Сказка о человеческом одиночестве

***

Первой, кто почуял неладное, была Маргарет. Супруг ее никогда не отличался многословием – как дома, так и на работе он был краток, и юную императрицу смутило даже не то, что ее Лютер не мог связать и двух слов, а больше то, что он уже третью ночь отправлялся спать в кладовку. Тщась догнать его в длинных и извилистых коридорах замка, Маргарет терзалась сомнениями: не то император затеял нечто нехорошее, не то вероломно посматривал налево, не то и вовсе тронулся – с чего бы иначе патриаршей особе ночевать в компании уборочных роботов? А вдруг там кто?
На самом же деле Лютер сбежал. Не надолго, не навсегда, но смылся из дворца. Как доводилось поступать и раньше, на время своих деловых поездок, Лютер оставил во дворце своего двойника – со всей ответственностью, присущей верховному правителю, обученного базовым премудростям робота Мартина. Мартин был почти идеальным императором, ни в чем не уступал «оригиналу»: с точностью копируя манеры своего хозяина, все важные вопросы он разрешал с легкостью, давая ответы короткие и емкие, что позволяло народу думать, что правитель их – поистине мудрый, но очень занятой человек. Каждое слово люди ловили с жадностью, воспринимая наиболее выгодным лично для себя образом, но несмотря на разные толкования, все жили в мире и согласии. Единственным, в чем Мартин не мог заменить хозяина, была нежная любовь к Маргарет: робот просто не был обучен. Знай Лютер, что однажды ему доведется покинуть дворец на длительный срок, он бы, пожалуй, устранил и этот пробел в знаниях своего двойника, но он, хоть и был талантливым правителем, всего предусмотреть не мог. Поэтому Мартин прятался в кладовке, пока томящаяся душа императрицы не найдет себе утешения в чем-нибудь ином.
Ежедневное выступление императора перед народом завершилось, и когда эфир закончился, Мартин скинул мантию и бодро зашагал в кабинет хозяина, где еще несколько часов разбирал письма с прошениями. Среди прочих бумаг значилось так же и подозрительное послание с пометкой «Мне от меня», которое Мартин бы без колебаний отправил в мусор, если бы на нем не значилась подлинная императорская подпись. В письме император сообщал, что вынужден отсутствовать несколько дольше запланированного, но Мартин письма не прочитал: с посланием от такого важного лица, как император, должен разбираться только сам император. Ближе к вечеру, когда заряд батареи почти иссяк, Мартин по привычке поспешил в кладовую на зарядку, и там-то его и застала императрица…

***

Лютер выключил радио и посмотрел на часы. Удовлетворенно он отметил для себя, что двойник пока справляется со своими задачами. Если бы он был простым жителем, то не заподозрил бы подмены: Мартин произносил подготовленные для него речи твердо и убедительно. С меньшим удовлетворением Лютер отметил, что на улице уже поздний вечер, а народные массы не желают отправляться на покой. С горечью он завел в органайзере напоминание: ужесточить меры по соблюдению комендантского часа. Лютер накрыл голову подушкой и какое-то время так и лежал, пока не смирился с тем, что от шума окружающего мира его это не спасает. Еще неделю назад Лютер бы воспринял как неудачную шутку, если бы ему сказали, что скоро он будет глубоко разочаровываться в собственном народе, лежа на несвежих простынях в отвратительно дешевом мотеле, но сейчас для верховного правителя это было самой суровой реальностью. Паркет прогнил, по стенам ползали мелкие букашки, а обои наполовину отклеились, и кое-где просто уродливо пузырились, кое-где уже вполне явственно отслаивались, но по большей части полосы безвкусно раскрашенной бумаги просто отвалились целиком, обнажая серый и холодный бетон. За стеной орало радио, а этажом выше вовсю пользовалась условно-личным пространством какая-то страстная пара. Им Лютер даже слегка завидовал: их уединению не мешали ни шум, ни сырость, ни прочие скотские условия. В этой дыре Лютер коротал время скорее добровольно, чем вынужденно. Знай владельцы, что в их клоповнике ночует сам император – наверняка все было бы иначе, и в комнате были бы и свежее белье, и даже телевизор, но для императора это было не столь важно, сколь ему требовалось, чтобы никто-никто его сейчас не трогал.
Но даже по земным меркам здесь было паршиво.

***

В подарок на совершеннолетие отец Лютера подарил ему собственную планету. Не без намека, который Лютер сразу понял, и с тех пор в отчий дом нога его больше не ступала. Он арендовал квартиру на другом конце города и принялся за разработку нового личного пространства. Фантазия юного императора в ту пору далеко не блистала богатством, и нанятый проектировщик получил указание просто скопировать Землю. Дело затянулось из-за проблем с правообладателями: разработчики Земли долго не желали предоставлять исходники, и Лютер уже был готов махнуть на все рукой. Почти никто не желал делиться с юным императором секретами искусственного создания атмосферы, пригодной для жизни. Император уже тогда знал, как много денег было потеряно владельцами даже самых маленьких планеток на этапе их проектирования именно из-за прав на атмосферу. Земля в ту пору почти разбогатела. Население стало уменьшаться за счет миграции на новые планеты, а мировая казна пополнялась теперь в основном за счет налогов. Хранители секретных технологий требовали за свои знания мзду, надо сказать, немалую, и даже на положенные проценты с их дохода можно было досыта накормить все страны третьего и последующих по счету миров. Лютеру было чертовски жалко отдавать половину своего состояния за покупку этих технологий, но иначе поступать было нельзя. На этапе, когда L118 – так называлась планета Лютера – стала наконец годна для заселения, повелитель был уже без гроша ломаного. Первые пару лет Лютер восстанавливал свои финансы, сдавая землю на L118 в аренду по смешным ценам, а потом внезапно разбогател, когда смог перепродать технологии мелкому миллиардеру с соседней планеты. Тот на радостях пообещал Лютеру в жены свою дочь.
Маргарет была необыкновенно красива. Ее золотистые кудри красиво обрамляли неожиданно смуглое личико, карие глаза в оправе пушистых длинных ресниц смотрели по-собачьи любяще и преданно, а пышная грудь была самым весомым аргументом. Только потом Лютер понял, что она, в добавок ко всему прочему, полная дура, и стоило вместо нее запросить побольше денег, но было уже поздно: сделка состоялась. Лютер нанял архитектора, и вскоре был сооружен его дворец. Молодожены переехали, и L118 зажила своей счастливой жизнью. Лютер даже смирился вскоре с недалекостью Маргарет: красивая женщина, которая не мешает вести дела, и все капризы которой легко решаются постелью, при определенном взгляде на вещи, далеко не так уж и плоха. Во всяком случае, все могло быть значительно хуже. «Все могло быть значительно хуже» — твердил себе Лютер каждый вечер перед сном. Теперь он знал, что действительно не так все было и плохо, но, спустя еще пару часов мучений и тяжких раздумий, все же заснул.
Наутро Лютер собрался, отблагодарил владельца мотеля и поскорее убрался восвояси. Он взял билет на поезд и уехал на север. Императору нынче казалась вся эта давняя затея с отцовским «подарком» большой ошибкой, и не готов он был, еще такой молодой, нести на себе ответственность за жизни стольких людей. L118 не была большой планетой, раза в три меньше Земли, но все же миллиардное население ждало от своего повелителя всяческих благ. Деловые поездки, выступления на телевидении, день и ночь в беспокойствах о судьбах своей новой родины совсем вымотали Лютера за несколько лет правления. Под мерный стук колес поезда он начал дремать, но как только закрывал глаза, перед внутренним взором сразу же возникала Маргарет. Ее глаза были полны слез, она просила сводить ее в центр развлечений. И Лютер, не успевая отдать приказ о закрытии центра на день, вез ее, по дороге постоянно останавливаясь и общаясь с народом. Выходя из замка, он раздавал автографы, фотографировался с детьми и отвечал на вопросы. В неспокойных районах он выходил из автомобиля и раздавал советы горожанам, чтобы стабилизировать обстановку. В центре развлечений он вновь отвечал, фотографировался, советовал. Маргарет смеялась, каталась на каруселях, выигрывала никому не нужные подарки, а Лютер отвечал на звонки, давал интервью и решал чужие проблемы. Где покой? Нет покоя. Есть люди. Люди, люди, люди! Они обступают его со всех сторон, кричат, просят, тянутся…

