! А он еще и фоткается с желающими. За отдельную плату. Очень хорошо приподнялся. Внук учится на платном отделении института Высшей Экономики. Жена и дети в отпуск в Турцию ездят, очень довольны и рассказывают всем о гениальности Пушкина.
И вот после всех этих разговоров Бычков и решил, что делать в скверике ему нечего. И он перестал туда ходить.

Сейчас Бычков сидел на кухне, делал вид, что читает газету, а сам поглядывал на завтракающих Кузю и Тоню. Вернее, на Кузю...
– И что, теперь каждый день будешь ходить на работу? – последнее слово он выделил презрительным оттенком.
– Каждый! – Кузя весело хлебал кофе и не почувствовал презрения в словах Бычкова.
– Это теперь называется работа? Сходил, покорячился пять минут и денежки в карман? Да? – не успокаивался Бычков.
– Ну не пять минут. Ведь надо выучить номер, отрепетировать, выступить перед зрителями. И так, чтобы понравилось. Это – работа.
– Да какая же это работа для мужика? Я понимаю на стройке там, в поле на тракторе! Это работа! – вскочил Бычков.
– Юрий Валентинович, – вступилась Тоня за Кузю, – вы ведь тоже не в поле пахали в свое время, а с жезлом на дороге стояли, водителей грабили!.
– Это кого я грабил? Это что за напраслину на меня возводишь?
– Какая же это напраслина, Валентиныч? – вплыла на кухню Капитолина Кузьминишна. – Говорили, что еще молодым, чуть не поперли тебя из инспекторов. Взятки, говорили, брал. Скажешь, не брал?
– Так не грабил же! И это не взятки были, а штрафы. Были такие борзые шофера – едут и знаки движения как не для них. Вот их поймаешь и – под штраф подведешь.
– Вот. Признался. Так что не тебе Кузю стыдить!
– Так я ж с ним про другое, – Бычкову катастрофически не везло с ясными определениями в своей речи. «В скверике пикейные жилеты не давали рта открыть. Вот и разучился!» – понял он и, махнув рукой: «А ну вас!» – ушел с кухни.
– Спасибо, соседки, – поблагодарил нас Кузя, – а то бы я один с ним не справился.
– Учись, студент!

***

Учиться пришлось долго. Бычков надоедал каждое утро. Теперь он на Кузе отрабатывал свои речи на любые темы. Кузя приноровился не слушать его. Но однажды он так заморочил ему голову, что Кузя перепутал время и помчался на утреннюю репетицию раньше времени. Намного раньше...
Но клуб был уже открыт, и пожилой усатый вахтер в очках на кончике массивного носа уже сидел на своем месте за деревянной стойкой бывшего гардероба и читал газету. На лацкане его старого пиджака на металлической клипсе по-современному висел именной бейджик с серой фотографией, на которой вахтер был на себя не похож. На бейджике были напечатаны его имя и должность: «Почупайло Федор Карпович. Охранник». И от руки неровно приписано: «Стрелок ВОХР». Это подтверждалось настоящей фуражкой вохровца на голове вахтера. Фуражка была ношеная, но красивая: с зеленым околышем, черной тульей, с блестящим подбородным ремешком, укрепленным на черном козырьке и с эмблемой – золотым кружком и красной звездочкой посередине. За его спиной плотными рядами стояли вечные коробки. Ненужных вешалок в гардеробе уже не было.
Вахтер Почупайло неодобрительно глянул на Кузю поверх очков и пробормотал что-то сердитое. Федор Карпович не любил артистов театра. Как бывший военный, он любил дисциплину. Любил, когда люди находятся при деле, а не шатаются без дела, как эти... Парадные двери клуба всегда были закрыты на навесной замок. Вахтер открывал двери только тогда, когда бизнесмены привозили коробки с товаром. Для прохода же обычных людей была пробита дверь сбоку в стене парадного, выходящая прямо на гардероб с охранником Почупайло. Посетителей, по старой привычке зашедших в клуб, вахтер не пропускал.
– Вы куда-а это? – грозно кричал он из-за стойки. А если надо, то, поправлял на голове фуражку и выходил наружу.
– Да мы посмотреть! Мы здесь раньше в театральном кружке...
– Нечего здесь смотреть! Нельзя!
– А библиотека?
– Нет здесь библиотеки! Здесь люди служат. Без дела, как вы, не шляются!
С теми, кто без дела не шляются, с бизнесменами-арендаторами он был учтив и услужлив. Эти доплачивали ему за его расторопность. Сбегать за ключом, что-то открыть, присмотреть за коробками. Давая поручения, бизнесмены не упускали возможности сказать:«Надо, Федя, надо!» и сами ржали. А вахтер-охранник Почупайло снимал фуражку и сконфуженно приглаживал лысину, приговаривая: «Вот прославил-то меня Шурик!»
Кузя кивнул вахтеру, который бдительно проследил за ним взглядом поверх очков, пошел в другую от него сторону и уселся у окна за кадкой с пышной пальмой, когда-то служившей украшением вестибюля.
Раскрыл тетрадь, где были записаны слова песни для нового номера и стал их заучивать. Он должен был пародировать восходящую звезду, которая все никак не могла до конца взойти, оставаясь в тени другой звезды, своего усатого партнера.
 «Высохли фонтаны, лето кончилось нежданно... Желтые тюльпаны ты мне даpишь, как ни стpанно... Знаешь ты сам, как жесток этот пpозpачный намек... Желтые тюльпаны о-о-о желтые тюльпаны...» – вполголоса читал Кузя: «О Господи! Ну и текст!»
В вестибюле стояла безмолвная тишина. Не было посетителей. Не на кого было покрикивать, и вахтер Почупайло тихо сидел и читал свою газету.
И когда внезапно громыхнул железный замок, Кузя аж подскочил. Потом хлопнули о кирпичные стены распахнутые двери парадного входа, и тут же раздался чей-то громкий голос. Жесткий, командный. Голос отдавал распоряжения, руководил. Скоро послышалось шарканье ног и пыхтение. Сквозь листья пальмы Кузя увидел, как грузчики тащат мимо него тяжелые ящики. Один ящик не удержали, и он выскользнул из рук прямо напротив кадки. Кузя разглядел маркировки на ящике. «MIAMI»... «Hermetically sealed»... «Handle with care. Fragile»...
– «Майами», «Герметично запечатан», «Обращаться осторожно. Хрупкое», – перевел он. «Интересно, что такое хрупкое  из Майами прислали, что вскрывать нельзя?»
           Знакомый голос недовольно подстегивал грузчиков, торопил. Кузя прислушался: похож на голос Вадима. Может, что для театра? Пробежал куда-то, придерживая фуражку, вахтер Почупайло с ключами. Потом всё затихло.
             И Кузя продолжил, чертыхаясь, учить слова про желтые тюльпаны. К началу репетиции он вылез из-за кадки и отправился в зал. Туда уже шли остальные артисты. Шел и Вадим. Как всегда, в костюме, в галстуке.
– Кацо, что же ваши работяги ящики из Майами роняют? На них же написано: «Обращаться осторожно!» – пошутил Кузя, поравнявшись с директором.
– Что за ящики, да еще из Майами? – удивился Вадим. Даже остановился.
– Ну ящики такие тяжелые сегодня утром таскали. Я видел.
– А я-то при чем?
– А мне... показалось, что вы руководили. Ваш голос...
– Кузя, знаешь, что надо делать, когда кажется? – вступил в разговор Рудик. Он теперь всегда находил повод подразнить Кузю.
– Нет, Кузя! Ошибся ты. Я только сейчас в клуб вошел, – покачал головой Вадим.
– А наш Кузя по системе Станиславского живет в выдуманных обстоятельствах! – сыронизировал Рудик. – Артист! Фантазер!
– А-а... Понятно. Только, Кузя, фантазировать в нашей жизни сейчас опасно для самой жизни! – похлопал Вадим его по плечу. Они с Рудиком обидно засмеялись и пошли в зал. Пошел за ними и обиженный Кузя.
Алекс ждал артистов с очередными этюдами для совершенствования актерского мастерства. Сегодня он предложил два этюда «Смерть стрекозы» и «Аутодофе». 
– Алекс, ну почему всё такое мрачное? – спросил Рудик, когда Алекс объяснил, что такое аутодофе. – Мы же делаем веселые номера. Пародии! Задавай нам юморные этюды.
– Предложи!
– Ну я не знаю... Ну пусть, не смерть стрекозы, а как стрекозу хотят поймать, а она отбивается. Одно крыло ей оторвали, а она всё равно вырвалась и улетела.
– А в аутодофе хотят еретика сжечь, костер запалили, ему пятки поджарили, а пошел дождь, загасил огонь, и он удрал! – со смехом предложил Владя.
– Ну и что здесь юморного?
– Ничего. Просто смешно.
Стали спорить, есть юмор в предложенном или нет. Кузя потихоньку вышел из зала и подошел к вахтеру Почупайло. Ему не терпелось выяснить, руководил Вадим разгрузкой ящиков или нет. Его обидел их смех. Что я – идиот?
– Федор Карпович, – начал он вежливо, – вы всё знаете! Во сколько сегодня Вадим пришел в клуб?
– А тебе зачем? – последовал предсказуемый ответ.
– А мы поспорили с ним. Я говорю, что он сегодня, как и я, раньше пришел! А он говорит, что – нет. Пришел прямо к началу репетиции!
– На что спорили?
– На бутылку.
– Беги, покупай, – и Почупайло уткнулся в газету. Кузя постоял и пошел в зал.
На сцене в этюде корячился Рудик. Было непонятно, что и кого он представляет.
– Ну и кто это? Еретик, которому  поджаривают пятки, или стрекоза, у которой отрывают крылья? –  тихо спросил Кузя, присаживаясь сбоку  в кресло.
– Это советский человек, для которого устроили перестройку, – ответил Вадим. Артисты исподтишка засмеялись. Кто-то сказал еще что-то насмешливое.
Рудик со сцены всё услышал и увидел.
Рудик считал себя большим профессионалом. В детстве он год отучился в балетной школе. Потом – то ли выгнали, то ли сам ушел. В юности занялся бальными танцами. Оттуда тоже ушел, потому что разругался со стервозной партнершей. Позже записался в платную студию танцора, бывшего премьера, как тот говорил о себе. Тоже ушел. Танцор не смог поставить ни одного танца. И учитель был никакой, а деньги брал большие. Наверное, из него получился бы хороший репетитор. Попробовал Рудик себя на подтанцовках. Тоже ушел – прыгать в толпе неумелых и неумных пацанов можно было еще вытерпеть, а вот общаться с ними вне сцены – терпение иссякало на первой минуте. Они были глупы, манерны и много мнили о себе. Вот теперь прибился к Алексу. У него ему понравилось. Он мог проявить себя в пародии. Фантазии у него не было, а способность к подражательству была. Он был первый, пока не появился этот Кузя. Его он невзлюбил с первого взгляда. Выскочка. – определил он его. Недавно они схлестнулись в остроумии. Этот выскочка победил.
 Вот и сейчас, издевается над его исполнением этюда.
– Что-то у тебя в этюде не хватает, – задумчиво покачал головой Алекс.
– Пусть вон Кузя покажет. У него всего хватает! – вконец обозлился Рудик.
– Ну давай, Кузя! – повернулся к нему Алекс. Кузя пошел на сцену, а Рудик с кривой улыбкой: «Ну-ну!» – спустился в зал.
Кузя встал на одну ногу. Руки – в стороны, чуть вперед. Вытянутую назад ногу провел на одну линию с рукой, чуть назад. Повертелся. Все увидели с одной стороны два крыла, а с другой – одно. Он взмахнул ими и... надломился в сторону одного крыла. Но не упал, потрепыхался... и взлетел!