***

Маргарет повисла на шее Мартина, хлопая своими кукольными глазами, и чуть не уронила. Робот пошатнулся.
— Что случилось, мой повелитель устал?
— Не знаю, — честно ответил Мартин. Ему было неизвестно, какие чувства испытывал император.
— Ты в порядке, дорогой? – с легким беспокойством осведомилась леди.
— Я чувствую некоторый упадок сил, мне надо восстановиться, — ответил робот.
— Мы можем приказать подать ужин, а потом сделать тебе массаж, а потом я помогу тебе прийти в себя, и ты будешь как новенький.
— На самом деле я бы предпочел остаться один, — устало проговорил Мартин.
Маргарет на мгновение показалось, что она ослышалась. Она не была приучена к отказам.
— Ты больше не любишь меня?
— О чем ты говоришь? – не понял Мартин.
— О том, что ты меня больше не любишь! Ты уже три дня спишь в кладовке, не гуляешь со мной, слова лишнего не скажешь! – глаза императрицы наполнялись слезами обиды, — Ты меня разлюбил, у тебя есть другая? У меня неудачная прическа, ужасная фигура, я некрасивая, тебе не нравится мое платье? Что? Скажи!
— Нормальное у тебя платье, — растерянно ответил двойник. Заряд его аккумулятора стремительно заканчивался, и надо было избавиться от капризной императрицы как можно быстрее.
Маргарет зашлась рыданиями и никак не желала оставить Мартина в покое.
— Мне нужно сделать одно очень важное дело, потом я приду! – если бы роботы могли паниковать, состояние Мартина можно было бы описать как начинающуюся панику.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Императрица мигом успокоилась, громко высморкалась в кружевной платочек и исчезла. Идя по запутанным дворцовым коридорам, она только и думала о том, что Лютер завел себе любовницу, и ломала голову размышлениями о своих недостатках. Маргарет вообще ненавидела оставаться в одиночестве, но сейчас прогнала от себя всех служанок и заперлась в спальне. Огромная мягкая кровать была самым дружелюбным к императрице местом во всем огромном дворце. Пухлые подушки безропотно принимали все удары юной леди, и она вскоре успокоилась окончательно и завалилась в обнимку с огромным игрушечным медведем и задумчиво изучала узоры на балдахине. Зачем только она продалась этому бесчувственному чурбану за секреты земной атмосферы? Ведь он не любит ее, не ценит своего сокровища. Как можно не любить юную повелительницу? Ведь она прекрасна, как свет солнца, и загадочна, как ночь! Казалось, многие тысячи лет бог создавал и шлифовал этот мир, чтобы подготовить к тому, что в один прекрасный день родится Маргарет Суонн. И вот теперь она родилась, достигла самого сока, и гниет замужем за истинным болваном, который не в состоянии оценить своего счастья. Нормальное у нее платье… платье просто отличное! В тон ее мягким белокурым волосам, обнажающее ее изящную шею, выгодно облегающее трепетную грудь, подчеркивающее осиную талию и демонстрирующее длину и красоту ног! Отличное платье. А ему – всего-навсего «нормальное». Ведь могла же Маргарет прожить и без собственной планеты? Она рождена быть императрицей, но вполне могла жить и с отцом, и вышла бы замуж за того, кто ценил бы ее, и все равно добилась бы невиданных высот. Но молодости свойственно было ошибаться, и Маргарет решила, что никому не станет хуже, если она скоротает остаток жизни с молодым перспективным императором, который был, вдобавок ко всему прочему, еще и недурен собой. Ах, Лютер-Лютер…
Одиночество пошло Маргарет на пользу, и после долгих размышлений она заснула с улыбкой на устах и твердым пониманием, что не любит императора.

***

Лютер сошел с поезда в каком-то совершенно забытом богом и неизвестном ему самому месте. На здании вокзала висела потрепанная временем табличка «Тишь». Вместе с ним на твердую землю ступили еще несколько пассажиров. Местные жители спокойно продолжали прогуливаться вдоль станции, лишь пара человек суетясь подбежала к прибывшим, но через несколько минут вновь воцарилась тишина. Даже птицы не надрывались пением, несмотря на ясную и теплую погоду. Лютер сделал пару глубоких вдохов, и голова его закружилась от свежего воздуха. Станция «поплыла» перед глазами, единственным, что оставалось четким перед его взором, была незнакомая ему, но внутренне органически очень приятная женская фигура. Ее обладательница продолжала стоять на месте еще какое-то время, затем посмотрела на часы, печально вздохнула и ушла прочь. Лютер поспешил было за ней, но вспомнил Маргарет и остановился. Может ли он, император, подавать своему народу дурной пример, демонстрируя супружескую неверность? Пожалуй, что да: император мог все, а народ должен был обладать собственным умом, которого должно хватать на то, чтобы не повторять глупостей. Тем более, народу бы и в голову не пришло, что сейчас на их глазах их собственный повелитель, начисто забыв о законной жене, засматривался на очаровательную незнакомку. Ведь их законный повелитель не покидал своего поста и только этим утром выступал в прямом эфире, значит он никак не мог так быстро оказаться на другом конце их псевдо-земного шара…
Стряхнув с себя обрывки размышлений о допустимости намеренных ошибок, Лютер поймал себя на мысли, что понятия не имеет, куда делась незнакомка. На миг даже подумал, что так и к лучшему, и все его пагубные мысли тогда останутся нематериализованными, но северный воздух пьянил, и мысли императора были иррациональны, как никогда ранее. Он твердо решил отыскать мадам. Порасспросив народ на станции, Лютер сел в автобус и отправился в город.
Городок был маленький, но довольно-таки живой: по улицам носились дети, бегали автомобили и прогуливался домашний скот. На всем был отпечаток не бедноты, но какой-то забытости. У Лютера возникло острое желание по возвращении во дворец сделать для таких городов, как этот, что-нибудь хорошее, чтобы уровень их жизни поднялся, и он создал еще одно напоминание в органайзере. Через полчаса, однако, удалил его, проникнувшись атмосферой. Ему по-прежнему казалось, что он что-то упустил в своем правлении, но вид жителей, спокойно занимающихся своими делами, внушал Лютеру, что они вполне довольны. Полки маленьких магазинчиков не ломились от товаров, и любимых вещей, без которых император не мыслил объективного комфорта, там не наблюдалось, однако, многие из местных людей наверняка не променяли бы размеренное существование в городке на берегу моря на оживленную жизнь в мегаполисе. Мегаполисы развращали… живя в деревне, зарабатывая себе на жизнь простыми и действительно нужными делами, обычно редко задумываешься о том, что тебе чего-то сильно не хватает. В этом маленьком и чистом мирке не происходит ничего, что потрясало бы и будоражило. Ты живешь в достатке, ты здоров и не избалован… и тебе никогда не хватит средств, чтобы переехать в большой город и выжить в нем. Тебе никогда не хватит знания, чтобы найти работу, которая будет покрывать все расходы. Тебе никогда не покрыть все расходы, потому что тебе будет постоянно чего-то не хватать. Ты никогда не будешь знать, что тебе всего хватает, потому что время несется быстро и безжалостно, и оно будет главным, чего тебе вечно недостает. В городской квартире негде держать корову. Негде и незачем, ведь ее молоко, исключительно свежее, никогда не будет пользоваться спросом у этих холериков, так ослабленных ужасной экологией, что лактоза приковывает их к сортиру на долгие дни!.. В детстве Лютер часто проводил лето за городом. Наслаждался речкой и зеленой травой, ловил истерично кричащих цикад и рисовал смешные, совершенно неправильные рисунки. Став правителем, он уже мог позволить себе нанять учителя и быстро научился рисовать. Когда Маргарет не требовала от него внимания, он откладывал в сторону холсты с ее портретами, и по памяти писал те забытые пейзажи из деревенского детства. У императоров тоже есть свои маленькие слабости…
Лютер выбрал наиболее подходящее безлюдное место и вышел к морю. Он даже не удивился, когда через несколько минут в том же месте увидел свою незнакомку. Незнакомка же, напротив, чуть удивилась, но не ушла. Она установила этюдник чуть поодаль, и когда Лютер захотел уйти, чтобы не мешать, только тихо обратилась к нему:
— Останьтесь, пожалуйста, — сказала она, и добавила, словно в ответ на вопросительный взгляд. — Вы ведь пришли раньше меня, с чего бы вам уходить?
— Я не хотел бы мешать вашему творчеству, — ответил Лютер…
— Ах, мужчины…
В этом «Ах, мужчины» было столько сладкой тоски, что она окутала императора с ног до головы, и он замер в оцепенении.
— Ах, мужчины, — повторила незнакомка, — Вот что заставляет вас считать себя такими важными? Я бы спросила, почему вы решили что мешаете мне и что вообще что-то значите для меня, но в этой ситуации такой вопрос был бы неуместен. Видите ли, это единственное тихое место в городе, и я бы не хотела нарушать этой тишины пустыми разговорами и лишними движениями. Но раз мы об этом заговорили, то я все же спрошу. Почему вы решили, что вы мне будете мешать?
— Вдруг присутствие постороннего человека… — начал было Лютер, но был тут же перебит третьим повторением волшебной мантры – «Ах, мужчины».
— Но ведь вы пришли сюда раньше меня, и было бы глупо, если бы оказалось, что вы мне мешаете. Резоннее было бы спросить, мешаю ли вам я. Я вам мешаю?
— Отнюдь, — ответил император и нервно сглотнул.
— Вот, видите? Можно сохранять уединение даже в присутствии других людей, если они вам не мешают. Нет причин для вас уходить. Тем более, ваш силуэт так хорошо дополняет композицию.
— Меня зовут Лютер, а вас?
— Кэти, — ответила девушка, и с этого мгновения перестала быть незнакомкой.