– Ну вот! – обрадовался Алекс. – Верю! Давай еретика.
Кузя вытянулся, забросил руки за спину и с ужасом посмотрел вниз. Скорчился... Открыл в безмолвном крике рот. Запрокинул назад голову с закрытыми глазами. И вдруг почувствовал что-то на лице... Распахнул глаза... Дождь! Сильные, крупные капли! О! Еще несколько минут жизни! – и Кузя отчудил: ловко прыгнул на руки, вытянул вверх ноги, подставив обугленные пятки под ливень. Постоял, покрутился на месте, радостно улыбаясь снизу и крутя стопами.
– Браво! – закричал Алекс и захлопал. – Верю! И шутке тут было место! – радовался он, как ребенок.
Артисты реагировали сдержанно. Хоть и понравилось, но нельзя это показывать, чтобы не зазнался. А то и вправду подумает, что он лучше других. Рудик кривил рот: «Ничего особенного! Что Алекс так разошелся?» На душе было противно. Безысходная ревность терзала, и гложила зависть.

После репетиции Кузя пошел в конец коридора, куда таскали ящики. Нашло на него мальчишеское упрямство. Вот вынь да положь ему, что там такое в ящиках, от которых Вадим отпирается? Двери комнаты были закрыты. На них были навешаны замки. Как будто это был не заводской клуб культуры и отдыха, а заводской склад.
Кузя огляделся.
– Что потерял, Кузя? – вышел из зала и насмешливо крикнул Рудик. Так и тянуло его сказать гадость. – Никак новый этюд готовишь? Лаврушкой-то запасся?
– Ты одолжишь, – Кузя отошел от дверей и пошел вслед за ухмыляющимся Рудиком. Подошли к выходу. Вадим разговаривал с вахтером около стойки.
– Ты что это там всё ищешь? – поинтересовался Вадим у Кузи.
– Ящики с лавровым листом из Майами! – хохотнул Рудик. –  Кстати, где это?
– В Америке, во Флориде, – недовольно сказал Кузя.
– А-а... Я читал, что там себе особняки наши звезды накупили! Доча Пугачевой, еще эта с «желтыми тюльпанами» со своим усатым-полосатым! – сделал смешную гримаску Рудик.
– Так может, это они гуманитарку нам оттуда заслали? У нас же пародии на них. Рекламу им делаем. Может, для своих новых песен? Интересно, для каких? Что там в этих ящиках? – пошутил Кузя.
– А тебе-то что? Что бы не прислали, ты – первый! Ты уже и так во всех номерах первый. Всё тебе мало. Не зазвездись! Падать будет больно! – несло Рудика.
– Не ты же будешь падать! Что волнуешься? – парировал Кузя.
– Ишь, какой! – прищурил на него глаз вахтер Почупайло. – Бутылку-то проигранную поставил?
– Нет еще, – Кузя коротко бросил взгляд на Вадима: «Рассказал или нет этот Почупайло про мой вранье насчет спора?» Но Вадим добродушно улыбаясь, потрепал Кузю по плечу: 
– Его влечет всё тайное, – и подмигнул, но как-то недружелюбно, как показалось Кузе.
Подошли остальные. Алекс по требованию Почупайло сдал ключ и расписался в книге в графе: «Сдал». Вахтер расписался там, где: «Принял».
– Глядя на вас, Федор Карпыч, можно подумать, что вы родились вахтером, – пошутил Алекс.
– Я родился с понятием, что такое дисциплина и порядок. И дорожу этими понятиями и их исполнением с младых ногтей, – нравоучительно сказал Почупайло.
– Да, это важные понятия! – покивал Вадим и, обернувшись к стоящим артистам, громко спросил:
– А вы знаете, что завтра у нас маленький юбилей?
– Что за юбилей? – озадачился Алекс. Ему, как руководителю, было стыдно забывать важные даты.
– Месяц работы! – артистично сказал Вадим. Видно, не зря он  просидел этот месяц, наблюдая неумелые этюды артистов по системе Станиславского.
– Мы, кстати, и создание театра не отметили, – воскликнул молодой и симпатичный Владя и посмотрел на Кузю. Кузя ему давно нравился.
– Так в чем проблема? Отмечаем завтра? – поспешил предложить Алекс, чтобы Вадим не перебил инициативу.
– Ура! Отмечаем! Давно уже не собирались, – заговорили все и тут же стали обсуждать, кто что готовит. Винегрет... салат... Артисты были домовитыми и любили вкусно поесть.
– Спокойно. Никто ничего не готовит. Не хватало, чтобы в театральном зале, где рождается высокое искусство пародии, пахло винегретом! – остановил обсуждение Вадим.
– А как же... Отмечать же будем! Выпивка там, закуска... Или как? – по-ученически спросил Алекс у Вадима.
– Рядом с залом есть буфет. Пока неработающий. Я его уже арендовал. Будущие зрители будут ужинать в буфете. А в зале смотреть программу, пить вино или шампанское. Напитки будут входить в стоимость билета.
– Кацо! – от неожиданности назвал так директора Алекс. – А закусывать? Чем они будут закусывать?
– Ну не котлетами же! Котлеты – в буфете, перед началом программы. А на программе – шампанское, фрукты... Как в Лидо!
– О Боже! Вадим! Так там же разодетые в перья голые красавицы! А у нас – Пугачева с Филей и Наташа Королева! Мы прогорим, если на столах не будет водки и закусок! – взмолился Алекс.
И все испуганно посмотрели на Вадима.
– Ха-ха-ха! – довольно захохотал тот. – Испугались? Да я пошутил. Тащите с собой завтра свои любимые винегреты, салаты, котлеты! Что там у вас еще? Водку и шампанское я принесу сам.
– Ну, Кацо! Ты так больше не шути! – облегченно вздохнули артисты. А Алекс всё не мог успокоиться. Инициатива и руководство уходили из его рук.