***

Проснувшись, Маргарет внезапно заметила, что император не дышит. Он просто лежал рядом на спине, вытянув руки по швам, и не подавал никаких признаков жизни. Маргарет было невдомек, что во сне она случайно задела кнопку на корпусе Мартина, и он попросту выключился.
«Я убила императора» — пронеслась в мозгу правительницы одинокая мрачная мысль.
— Боже, я убила императора, — проговорила императрица уже вслух, — Как это могло произойти? Что теперь со мной будет? Он устал на работе, замотался, а я совсем угробила его своими капризами… нельзя, нет, нельзя было слушать его, когда он просил меня уйти! Боже-боже-боже… император умер… почему?! – Маргарет схватила его за воротник и стала трясти. Выключенный робот не реагировал.
— Лютер, милый, прости, прости, прости! Я не хотела, не знала! Если бы ты только дал мне знать, я бы в жизни… я так тебя люби… — причитала императрица, продолжая по инерции трясти тело за ворот рубашки, и осеклась, — Да не любила я тебя! И ты меня никогда-никогда не любил! Получается, я этого хотела? Получается… я убийца. Нет, нет, нет, я не убийца. Сейчас я позову охрану, и они так, а я… а я сделаю вид, что ничего не знаю, и ты тогда успокойся, будет все хорошо, твое дело в надежных руках, да, в надежных, — Маргарет съехала на заговорщицкий шепот, а потом и вовсе затихла…
Дворцовая охрана с трудом оттащила убивающуюся вдовствующую императрицу от Мартина. Служанка массировала ей виски, капитан охраны составлял протокол, нотариус обильно потел. Все дожидались придворного врача. Последний пришел не скоро, но появившись на месте происшествия, мигом вник в ситуацию.
— Видите ли, — заговорил он, обращаясь к императрице после непродолжительного осмотра, — Ваш муж не умер.
— Да как же так? – взвилась императрица, — Как – не умер? Что же я, по-вашему, живого от мертвого не отличу? Не дышит, сердце не бьется, как же не умер-то? За что вам только деньги платят, я не пойму!
— Ваш муж не умер, ваш муж, очевидно, робот.
— Да быть того не может! – хором удивились все.
— Что же я, по-вашему, человека от робота не отличу? – деловито поправил очки на носу придворный доктор, — Где вы видели, чтобы у человека в затылке был разъем под зарядку?
Все устремили свои взгляды на затылок Мартина. Служанка от удивления проглотила жвачку, а нотариус даже перестал потеть. Действительно, на задней части головы Мартина виднелся разъем. Доктор еще немного пошарил по корпусу и нашел выключатель. ИО императора включился и пулей вылетел из спальни: с минуты на минуту он должен был выйти в эфир.
— Так-так-так, — проговорила Маргарет и приказала капитану охраны привести лучшего сыщика.