– Алекс, ну извини! – подошел Вадим к нему и похлопал по плечу. – Больше не буду так шутить. Честное пионерское! Ну чего ты!
– Да нет, ничего... Так... – фамильярное отношение к нему раздражало. Но он сдержался и даже смог фальшиво засмеяться: – Всё океюшки!
– Тогда, прошу всех за зарплатой! За первый месяц, – Вадим зашел за стойку, сел на стул Почупайло, тот остался стоять рядом как часовой, и положил на стойку настоящую ведомость зарплаты.
– Не толкаться. Не тесниться. Не скапливаться. Подходить по очереди! – и стал называть фамилии. Все робко и недоверчиво подходили к стойке, получали деньги, расписывались.
Последним подошел Алекс. Расписавшись, он тихо спросил у Вадима: «Откуда деньги? Мы же не работали!» На что Вадим так же тихо сказал: «Небольшая заначка. Потом рассчитаемся. Океюшки?»

***

В зрительном зале заводского клуба стоял оглушительный запах. Солировало ядреное украинское подсолнечное масло. Кузя старался держаться подальше от винегрета, который приготовили соседки. «Масло первого отжима! На базаре брала. Домашнее!» – пресекла его недовольство Капитолина Кузьминишна, откладывая утром винегрет и себе, чтобы вечером посидеть по-соседски под водочку.
Для пиршества сдвинули в зале два стола. Уставили его тарелками с солеными огурцами-помидорами, разнообразными салатами.
 В центре ярким цветом выделялся Кузин винегрет. Кто-то принес магазинные котлеты. Поджаренные, с корочкой, они тоже аппетитно пахли. Вадим выставил на стол бутылки водки и шампанского. Холодильник, переживший разгром клубного буфета, отлично холодил.
Праздник обещал быть обильным по еде и выпивке.
Алекс немного волновался. За кого произнесут первый тост? Театр создали с помощью этого Вадима. Но ведь было на чем его создавать. Группа-то его. Имя-то его. Без него ничего бы и не было.
– Я поднимаю этот бокал за здоровье нашего дорогого Алекса! Без которого ничего бы не было. За Алекса! За его талант! За то, чтобы он всегда был! А нам ничэго за это нэ было! – с грузинским акцентом закончил Вадим этот немного двусмысленный тост. Но никто этого не заметил.
– Сразу видно, что человек из Грузии! – все захлопали и потянулись чокаться. Алекс облегченно вздохнул. Он был доволен. Никто не умаляет его роли в создании театра. Он – первый.
Выпили, вкусно закусили, налили по второй. Опять кричали, смеялись и пили. Вадим умело и вовремя произносил тосты. Руководил застольем. Был тамадой. Застолье от этого становилось настоящим праздником. Было радостно от веселой общности друзей. Уже возникла всеобщая любовь. Включили музыку.
– Выйдем! Сказать надо, – подошел к Кузе Владя, и тот, оставив недопитый бокал, пошел за ним. Владя прошел в дальний конец вестибюля. Кузя нетвердыми ногами шел за Владей, как привязанный. Наконец, около какой-то двери Владя остановился и, повернувшись к нему, страстно сказал: «Я тебя люблю!» и полез целоваться. Кузя опешил. И даже протрезвел. Так к нему приставали впервые. Раньше он сам лез целоваться к знакомым гимнасткам.
– Владя... Владя... – отбивался от него Кузя. – Да погоди ты! – наконец оторвал он его от себя. – Ну ты чего?
– Я же признался! Я же открылся! Ты так со мной не можешь поступать! Если ты меня не любишь, так и скажи!
Кузя оторопело молчал. Тогда Владя предпринял еще одну попытку обнять его: развернул спиной к двери, отрезав пути отхода, и прижал к ней. Прижатым ухом Кузя вдруг услышал за дверью какой-то странный шум.
– Тихо, Владя! – захватил он его руки в свои, как в тиски, и прислушался. Да, за дверью кто-то был и что-то делал. Именно в эту дверь и тащили ящики доходяги.
– Ты такой сильный! – дрожал в его руках Владя. Кузя отпустил его, шепнув: «Давай иди! Я сейчас!» Владя радостно кивнул и помчался в туалет. Кузя дождался, когда стихнет его топанье и уже хотел приоткрыть дверь, чтобы потихоньку заглянуть в комнату. Но тут дверь распахнулась и из нее вышел мужчина с большой спортивной нагруженной сумкой и пошел по коридору к выходу. В темноте он не увидел Кузю, зато в свете, идущим из комнаты, Кузя хорошо разглядел его. В комнате еще кто-то оставался. Повернулся ключ в замке.
 Кузя немного подождал и пошел вслед за мужиком. «Как следопыт!» – сыронизировал над собой. Послышались негромкие голоса. Это мужик разговаривал с вахтером. «Давай, Хатик!» – сказал вахтер. Хлопнула дверь.
Кузя подошел к гардеробу. Вахтер Почупайло дремал, положив голову на стойку. Фуражка лежала рядом. «Что-то быстро заснул!»
– Рота, подъем! – громко крикнул Кузя.
– А? – встрепенулся тот. Нащупал фуражку, нахлобучил на голову, вскочил с места. Показалось, что даже вытянулся.
– Спите, стрелок ВОХРа  Почупайло? А у вас тут воруют! – командирским голосом сказал Кузя.
– Где? Кто? – таращил Почупайло глаза на стоящего перед ним.
– Кто! Кто сейчас вышел с такой большой сумкой?
– Кто? – Почупайло, как спросонок, хлопнул рукой по правому бедру. Кобуры там не было. Вахтер потряс головой, стряхивая сон. – Никто не выходил.
Кузя растерялся. Он же слышал. Если Почупайло играет, то он – великий артист! Сам Станиславский поверил бы!
– Сейчас человек ушел с сумкой. Вы его Хатиком назвали! Что, не было?
– Я вот руководителю-то твоему скажу, что ты напился и хулиганишь!