***

Дориан Глейд собирался провести вечер отличным образом. Обнимая знойную громко смеющуюся красотку, он поднялся на свой этаж и только-только вставил ключ в замочную скважину, как зазвонил мобильник. Дориан нажал кнопку, и в ухо ему полились грязные ругательства, суть которых сводилась к одному: он немедленно должен бросить все дела и вылетать на L118.
Знойная красотка получила деньги на такси, сам Дориан сел за руль своей старенькой иномарки и выехал в сторону космодрома. Радио надрывалось какой-то бескомпромиссно-агрессивной музыкой, а Дориан надрывался бескомпромиссно-агрессивной руганью. Глейду патологически не везло. Каждый без исключения раз, когда ему удавалось подцепить девушку, раздавался звонок телефона. Словно за ним была установлена слежка, приятное времяпрепровождение Глейда всегда обламывалось в самые неподходящие моменты вызовом от начальника. Частные сыщики – это вообще несчастный народец, у которого, по сути, нет ни рабочего, ни личного времени, и Дориан это знал, но по-прежнему работал в этой области, не уставая время от времени поругиваться на невыносимые условия. Он слишком высоко ценил свою личную свободу даже тогда, когда это шло ему во вред, и если бы была возможность получить нормальную работу, которая позволяла бы ему послать босса по матушке в свое личное время, он бы ни за что не позволил заточить себя в оковы сорокачасовой рабочей недели. Именно стремление к свободе, вкупе с не самыми стандартными методами работы, делали Глейда лучшим в своем роде.
На L118 Глейда встретили на лимузине и сразу же доставили во дворец. По случаю такой важной встречи императрица основательно подготовилась и нарядилась в деловой костюм-тройку: ей очень хотелось, чтобы ее воспринимали серьезно. Когда Дориан вошел в зал, вместо приветствия Маргарет сразу назвала сумму вознаграждения. Дориан опешил и переспросил – Маргарет повторила. Базовое взаимопонимание было достигнуто.
«Да к черту бы деньги», — подумал Глейд, — «К черту такие бешеные бабки, когда я могу удовлетворить запросы такой женщины!»
— У меня пропал муж, и я хочу, чтобы вы его нашли, — сказала Маргарет. Глейд мысленно чертыхнулся.
— Как давно вы заметили пропажу?
— Сегодня утром.
— Но… это же несерьезно! – разочарование Глейда начало постепенно возрастать, — Кто же заявляет о пропаже человека, спустя всего несколько часов? Если бы его не было дня три или даже неделю…
— Сэр Глейд, вы хотите сказать, что я пытаюсь солгать вам? – нахмурилась императрица, и в этой гримасе показалась Дориану еще более прекрасной. Он тут же замотал головой, и она решила объяснить ситуацию, — Видите ли, оказалось, что у моего мужа есть робот-двойник. Он оставлял вместо себя этого робота, когда уезжал куда-то по важным делам, обычно на день, не более того, и всегда кого-нибудь предупреждал, — императрица после этих слов грустно вздохнула. Лютер всегда предупреждал о командировках кого угодно, но не ее.
— Продолжайте, ради бога, — попросил Глейд.
Императрица поведала ему всю историю от начала и до конца. Дориан ловил каждое слово, наслаждаясь звуками ее голоса, но суть дела от него впервые за всю многолетнюю историю службы ускользала: он был слишком занят любованием юной повелительницей. Император – сволочь, а несчастная девица тратит на него лучшие годы своей жизни, так закрепилась ситуация в мозгу сыщика.
— Как вы полагаете, где сейчас ваш муж? – спросил он Маргарет, когда она закончила рассказ.
— Если бы я знала, где он, то стала бы я вас вызывать с другой планеты, как вы полагаете? – передразнила она.
— Значит, будем искать…
— За этим вы сюда, черт возьми, и прибыли, — напомнила Маргарет.
— Не могли бы вы описать вашего мужа?
— Он умный, красивый и добрый.
— Мне все ясно, — покачал головой Глейд, — Идеальный мужчина. А кто сможет найти идеального мужчину лучше, чем женщина? Только идеальная женщина!
— Вы хотите сказать, что я сама должна его искать?
— Вообще говоря, я не вас имел в виду, — ляпнул Дориан, за что чуть было не получил от Маргарет в глаз.
Расследование началось.

***

Кэти рисовала. Лютер смотрел на море.
В школьные годы несколько лет подряд на лето Лютер с матерью ездил на север в походы. Чтобы учителя не предъявляли претензий, мать Лютера просила знакомых сделать ему справку, что его вызывают в экспедицию, и он каждый год с нетерпением ждал радостного дня, когда мать вернется домой с работы и скажет ему – «Дорогой, подготовь список необходимых вещей, я купила билеты, через две недели мы выезжаем». Список у Лютера всегда был готов, много вещей ему никогда не требовалось, самым важным было захватить с собой теплый шерстяной свитер. Лютер никогда не давал матери стирать его, и за годы походов свитер пропитался запахами моря и костра. Маргарет всегда ругалась, когда император надевал этот свитер, ей не нравилась вонь и казалось, что эта тряпка недостойна повелителя. Тогда Лютер оставлял Мартина на замену и уезжал ненадолго куда-нибудь туда, где ему никто не будет напоминать о необходимости держать марку. Так и в этот раз он сидел на камне на берегу северного моря в том самом свитере, позируя Кэти, и вспоминал свой последний поход.
Ему было шестнадцать лет, он был молод и глуп. В путешествие с ними в первый раз поехала девочка его возраста, и поначалу ему казалось, что наконец-то появился человек, с которым можно было общаться. Но время шло своим чередом, а контакт не налаживался, и Лютеру иногда казалось, что они говорят на разных языках. Он говорил с ней о музыке, она отвечала разговорами о философии, он говорил с ней о философии – она начинала говорить о религии. Он не знал ничего о религии, а она в разговоре сползала на глубоко экзистенциальные вопросы, тогда он вообще переставал ее понимать и уходил от греха подальше. А она оставалась у костра и воодушевленно рисовала или писала стихи. Оставаться с ней наедине было для Лютера одновременно и желанно, и страшно: он совершенно не знал, как вести с ней разговор, и не чувствовал ответного интереса. Когда появлялся кто-нибудь из взрослых, это было и спасением от неловкого молчания, и крахом всех надежд разом, но только в компании других людей, когда шли непринужденные разговоры, девочка начинала оживать и интересоваться происходящим, тогда же Лютеру и удавалось получить от нее свою порцию внимания.
Теперь он, сидя на берегу в этом же пропахшем старыми «непобедами» свитере недалеко от Кэти, вспоминал это все с какой-то особенной горечью, особенно, в свете сказанного ей ранее – можно сохранять свое уединение даже в кругу других людей. И вот – она рисовала, он думал о своем, а вокруг кипела жизнь, но никто никому не мешал. Наверное, в этом и было счастье, которого он раньше не осознавал, когда непринужденно болтал с той девочкой у костра за общими обедами, чувствуя, что только в те моменты он по-настоящему с ней. Жаль только, что ее с ним не было ни тогда, ни когда они были наедине. Зато сейчас с ним была Кэти, с которой они познакомились только несколько часов назад, но Лютеру уже было так с ней комфортно, как будто он знал ее всю жизнь. И, что важнее, в голову больше не лез навязчивый образ Маргарет.
Когда солнце начало медленно опускаться к горизонту, и естественного освещения уже не хватало, Кэти стала сворачивать свою маленькую художественную мастерскую, а император попросил разрешения посмотреть на ее картину. Кэти продемонстрировала сразу несколько рисунков – три небольших карандашных наброска с покосившимися от времени сараями, стоящими за соседним мыском, портрет самого Лютера, кутающегося в воротник свитера, и большой холст, на котором было запечатлено спокойное, зеркально-гладкое море, а в высокой зелено-голубой траве виднелся профиль Лютера. Действительно, он добавлял композиции изюминку. И хотя рисунки Кэти были не слишком естественными, преисполненными детскости, некрасивыми назвать их было нельзя. Император, глядя на них, захотел хотя бы раз увидеть мир глазами своей новой знакомой.
— Знаете, Кэти, вы очень интересно рисуете, — сказал он.
— Спасибо, — ответила она и покраснела.
Лютер только сейчас наконец как следует рассмотрел девушку. Она была не сногсшибательно красива, но определенно хороша собой. Темные кудри, темные глаза, прямой и, быть может, чуть длинноватый нос, изящный изгиб губ, крепкая и спортивная, но женственная фигура – все это носило имя «Кэти» и весьма радовало глаз молодого императора. Он почувствовал, как что-то дрогнуло в груди.
— А еще вы красивая очень, — пробормотал Лютер и сам чуть испугался сказанного, — Я бы тоже хотел вас нарисовать.
— Вы, должно быть, шутите, — ответила Кэти, — Во мне нет ничего примечательного.
— Вы вся очень, очень примечательная! И я абсолютно серьезен, — в подтверждение своей серьезности Лютер поцеловал ее руку.
— В таком случае мы могли бы договориться о новой встрече, — ответила Кэти.
— Давайте договоримся о сейчас. Прямо сейчас и здесь!
— Я боюсь, Лютер, что это невозможно. Сейчас уже поздно, и я должна быть дома.
Лютер удовлетворенно отметил, что хотя бы в этой забытой цивилизацией деревушке кто-то соблюдает комендантский час, но он был бы рад, если бы речь шла о ком угодно, но не о Кэти: ему так безумно хотелось побыть с ней еще.
— Почему? Почему, милая Кэти? Почему нельзя продлить нашу встречу еще на пару часов?
— Потому что нам всем пора по домам.
— У меня нет здесь дома, — ответил император, — Я здесь не живу, я оказался здесь по воле случая, я совсем-совсем один, а завтра я должен уехать. И я ни за что не переживу, если вас, Кэти, больше не увижу.
— И что же вы предлагаете, Лютер?..
02.08.2010