– Я не хулиганю. Там вон из ящиков добро выносят, а вы спите. А ящики – из Майами! Что там, не знаете?
– Слушай, ты чего всё расспрашиваешь? – разозлился вахтер. – Давай иди! Гуляй!
– А вы не спите, а сторожите!
– Давай-давай... – внимательно посмотрел вахтер ему вслед.
Кузя вернулся в зал. В зале был приглушен свет, звучал саксофон, танцевали несколько пар. Алекс танцевал со счастливым Прошей. Рудик и Вадим были заняты разговором. Они что-то рассказывали друг-другу, не слушая один другого. Но входящего Кузю почему-то заметили и глянули на него недоброжелательно. «Обо мне, что ли говорили?» Про Владю он и думать забыл. И вспомнил о нем, когда тот вернулся в зал и зло и обиженно посмотрел на него «Да. Такое не прощают!» – подумал Кузя. – Ну и черт с ним, с пи.арасом, как говорит инспектор Бычков!»
– У меня тост! – Владя налил полный фужер водки:
 «Бык жалуется ослу:
 – Разочаровался я в коровах: ленивые, толстые, глупые!
 – Пожалуй, я тоже разочаруюсь в коровах, – отвечает осел.
 – А ты-то почему? – удивляется бык.
 – Понимаешь, если я разочаруюсь в людях, то получу по хребту, а если в коровах – то это вполне безопасно!»  И я предлагаю выпить за то, чтобы они никогда не разочаровывались в людях! – произнеся это, Владя обиженно и презрительно посмотрел на Кузю.
– Тоже мне – «маленькая, но гордая птичка!» – съязвил Кузя. – Нет, скорее, разочарованный осел!
– А ты – корова! Глупая корова! – обозлился Владя. Назревала ссора.
– Тост! – громко закричал Вадим, пресекая ее. – Давайте выпьем за то, чтобы никто из нас, как бы высоко он не летал, никогда не отрывался бы от коллектива! Тем более, что наш дружный коллектив скоро едет на гастроли! Владя! – поднял бокал Вадим в его сторону. – Ура?
– Ура! – пожал плечами еще обиженный Владя. Алекс посмотрел на Вадима: «Ты что там без меня придумал?» Вадим развел руками: «Я же говорил! Забыл?» Алекс смутился.
– А куда за границу? – спросил кто-то.
– В Румынию.
– У-у-у...  В такую дыру!
– Курица – не птица, Румыния – не заграница!
– Для кого там выступать? Там и русских-то нет.
– А вот и неправда! Есть. Говорящих на русском там около сотни тысяч. Они русский в школе при Чаушеску учили. Про Чаушеску дома у родителей спросите!
– Да знаем. Расстреляли его...
– Кстати, там жил и выступал Лещенко!
– Лёва Лещенко? Он что – румын?
– А не похож!
– Ты что, знаешь какие румыны из себя?
– Ну, как Филя...
– Очень даже похож!
– Не Лёва. Петр. Петр Лещенко!
 – «Был день осе-енний, и листья грустно опада-а-али.
 В последних а-астрах печаль хрустальная жила-а...» – вдруг легко  спел Вадим голосом, как со старой пластинки. – Петр Лещенко – знаменитый шансонье. Слышали его когда-нибудь?
– Ну что-то...
– Я думаю, что будет правильно, если мы сделаем номера из его шансона. «Всё, что было», «Черные глаза», «Синяя рапсодия»... Эх, перечислять и перечислять! А вы как думаете, Алекс?
– А... Вы о чем?  – встрепенулся Алекс, как будто и не слушал его, о своем думал.
– О новых номерах Лещенко я.
– А есть на кого ставить?
– А Кузя-то наш на что!
– Ну да... ну да... –  цедил сквозь зубы Алекс.
– Вот и отлично. Алекс, а вы отлично подойдете на роль Аллы Баяновой. Она тоже оттуда. Черный парик. Яркий грим. Цыганский наряд. «Ах зачем эта ночь!» Ее песни после Машиных «Гималаев» будет звучать очень проникновенно! Согласны?
– Надо подумать...
– Хорошо, подумайте.
– А на чем поедем? На поезде?
– На теплоходе. Сначала из Одессы в Констанцу. Потом в Бухарест.
– А может, арендуем автобус и – по побережью? С ветерком!
– А ящики с реквизитом? На прицепе?
– Да какой реквизит? Костюмы – в портпледах!
– У нас будут декорации. К отъезду будут готовы. В Бухаресте есть маленькие клубы, небольшие театры. Я уже звонил знакомым. А пока… чтобы не стыдно было ехать на гастроли, я договорился о выступлениях здесь в ночных клубах. Ура?
– Ур-ра! – артисты всегда были рады халтурке.
– Назначаю на завтра генеральную репетицию! – запоздало взял слово Алекс. «Опять этот Вадим выступает как главный!» – Пока в старых костюмах. Под старую фонограмму. Но на новой сцене. Со светом. Проша! Будь готов!
– Всегда!
– Завтра-то зачем? Не в форме артисты-то будут! – инициатива опять перешла к Вадиму. – Давайте через пару деньков. А? Артисты? Как думаете?
– Ну... конечно... завтра... не в форме... выспаться надо... – зазвучали нетрезвые голоса.
– Не выспались! Не знаете, что такое работа! Когда я в театре служил...
– ...ямщиком... – шепнул Рудик. Владя хихикнул.
– Когда я служил в театре... – строго глянул на Владю режиссер. – В настоящем театре. Так мы ночь могли гулять и пить, а утром, как штык – обязательный класс, потом – постановочные репетиции. Вечером – выступление. Ничего, выдерживали! Никто не ныл. Генеральную назначаю на послезавтра. Завтра – рядовая репетиция. И никаких поблажек ни в чем! Буду жестко наказывать! – старался нагнать страху Алекс, чтобы артисты не забывали, кто здесь главный. – А вас, Вадим, попрошу серьезно заняться новыми костюмами и фонограммами.