***

В кабинете императора затрезвонил телефон. Мартин чуть поколебался – он не помнил, давал ли хозяин разрешение отвечать на звонки, — но трубку снял. Не успел он поздороваться, как с того конца провода тут же зазвучал строгий и неприятный голос:
— Сынок, это папа! Мне стало доподлинно известно, что ты отвратительно себя ведешь!
— Ы? – не нашелся, что ответить, Мартин.
— Твоя жена мне позвонила и пожаловалась, что ты сбежал из дома. Что за дела, я тебя спрашиваю?
— Вы номером ошиблись, — промямлил робот и повесил трубку.
Через мгновение телефон вновь разрывался.
— Император на проводе, — успел Мартин сказать раньше, чем на него обрушился поток ругани. Вскоре из трубки перестали звучать слова, отсутствовавшие в словарной базе двойника, и речь собеседника стала походить на человеческую.
— Лютер, это твой отец. Маргарет мне позвонила и сказала, что ты убежал из дворца. Это поведение, недостойное владельца планеты. Я тебе разве для того планету дарил, чтобы ты дезертирством занимался? Я думал, что ты зрелый человек и что тебе можно доверять!
— Мне можно доверять.
— Где? Где тебе можно доверять, маленький негодяй? Никуда не уходи, я вылетаю к тебе немедленно, — после этих слов из трубки послышались вполне явственные переругивания и звуки борьбы, и тут же Мартин услышал совсем другой голос.
— Лютик, это мама! Папа очень сердится, он к тебе сегодня прилетит, ты ему не перечь только. Ты к его приезду в комнате убери, ладно?
— Хорошо, я прикажу сделать уборку во дворце…
— И у вас там скоро зима наступит, ты одевайся теплее, тебе с папой что-нибудь передать из вещей? Не надо? Ладно, ты уберись там только дома. И не кури, слышишь? Ты ведь не куришь там?
— Не курю, — ответил Мартин и на всякий случай спрятал императорскую коробку сигар в ящик стола. Подумав, спрятал туда же и бутылку виски и добавил – И не пью.
Мартин понятия не имел, кто такие «папа» и «мама», но догадывался, что это очень важные персоны, раз они позволяли себе разговаривать с императором в таком тоне, и к приезду папы надо основательно подготовиться. Он спустился в гостиную, где застал императрицу плачущей на груди Глейда. Он хотел было развернуться и уйти, но Маргарет при его появлении оживилась.
— Вот, так выглядит мой муж, — сказала она, указывая пальцем на Мартина.
— Отлично-отлично, — Глейд, увидев копию императора, вскочил и затараторил, — Что же, отлично, мы знаем теперь, как выглядит тот, кого мы ищем, и теперь точно не упустим, если он пройдет мимо!
— Если он пройдет мимо, Глейд, это будет означать, что он сам вернулся во дворец, а не то, что вы его нашли, и вы не получите ни копейки, — строго отметила Маргарет, — И я, кстати, не понимаю, почему вы сидите тут вместо того, чтобы выполнять свою работу.
Дориан не нашелся, что ответить на справедливо заданный императрицей вопрос, и это дало, наконец, Мартину возможность заговорить.
— Дорогая Маргарет, я не знаю, кто такой папа и зачем ты ему позвонила, но он сейчас перезвонил мне и сказал, что скоро будет здесь. Надо, чтобы дворец блистал.
— Он и так блистает, — огрызнулась Маргарет, — Что ты хочешь от меня?
— Я ставлю тебя в известность.
— Почему ты, кстати, «тыкаешь» императрице? Я не какая-нибудь дешевая девица! Прояви уважение!
— Дорогая Маргарет, я исполняю обязанности императора, а император – твой муж. Значит я исполняю обязанности твоего мужа. Тем более что ты – всего лишь жена императора, и более никакого веса в государстве не имеешь. Поэтому я не вижу смысла обращаться к тебе на «вы».
Маргарет была глубоко потрясена таким обращением, и ей не оставалось ничего иного, кроме как взяться за тряпки.

***

Кэти разбудила Лютера, когда поезд прибыл на конечную станцию.
Прошлым вечером они заключили пари, суть которого совершенно не важна, а важно лишь то, что Лютер то ли из галантности, то ли из влюбленности предпочел его проиграть. И позволил Кэти выбрать самой, куда они поедут. Девушка сделала свой выбор, и на следующее утро они прибыли в какой-то вновь неизвестный императору, но чертовски милый городок, который был, судя по климату, несколько южнее Тиши. Местечко, как вскоре выяснилось, носило название «Лютербург», и император смутился.
Вокзальная площадь кишела попрошайками и таксистами, сломя голову носилась ребятня и чинно прогуливались сытые дворняги. В центре всего этого возвышался памятник. Посмотрев на памятник, Лютер подивился тому, как воспринимали его жители, и глубоко задумался – он ли это вообще? Мускулатура памятника была значительно более развита, чем у прототипа, он был плечистее, суровее и внушительнее. В довершение всего, создатель облачил чугунного Лютера в камзол, а в руки его зачем-то вложил меч. Император усмехнулся:
— Я все-таки ничего не понимаю в современном искусстве…
— А что в нем не так? – откликнулась Кэти.
— Оно какое-то неправильное, оно лжет.
— Что вы имеете в виду?
— Этот памятник… — начал Лютер, — Это ведь памятник императору? Но император ведь совершенно не такой. Люди и понятия не имеют, какой он на самом деле!
— Так ли это важно?
— Это очень важно, Кэти, ведь это обман.
— Скульптору можно обманывать людей, — ответила она, — Важнее, чтобы их не обманывал сам император. Правда, Лютер? Ведь важно не то, как ты выглядишь, а то, что ты делаешь. Люди здесь хорошие, но им всегда казалось, что императору нет дела до города, — рассказывала Кэти так спокойно, что Лютеру становилось все больше и больше стыдно, — И они сами решили себя обмануть и поставить этот памятник. Они очень хотели, чтобы у них был император, который их защищает. А разве похож на защитника худощавый паренек в вязаном свитере?
Кэти посмотрела на Лютера почти смеющимся взглядом, и ему стало совсем не по себе. Выходит, что она знала, кто он такой. А Кэти не могла не знать: ведь это была ее работа.
Когда Дориан пару дней назад позвонил ей и сказал, что она должна найти человека, она просто не поверила своим ушам. Кэти была первоклассным шпионом и никогда не разменивалась на что-то меньшее, чем разведка государственных тайн. Вообще, у нее хорошо получалось делать все, что требовало быть незаметной для окружающих. В детстве даже подворовывала в супермаркетах, но ее никогда не ловили, и такой вид деятельности чрезвычайно быстро ей наскучил. Чтобы иметь право называть себя специалистом, надо было выполнять более рискованные дела, в которых что-то может угрожать, поэтому Кэти стала шпионским агентом. Это именно она подкинула в свое время прессе сахарную косточку в виде истории с неверным президентом США и она же воровала секретные технологии у японцев. А тут ее всего лишь просят кого-то найти! Лишь когда Дориан упомянул о том, что пропал повелитель целой планеты, Кэти более-менее оживилась, а когда увидела фотографию — влюбилась. И, несмотря на то, что она не смогла его найти, потому что он сам ее нашел, а это означало полный крах всей ее деятельности, возвращать императора во дворец ей абсолютно не хотелось.