– Йе-есть! – вытянулся в струнку насмешливый Вадим. – А сейчас потанцуем? Проша, включай музычку! Танцуют все!
Проша бросился к магнитофону. Чувственно зазвучал саксофон. Проша поспешил к Алексу, пригласить его на танец. Соединились еще несколько пар. Владя демонстративно пригласил кого-то из подтанцовки.
В дверях замаячил вахтер Почупайло.
– Клуб пора закрывать! Что, мне ночевать здесь? – недовольно загудел он. Пары остановились.
– Момент! Сейчас договорюсь! – успокоил артистов Вадим и, делая танцевальные па, оказался около вахтера, закружил его, затанцевал... Почупайло, сконфуженно улыбаясь, позволил Вадиму провести его в танце, продолжая что-то говорить ему, а Вадим, тоже улыбаясь, отвечал. И, видно, уговорил несговорчивого вахтера.
Потому что праздник продолжался до утра.

***

Кузя заявился домой под утро. Сосед Бычков уже встал и жарил на кухне салаку. Каждую рыбешку он обваливал в муке с солью и перцем. На сковороде шкворчало и пузырилось подсолнечное масло, мука схватывалась поджаристой золотистой корочкой... Попугай кемарил под наброшенной на клетку розовой шалью.
– Тьфу! – сказал Бычков, увидев растрепанного бледного Кузю. – Это теперь называется работа? Что, всю ночь вагоны разгружал?
– Нет, Валентиныч! – расслабленно плюхнулся на стул Кузя. – Хуже. Пили всю ночь. Ты ж знаешь, я – непривычный к возлиянию в таких количествах. У нас в цирке никогда так не пили.
– Ну да! Рассказывай! Не пили они...
– А что там рассказывать! Выпьешь, а назавтра с трапеции сковырнешься... Или тигр учует запах у дрессировщика... Может наброситься...
– Ну а клоуны? Им же это, – прищелкнул сосед по горлу, – самое то! Чтобы публику завести!
– Ну, если только для куража! И то – так... Немного.
Бычков аккуратно переворачивал рыбешек в сковороде и недоверчиво хмыкал.
– Ладно, я пошел спать. Голова трещит. А завтра – генеральная репетиция. Надо быть в форме.
– Р-р-репетиция! – закричал проснувшийся попугай.
– Доброе утро! – Кузя сдернул с клетки платок. 
– Утр-р-ро! Утр-р-ро! – захлопал попугай крыльями.
– Ну вот, хоть одно существо радуется мне! Не то, что сосед Бычков Юрий Валентинович, – укоризненно сказал Кузя.
– Салачки жареной хочешь? – подобрел сосед.
– Рассолу хочу!
– Есть рассол, – Бычков достал из холодильника заветную трехлитровую банку с солеными огурцами, початую бутылку водки, оставшуюся от вчерашних посиделок с соседками за винегретом. Дамы пили мало.
 – На, поправься!
  Кузя налил рассолу в чашку. Залпом выпил. Приложился к рюмке. Посидел, потрепался с соседом, пообщипал с одной рыбешки всю хрустящую корочку – и пошел спать.
А в полдень, когда соседи уже встали (была суббота), раздался звонок в дверь. Бычков открыл. На пороге стоял крепкий парень с жестким взглядом. В руках он держал прозрачный мешок с чем-то цветным и пестрым.
– А Кузя где? – неприветливо спросил он, глянув Бычкову за плечо.
– Кузя спит. Пил всю ночь.
– А вы кто?
– Я? Я – сосед. Юрий Валентинович. А ты кто?
– Я из театра. От Алекса. Костюм для концерта. А у вас что, коммуналка? – он опять глянул мимо Бычкова. Тот оглянулся. По коридору плыла на кухню Капитолина Кузьминишна в своем роскошном атласном халате.
– Коммуналка...  Ну что, давай! Передам, как проснется...
Парень, раздумывая, держал мешок в руке. Казалось, досадуя на что-то. Потом, что-то решив, отдал его Бычкову и сбежал по ступенькам вниз. Бычков закрыл за ним дверь и пошел на кухню.
– Это для кого? – спросила Капитолина.
– Мешок? Для Кузи. Костюм, сказал, театральный.
– Так это же – женский, – присмотрелась она к короткой кружевной юбочке и узкой кофточке с большим декольте.
– Ну я ж говорю, пи.арас!
– Это – театр, Юрий Валентинович! Там возможны всякие переодевания! – заступилась пришедшая на кухню Тоня.
– Знаем мы эти театры!
– Театр-р-р! Театр-р-р! – закричал попугай, и на кухню вышел сонный Кузя.
– Вот, тебе костюм принесли!
– Какой костюм? Откуда? Кто принес? – спросил Кузя, беря со стола банку с рассолом.
– С твоей работы! – язвительно сказал Бычков. – От какого-то Алекса! Рабочий костюм. Примерь! Не жмет под подмышками?
– У-уф! – Кузя оторвался от банки, взял портплед, рассмотрел.
– Красота! – не успокаивался сосед. – Рабочий костюм мужика! Тьфу!
– Кузя, ты что в этом выступать будешь?
– Ну да. У меня пародия на «Желтые тюльпаны!
– А-а... Это  – «...желтые тюльпа-а-ны помнят твои pуки... стpогие цветы о-о-о...»
– Капитолина Кузьминишна, вы-то откуда это знаете? – изумился Кузя.
– Так эта песня из всех утюгов звучала. Господи, как подумаешь, какое убожество все помнят! Никто ни одной строки из настоящей поэзии не знает. А эти «желтые тюльпаны о-о-о... в том, что pазбились мечты, не виноваты цветы... о-о-о-о!..» Кошмар! Ночью разбуди, без запинки проговорят. Куда мир катится? Где искусство? Скоро ни одного культурного и интеллигентного человека не останется!
– Есть же филармонии, Большой театр! Там – культура! – с видом знатока вздохнул Бычков, хотя ни в филармонии, ни в Большом ни разу не был.
– Ну я не в Большом выступаю. У нас всё попроще. Хотите посмотреть на меня в этом костюме?
– Хотим!
– Сейчас. Ожидайте! – и Кузя убежал переодеваться.
Соседи терпеливо ожидали. На тему большого искусства больше не говорили. Темам  была исчерпана. Наконец, появился Кузя.
– Мама родная! – воскликнул Бычков.
– Юный паж Керубино! – определила его Капитолина.
– Это в таком виде про желтые тюльпаны теперь поют? – скривился  Бычков. – Как проститутка, чес-слово! Вот помню «Ландыши, ландыши...» Как певицу-то звали? Гелена Великанова! О! Помню! Сама, как цветок ландыша, в своем белом платьице, голосок серебристый! Ух!.. Я пацаном был, а балдел от этой песенки! «Ландыши, ландыши...» Помните?
– Конечно! А еще духи были «Серебристый ландыш»!
– Ну! Про меня-то забыли!
– Юбка широковата в талии. Потеряешь. Надо ушить.
– И шляпку к парику надо невидимками прижать поплотнее.
– Ну для роли еще можно так, – сдался бывший инспектор. – Но для жизни – нет. Стыдобище!
Потом они возились с юбкой, подгоняя под узкую талию Кузи. Тоня ушивала ее и думала о своем отношении к женской одежде на мужчинах. Не для роли, а – серьезно. И вспомнилось... Времени уже много прошло с того случая. Однажды она ночью после программы варьете возвращалась домой и уже подходила к дому, как вдруг из двери подъезда выглянул мужчина, сосед с верхнего этажа. Он выглянул, осторожно огляделся, но ее не заметил. Потом дверь распахнулась, и он вышел. Тоня остолбенела! Сосед был в летнем женском платье, красных бусах и босоножках на каблуках! Он постоял и пошел мелкими шажками в тень деревьев. Тоня испуганно отпрянула за выступ дома. Ей было неудобно. Как будто она подглядывает за ним, а он делает что-то неприличное. И было почему-то стыдно и неловко за него. Тоня дождалась, когда он вернулся назад и зашел в подъезд. Фонарь над входной дверью осветил его длинные мужские ступни, затянутые в тонкие ремешочки.  Подумалось тогда, что если в таком, уже немолодом возрасте, мужчина начинает искать свою половую идентичность, то семья, своим фактом существования, должна этому мешать. Вряд ли в их семье существует гармония… Потом, встречая его на улице в мужской одежде, Тоня боялась на него смотреть. Как будто она увидела его нечистой силой, вылетающей из печной трубы на помеле! Кто он на самом деле? Оборотень? Что прячется внутри него?
– Ну как? Готово? – прервал ее воспоминания Кузя.
– Готово! – Тоня сделала последний стежок. – Примерь!

***

За кулисами артисты разбирали новые костюмы. Примеряли. Владе была широка юбка. Он неумело ушил ее черными нитками. Других ниток не было. Рудику была узка жилетка. Он решил ее не застегивать. И толькоо Кузя сразу надел свой костюм, нацепил парик. Юбку еще вчера ушили на кухне соседки. Для парика у них были взяты невидимки. И парик сидел на голове прочно, не соскакивал под тяжестью шляпки, как у других. Почему другие артисты не позаботились о подгонке? Время же было!
– Спасибо, Алекс! – подошел Кузя к руководителю. Тот сидел, гримировался.
– За что? – удивился тот, глянув на отражение Кузи в зеркале.
– Как за что? – теперь удивился Кузя. – За то, что костюм прислал домой. Я его померил, ушил, где надо, пригнал по себе.
– Какой костюм? Я прислал? Тебе? Домой?
– Ну да... – растерялся Кузя.
– Слушай, не морочь мне голову. Иди, готовься!
 И Алекс стал надевать на голову пышный парик. Кузя пожал плечами и пошел к своему зеркалу. Забегался, видно, руководитель!
 На генеральной в зале сидели какие-то мужчины. «Вроде, спонсоры...» – говорили артисты между собой. Алекс недоуменно пожимал плечами. Это были гости Вадима. Он пригласил их, даже не посоветовавшись с Алексом, не спросив разрешения.
Репетиция началась.
Проша успевал включать фонограммы и менять свет. Он очень старался. На всякий случай – вдруг и правда спонсоры в зале? – старались и артисты. И сам Алекс профессионально отрабатывал свои номера. Его «Маша Распутина» бесновалась на сцене, выбегала в зал... Мужчины в зале довольно ржали. «Тоже мне, спонсоры хреновы!» – улыбаясь им всеми зубами, пробегал мимо них Алекс. На колени к ним прыгать не стал. Только ручкой сделал и попрыгал на сцену.
 «Быть не желаю безотказной телкой и дойной стать коpовой не хочу...» – кричала «Маша» со сцены. Кузя стоял за левой кулисой и морщился. Никак не мог привыкнуть к такой экзальтированной пошлости. Неужели это писал поэт?
 Следующим должен был быть его номер с «желтыми тюльпанами». На веки у Кузи были наклеены такие длинные ресницы, что он старался лишний раз не моргать и стоял, выпучив глаза. Алекс сказал, что глаза должны быть бесстыжие, как у певицы. Кузя попытался сделать их такими, но не получилось. Стеснялся. Не помогла и система Станиславского. «Можешь не пытаться! С такими глазами нужно родиться! Это – природное!» – иронично  прокомментировал Вадим.
Кузя стоял в своем костюме, одобренном коммуналкой во главе с Бычковым. Напротив в кулисе стоял Рудик в костюме партнера певицы, «усатого-полосатого», как того прозвали артисты за схожесть с котом. За Рудиком весело переговаривалась подтанцовка. Мелькал Владя...
Он теперь тихо ненавидел Кузю и всячески старался поднавредить ему в мелочах. То тренировочные туфли Кузи вдруг запропастятся, то музыка номера не та пойдет. Кузя после этого всегда замечал быстрый и злорадный взгляд Влади.