***

Императрица совершенно не была приспособлена к ведению домашнего хозяйства. В жизни никогда ранее ей не приходилось даже мыть посуду. Естественно, в этот раз она не могла допустить промаха, ведь родители Лютера наверняка разбушуются, когда узнают, какая несерьезная жена у их сына. Маргарет вспомнила, как орал свекр, когда узнал о побеге Лютера, и твердо себя убедила в том, что если она не произведет на родителей наилучшего впечатления, то они ее просто-напросто выкинут из дворца. Ну и что, что императрица. Императрица – всего лишь жена императора. А они – родители. И с этими грустными измышлениями Маргарет взялась за мытье посуды. Ей в этот раз совершенно не повезло: мыть посуду после ужина – это всегда сложно. Когда все дворцовые обитатели одновременно поедят, то количество образовавшихся жирных, грязных, отвратительно пахучих тарелок, ложек, ножей, вилок, салатниц, кастрюль, чанов, блюдечек, сковородок, соусниц, кружек, бокалов, стаканов, рюмок и графинов кажется бесчисленным. Несколько тарелок из сервиза Маргарет расколотила по чистой случайности: жирные и мыльные, они одна за другой выскальзывали из слабых императрицыных пальцев, которые в жизни не держали ничего тяжелее карандаша, и разбивались о дно раковины, унося за собой стеклянно-фарфоровые души неудачно оказавшихся поблизости двух блюдец и трех стаканов. Сервиз как-то внезапно ополовинился, и недолго думая, императрица отправила в мусорное ведро оставшуюся в живых его часть. Сервиз на шесть персон – это не так благородно, как на двенадцать, и нечего его жалеть. Такая же судьба могла ожидать и другие столовые наборы, но императрице довольно скоро после инцидента наскучило мытье посуды, и она перешла к подметанию полов. Этот способ домашней уборки разозлил Маргарет более всего: у нее возникло ощущение, будто дворцовая прислуга долго готовилась именно к этому дню, даже ни разу не запустив уборочных роботов. На самом же деле причиной возникновения грязи на полах был всего-навсего Глейд, который прямо в императорский дворец вломился в немытых ботинках и натоптал повсюду от всей своей щедрой простолюдинской души. Исполняя танец со шваброй, императрица довольно быстро поняла, как это утомительно, и почувствовала боли в спине. После взяла веник, но сухие прутья только еще больше развозюкали пыль и грязь по полу. Про пылесос Маргарет даже думать боялась: это чудо техники было явно значительно умнее ее самой. В результате она снова сменила веник на швабру и замела грязь под край ближайшего ковра. За этим-то занятием ее и застукал Глейд, продолжавший разносить грязь по дому.
— Госпожа, нам стало известно местонахождение вашего мужа!
— Где он? – встрепенулась Маргарет.
— Нам было доложено, что он находится в деревне Тишь в северной части континента, — доложил Дориан.
— Если вы нашли его, то почему он до сих пор не был доставлен во дворец?! За что я вам только плачу?
— Вы заплатили мне, — заметил Глейд, — только за то, чтобы я его нашел. О том, чтобы я его вернул, речи не было. Могу я получить свою награду?
— Не можете, — сухо отрезала императрица, — Я ничего никому не отдам, пока император не будет доставлен во дворец. Я заплачу вам еще столько же.
Пока Глейд в уме подсчитывал, насколько он разбогатеет, и что останется от его выручки после дележки с Кэти и уплаты налога на прибыль, Маргарет перешла к мытью окон.

***

На планете назревал бунт. Жители были весьма обеспокоены тем, что вот уже третий день император зачитывает им одну и ту же речь, и пламенно желали знать, что творится с их императором.
Мартин в глубине своей электронной души осознавал, что делает что-то не так, когда, за неимением новых заготовок императорских речей, стал повторять речь трехлетней давности о повышении показателей, улучшении экономики и росте курса их местной валюты по отношению к земным долларам. Но он не мог знать, что у жителей L118 такая хорошая память.
На самом же деле память была хорошая у одной-единственной обитательницы столичного пригорода – миссис Хабблс. Миссис Хабблс была достаточно мила, но ужасно одинока. Единственной радостью в ее жизни был ее кот. Сын миссис Хабблс, Джо, оказался отвратительным ребенком, он рос хулиганом и не слушался матери с отцом. Когда он вырос и задумал жениться, миссис Хабблс не возражала, но она, несмотря на поведение своего дитя, желала ему только счастья, поэтому очень тщательно следила за тем, с какими девушками он гуляет, и всегда все о них знала. Если бы Джо слушался маму, он бы мог избежать огромного количества разочарований в жизни, но, как у любого беспорядочного мужчины, у него было железное правило – набить себе как можно больше шишек, но мать не слушать ни за что. Что она понимает? Она – человек из прошлого тысячелетия! Джо стремился максимально оградить маму от общения со своими женщинами, и перед свиданиями просил миссис Хабблс сходить в магазин или отправлял за город. А однажды решил сослать ее на другую планету. И с того момента миссис Хабблс была главной занозой маленькой L118. Здесь ее единственной радостью был ее кот, которого Джо выслал вместе с ней. Только сойдя на поверхность L118, женщина расплакалась, поняв, что слишком много мешала собственному любимому сыну обустраивать свою жизнь. Потом заплакала еще горше, потому что понимала, что даже если бы не мешала Джо, он бы все равно нашел повод сбагрить ее куда подальше. Для стариков ее времени самой пустой надеждой являлось, что их дети когда-нибудь будут уважать их или содержать в старости. Даже если и не отправят к черту на рога или не сдадут в дом престарелых, даже если и оставят их у себя под боком, любезно разрешив проживать в их же собственной квартире, все равно будут видеть в лучшем случае прислугой, в худшем – обузой. Впрочем, миссис Хабблс даже повезло, в сравнении с тем, что могло бы получиться: во-первых, Джо дал ей достаточно денег, а во-вторых, на L118 старикам жилось довольно-таки неплохо, благодаря высоким пенсиям, и старушка смогла благополучно поселиться почти в самом центре этого маленького мира – всего лишь за сотню километров от столичной границы. В этом месте жизни было еще предостаточно, и миссис Хабблс вполне могла наслаждаться теми же прелестями существования, какие были на земле – выращивать розы во дворе, болтать с соседками и разносить сплетни. Она, однако, ограничилась лишь последним пунктом, в виду полного и необъятного одиночества, которое ее охватило вдалеке от нелюбящей, но все же семьи. Это было забавно, но для женщины своих лет она очень хорошо разбиралась в экономике и политике и была, помимо всего прочего, отлично знакома с современной музыкой и модой, хотя последняя всегда вызывала у нее приступы физической тошноты и мигрени.
Неудивительно было, что именно миссис Хабблс заметила оплошность Мартина, и, как и полагается пожилой, уже постепенно теряющей разум, но еще не теряющей хватку женщине, подняла шум в своем районе. Начала она с малого, и тонко и ненавязчиво сообщила о замеченном соседке, и уже на следующий день весь пригород стоял на ушах.

— Да что вы говорите, император болен?
— Да-да, чертовски болен, знаете, он с ума сошел! – галдели одни.

— А правда, что наша экономика откатывается в состояние, в котором она была несколько лет назад?
— Да-да, я сам слышал в новостях, император обещал возвращение экономики в состояние, зафиксированное на 2123 год! – шумели другие.

— Пенсию урежут! Льгот лишат! – паниковали третьи.

К вечеру народ, не желавший жить в неопределенности, вооружился вилами, мотыгами, цепями и факелами, и, как это было несколько столетий тому назад еще на Земле, ринулся восстанавливать справедливость.

***

В дверь постучали довольно жестко, громко и требовательно. Глейд открыл, и в дверном проеме показался суровый усатый мужчина в шляпе и с чемоданчиком. Сразу же с порога, не размениваясь на приветствия, он велел Дориану заплатить за него таксисту и, не снимая обуви, прошел в зал, а за ним следом просеменила худенькая истеричная, отчаянно молодящаяся дама. Дориан решил ничему более в этом доме не удивляться.
В доме тогда началось настоящее столпотворение. Сперва Маргарет чуть не вывалилась из окна, когда на пороге их с Лютером спальни возник взъерошенный свекр, и даже как-то рефлекторно кинулась в него мокрой тряпкой, но промахнулась, и от того попала в его почтенную супругу. Та сперва подумала о том, чтобы упасть в обморок, но тут же передумала и решила прочитать невестке лекцию о том, как правильно мыть окна, не преминув упомянуть о том, что для мытья окон издревле самым лучшим средством являлась обыкновенная газета. Жаждущий же разборок по Гоголю отец Лютера носился по комнате кругами, ища сына то под кроватью, то за шкафом, то в тумбочке, и как-то очень неоднозначно рычал. Все было бы ничего, и он даже приехал бы во дворец во вменяемом состоянии, если бы по дороге с космодрома на границе с городом не увидел толпу восставших крестьян, что окончательно его убедило в том, что сын его в чем-то глубоко ошибся, и что доверять молокососу правление целой планетой нельзя ну совершенно ни коим образом, даже если безумно хочешь сбагрить чадо куда-нибудь очень-очень далеко без перспектив возврата.
Когда Лютер родился, отец его сначала еще ничего не понял, и только когда ночные бдения у люльки заменили ему ночные бдения у кульмана, он понял, что Лютер на полном серьезе угрожает его научной карьере. Если бы он только вовремя узнал о том, что его возлюбленная ждет пополнения, он мог бы еще успеть прикинуться шлангом и вероломно сбежать, сняв с себя всю ответственность, но поскольку человеком он был преимущественно честным, он стоически все терпел. Не забывал при этом, однако, и напоминать о загубленной карьере, и вечерами то и дело, опрокидывая рюмку за рюмкой, причитать любил о том, как бы здорово он сейчас жил для себя, если бы не пришлось променять перспективы научной деятельности на пеленки и детские пюре. При этом стоило бы сказать, что он, потеряв возможность влачить свое жалкое существование на жалкую преподавательскую зарплату, имел теперь достаточно неплохие деньги. В один тяжелый день, когда он освобождал в квартире место под детскую кровать, ему пришлось похоронить на заднем дворе любимый кульман, и словно в качестве компенсации за все нынешние и грядущие страдания, у него на заднем дворе случайно нашлась нефть. Несмотря на такую удачу, отец все равно никак не мог простить Лютера, и когда тот уже немного подрос, начал мстить. Мстить, как почти всегда родители мстят своим детям за собственные нереализованные мечты. Хотела ты стать певицей, а тебя мать с отцом отдали в кружок кройки и шитья, и теперь ты, с богатым приданым выскочив замуж куда подальше из этого отвратительного места, которое зовется почему-то светлым словом «семья», в чужом доме любишь чужого мужчину, моешь чужую посуду, штопаешь чужие носки, а могла бы блистать на сцене, но вместо этого ты лишь умиляешься тому, как твоя единственная, в ужасных муках рожденная дочь, стоя на табуреточке перед гостями, надрывается, исполняя песни из их и твоего босоногого детства, и ты еще не знаешь, что вот-вот, совсем скоро эта девочка всей душой и на долгие годы возненавидит всяческую музыку, но пока этого не произошло, ты наслаждаешься, глядя на то, как она юродствует перед гостями, в глубине души так сильно мечтая, что мать будет довольна и разрешит пойти на курсы кройки и шитья. Жестокая ирония судьбы и человеческой психологии… отец Лютера сам этого не осознавал, но он мстил. Ребенок уже вскоре после начала отцовских репрессий не знал, куда себя девать от задачек по математике и физике, а когда перед сном ему вместо сказок отец читал учебники по истории, то и вовсе думал, что скоро сойдет с ума. Вырос он образованным, даже слишком, сверх меры образованным, и вроде бы своего отец добился, но успокоиться он все равно никак не мог. Зачем он купил сыну планету – он и сам не мог вскоре дать себе ответа на этот вопрос, но умные люди полагали, что старик совсем тронулся умом, и его желание стать лучшим из лучших, спроецированное на свое дитя, просто перешло в космические масштабы. Врачи сказали потом, что это не лечат, но никто не расстроился: ведь стремление к совершенству – не самое плохое, что может быть, да и кому какое дело, что за тараканы живут в соседней квартире, пока эти тараканы не грабят их собственные холодильники.
И вот отец Лютера все психовал и психовал, Маргарет все так же боялась слезть с подоконника, а Дориан стоял в дверях и что-то насвистывал себе под нос. Уже давным-давно прошло время вечернего эфира, наступало время отправиться спать, и Мартин был наверняка опять где-то в районе кладовки, а значит, в безопасности, хотя ждали его, определенно в спальне. И поразительно, но все-таки он в ней материализовался, спустя некоторое время, и сразу же с его появлением разразился скандал, который, правда, утих сразу же, как в окно императорской спальни влетело несколько камней.
Горожане бастовали агрессивно и требовали императорского тела.

***

Лютер и Кэти, позабыв обо всем в мире, спокойно целый день прогуливались по городу. Лютербург, по признанию девушки, очень ей нравился с самого начала, как очень искренний и милый городок, а император даже не имел понятия, кем и, главное, когда он был основан. Ему было стыдно, и он то и дело краснел, когда Кэти, водя его за руку по паркам, улочкам и аллеям, рассказывала разные истории и легенды, и над некоторыми Император смеялся заразительно, как ребенок. Они сидели на ступеньках на набережной, и Лютер читал стихи собственного сочинения, а Кэти рисовала его портрет. А потом Кэти читала стихи сочинения Лютера, а Лютер фотографировал ее на телефон, и было это все безумно трогательно.
Потом Кэти проголодалась и любезно разрешила императору угостить себя. Лютер долго искал на центральной площади хоть какое-нибудь кафе, в котором бы не было большого количества народу, но так и не нашел. Когда они совершали очередной круг почета по площади, Кэти уже не выдерживала и взмолилась о пощаде, и ими было решено пойти в ближайший ресторанчик, где будет хотя бы два свободных места. Императору было очень сильно не по душе то, что приходилось делить личное пространство с другими людьми, но голову его все никак не желала покидать та мысль, которую высказала Кэти еще в самом начале знакомства, и он старался мириться с присутствием других людей: ведь они ему, по большому счету, абсолютно не мешали. Это было нелегко, но, глядя в полные надежды и веры глаза девушки, Лютер все-таки перестал отвлекаться на мелочи. Кэти решила, что больше не может сохранять все в секрете, и рассказала Лютеру правду.
— Ты знаешь, Лютер, я шпионка, — сказала она, потупивши взгляд.
— Раз дело такое серьезное, я тоже должен тебе кое в чем признаться. Я император, — ответил Лютер и тоже опустил глаза.
— Я знаю, — ответила Кэти и поведала свою историю, и в довершение добавила, — И моей задачей было найти тебя.
— Ну вот, теперь ты меня нашла, значит твоя задача выполнена.
— Нет, я не нашла тебя, Лютер. На самом деле это ты меня нашел.
— Но как же так? Ведь ты первая увидела меня там, на берегу? – Лютеру очень хотелось, чтобы девушка могла считать свою задачу выполненной.
— Но ты нашел меня еще раньше, приехав в деревню. Я только-только собиралась заняться поисками, как ты меня опередил, и теперь моя задача не будет выполнена — с каждым следующим словом голос девушки становился все тише, и последнюю фразу Лютер уже едва-едва слышал, но сказанное предпочел считать слуховой галлюцинацией, — И я не получу вознаграждения.
— А хочешь, я еще раз потеряюсь? – спросил он. Девушка только грустно рассмеялась.
Через какое-то время Лютер вышел помыть руки, но обратно не вернулся.
Император покинул здание ресторанчика через окно в туалете. Как он, худощавый и плохо физически подготовленный, пытался добраться до этого окна – это отдельная и очень грустная история, как и то, как Лютер объяснялся с полицейским на улице, на ходу выдумывая причины, заставившие его таким аварийным способом покинуть заведение.
Как любая порядочная женщина, Кэти должна была бы смертельно обидеться из-за того, что ухажер сбежал, не заплатив, и так бы, пожалуй, и поступила, если бы Лютер предусмотрительно не оставил ей свой кошелек. И теперь она просто обязана была разыскать императора.
Нашла его Кэти на ступеньках у воды на той самой набережной. Лютер улыбнулся ей, она смущенно покраснела. Они взялись за руки и вернулись в ресторан, где продолжили свой день, уже почти ни о чем не беспокоясь: ведь теперь задача Кэти была выполнена, о чем она и отчиталась Глейду практически сразу, как они набрели на телефонный автомат.
Перед этим, однако, по телевизору Лютер увидел отрывок прямого репортажа от стен его дворца, окруженного демонстрантами.
— Мы должны ехать, — сказал император обреченно. Беззаботная жизнь кончилась, настало время вспомнить об обязанностях…
02.08.2010