Вот и сейчас он так же глянул из-за плеча Рудика. А Рудик жестами что-то давно уже показывал Кузе. «Что?» – не понял Кузя. Рудик водил в воздухе руками и что-то говорил, широко разевая рот. «Тю-ль-па-ны!» – наконец понял Кузя.
Черт, он же забыл взять букет! Сценография танца была построена на этом букете. Проша, гад! Не напомнил! А это входит в его обязанности! Проша выполнял еще и обязанности костюмера, кроме звуко-и свето-оператора.
 Кузя бросился в гримерку. Издали увидел, что дверь распахнута и за ней кто-то убегает в другую сторону. Гримерка была пуста. Кузя схватил букет и помчался на место. Дикая «Маша» на сцене уже заканчивала свою песню обещаниями залаять, завыть или кого-нибудь съесть! Рудик опять показал ему на голову – парик съехал. Кузя хотел положить букет, чтобы поправить парик, но не смог! Букет приклеился к перчатке. Он потряс рукой, тюльпаны не отклеивались. Объявили его номер. Он хотел стянуть перчатку, но она застряла на половине ладони. Кузя погрозил кулаком в сторону противоположной кулисы, где мелькал Владин злорадный взгляд и выскочил на сцену.
Номер он провел блестяще! «Спонсоры» в зале смотрели и оживленно переговаривались. Один даже показал на него пальцем. «Ну еще бы!» – хмыкнул Кузя. Гримом он был схож с певицей. Конечно нет такого сытого и круглого лица! Нет и бесстыжих глаз, с которыми нужно родиться. Зато  все остальное он спародировал, скорее, сымпровизировал ярче и артистичней оригинала. «Колесо» он сделал на одной руке с букетом в другой – прямо на Владю, испуганно отпрыгнувшего в сторону. Тот ждал, что «колесо» из-за приклеенного букета к руке, не получится, ждал Кузиного конфуза. А тут – так эффектно, да на одной руке! «Дурак, Владя! Я и без рук могу!» 
Когда репетировали поклоны, Кузя специально оказался рядом с ним и, легонько дав по шее, прошептал: «Заканчивай! А то следующее «колесо» пройдется прямо по тебе!» Владя испуганно кивал и одновременно крутил своей дурной башкой: «Больше не буду!»
Генеральная репетиция закончилась поздно. Алекс с Прошей уехали домой на машине Алекса. Вадим, недолго поболтав со «спонсорами», укатил на своей.
«Спонсоры» пешком прошли к стоянке. Видно, там оставили свои машины. Артисты пошли на автобус. Доехали до центра, распрощались. Дальше Кузя всегда шел домой пешком.

В это время Бычков отбивался на кухне от соседок. Была его очередь выносить мусорное ведро. Он, как всегда, дотянул до вечера.
– Вечером мусор не выносят! – сопротивлялся он.
– Почему это вечером не выносят? – наступала на него Капа.
– Примета такая. Денег не будет.
– Это когда свистишь денег не будет.
– И у кого они есть, – поддерживала ее Тоня. – Юрий Валентинович! Идите, выносите! Вонь такая стоит от него. Что вы туда только накидали?
– Вот пристали, – проворчал Бычков, но оделся, взял ведро и пошел выполнять свои обязанности дежурного по мусору. Он вышел из подъезда и отправился к мусорным бакам. Уже стемнело, но Кузю он увидел. Тот шел через двор. Бычков решил его напугать, спрятался за ближний бак и стал ждать, когда Кузя подойдет поближе, а он как выскочит: «Ваши права! Д-о-окументики!»  –притаился, но Кузя всё не шел.
Тогда он выглянул и то, что он увидел, заставило его заорать страшным голосом и броситься вперед. Мужик в черном капюшоне профессионально и методично молотил по воздуху какой-то доской, целясь по Кузиной голове! Кузя ловко уворачивался от его ударов. В руке мужика блеснуло лезвие ножа...
– А-а-а-а-а!.. – заорал Бычков и швырнул ведро прямо в черный капюшон! Удар ведром заставил мужика остановиться. Всё содержимое помойного ведра оказалось на нем. А последнее, что выкинул в ведро Бычков, была щаная гуща, которая прокисла, застоявшись в кастрюле. С противной морды мужика свисали нити кислой вонючей капусты.
Желание убивать Кузю у него, видно, сразу прошло, потому что он тут же отбежал от него и, по пути стянув с себя куртку, скрылся под аркой между домами.
– Убрать бы надо... – Кузя еще не пришел в себя и смотрел на объедки, разлетевшиеся по расчищенному от снега асфальту.
– Завтра дворник уберет! Пойдем домой! – Бычков подобрал пустое ведро: «Что называется, сходила бабушка за хлебушком!»
– Спасибо, Юрий Валентинович, –  очнувшись уже на лестнице, сказал Кузя. – Если бы не вы... Меня бы убили? – остановился он от этой страшной мысли.
– Ну что ты, Кузя! Это наркоман, наверное, денег хотел. Не убил бы!
– Что там за шум был? – спросила Тоня, когда Бычков принес ведро на кухню.
– Нашего Кузю чуть не убили! Только – цыц! При нем спокойно надо. Он и так перепуган! – и Бычков рассказал, что произошло сейчас во дворе.
– Может, в милицию позвонить? – испугались соседки.
– Ты его, хоть запомнил?
– Я его не разглядел! Вся морда противная в щанной гуще была.
– Наркоман?
– Да нет, не похож! Спортивный, плотный такой! Что-то в нем было от того, кто костюм Кузе приносил. А у Кузи реакция хорошая! Успевал уклоняться от ударов. Но долго бы не продержался. У мужика нож был! Я вовремя успел! А вы меня днем гнали мусор выносить!
– Если не наркоман и не хулиган какой, а спортивный и с ножом – это что-то серьезное! В милицию бы надо сообщить!
– Лучше позвонить Митричу!