***

Лютер вошел во дворец через черный ход, чтобы не поднимать переполоха. От заметившего их с Кэти и увязавшегося следом буйного горожанина он откупился незначительной суммой и сфотографировался с ним на память, чтобы тот молча убрался восвояси, после чего плотно закрыл за собой дверь и отправился прямиком в спальню.
Впрочем, «прямиком» — это слишком иносказательно. Для Лютера это, несомненно, был самый короткий путь. У Кэти же все эти казавшиеся тогда бесконечными брожения по коридорам, переходам, лестницам, мимо множества по-разному в неповторимых стилях декорированных комнат, залов и кабинетов, вызывали культурный шок. Ей никогда ранее не приходилось находиться в здании, которое по своей площади, казалось, превышало некоторые города. Кэти смотрела на эти потенциально и ей могущие принадлежать владения без блеска в глазах, но не без испуга. Ей было немного даже жалко императрицу, хотя жалеть ее было, по большому счету, совершенно не за что, но когда Кэти представляла себе, как несчастная женщина ночью в кромешной темноте пробирается по коридорам, чтобы просто найти уборную, ей становилось не по себе. Идя по этим бесконечным извилистым коридорам, поворачивая то туда, то сюда, она начинала иногда думать, что Лютер водит ее по кругу, и из-за каждого угла только и ждала, что минотавра с секирой. Минотавры же, однако, у Лютера по дворцу не разгуливали, и содержались в отдельной пристройке во внутреннем дворе.
Когда петляния по дворцу наконец закончились, к огромному счастью Кэти, они вышли сперва к кабинету Лютера, где император с огорчением не обнаружил Мартина. Не нашелся двойник и в кладовке. Лютер решил отложить поиски двойника на потом, и направился в изначально назначенную точку.
В спальне страсти утихли лишь некоторое время назад, и теперь все, включая даже робота-пылесос, были заняты размышлениями о приведении общественных настроений в норму. Вошедший в спальню Лютер никого ровным счетом не удивил своим появлением, и даже отец его, готовый всего несколько часов назад собственноручно пожать сыну горло, спокойно лежал в кресле, рассасывая очередную сердечную таблетку, а мать массировала ему виски.
— Дорогие родные и близкие, сегодня я собрал вас всех здесь, — начал говорить Лютер, и не сразу понял, что он сказал не так, — Чтобы сообщить вам одну важную новость.
Все обратили замученные взгляды на императора, и ему тут же стало неловко. Всего лишь несколько лет активной общественной деятельности так и не приучили его к публичным выступлениям, и даже когда публики было так мало и все, фактически, сводилось к явлению небольшому семейному кругу, толкать речь Лютеру все равно было сложно.
— Очень, кстати, хорошо, папа и мама, что вы тоже здесь. Я должен сообщить вам, что я снимаю с себя полномочия императора.
— Но… как?! – ахнули по очереди буквально все: и Маргарет, и мать Лютера, и Кэти, и даже Мартин. Молчал только отец Лютера. Он поочередно бледнел, синел, зеленел и багровел, и одну за другой продолжал поедать таблетки от сердца.
— Все очень просто. Я нашел другой смысл жизни.
Все покосились на Кэти. Кэти покосилась на Лютера. Лютер покосился на маму, которая не могла не спросить по-матерински заботливо, на кой черт сыночку покидать дворец.
Лютер, конечно же, не мог не рассказать истинных причин того, почему он захотел отказаться от великого подарка судьбы – императорского трона. Начал он, конечно же, с того, как рассказал родителям все, что он чувствовал и думал по поводу своего испорченного детства. Любой другой человек бы в этой ситуации, пожалуй, расплакался, кричал бы и бросал обвинения, но Лютер уже давным-давно смирился с тем, каким ненужным его заставили чувствовать себя, поэтому говорил безэмоционально, сухо и спокойно, отчего отец его невероятнейшим образом позеленел, и придворный врач предложил ценное решение – удалить джентльмена из спальни на время императорской исповеди и отдать в опытные докторские руки. Отца забрали в медицинский кабинет, а мать долго просила у Лютера прощения за невероятно трудное детство, которое выпало на долю его, тогда еще маленького и невинного, не грубящего и не доводящего отца до сердечного приступа. С частью сантиментов было покончено, и император перешел в своей исповеди к следующей немаловажной части, которая касалась того, что он был однозначно плохим, никудышным правителем.
— За все то время, что меня не было, — говорил он, — я побывал в таких необыкновенно красивых местах, о существовании которых даже не подозревал. Ни когда жил на Земле и ездил с матерью в походы, ни когда стал владельцем собственной планеты. Для хорошего правителя это должно быть попросту позором – не знать, что происходит на вверенной ему территории. Мне было чертовски грустно, ездя по миру, видеть, что в большинстве городов не действуют мои законы, народ блудит, ворует, не уходит вовремя спать. Какой я правитель, если не могу даже в самой задрипанной деревне навести порядок? Правильно, я плохой правитель. В своих скитаниях я ездил на север планеты, где познакомился с прекрасной Кэти, но речь сейчас не о ней, а об отпечатке бедноты, лежащем на всех северных землях. И я могу, конечно, исправить ситуацию, но действительно хороший правитель не допустил бы даже ее возникновения. Я же теперь увидел, что ошибся во многом. Города и мелкие поселки плодились сами по себе, люди знали, что у них есть император, но у императора, у меня, их не было. Я просто о них не знал, и в этом, без сомнения, мой грех. А когда я встретил замечательную Кэти, я впервые почувствовал себя живым. Я мог вести себя нерационально, я мог вести себя как обычный человек, не задумываясь о том, что я – правитель, и мне надо поступать подобающе и не ударить в грязь лицом перед своим народом… а я и так ударил, и мне было нечего терять. Слишком поздно понял я это все, только когда остался один на один с собой. И я хочу попросить у всех прощения перед своим уходом, я столько времени жил так, как не пожелал бы жить и врагу, но больше я так не могу. Я снимаю с себя все полномочия. Я развожусь с тобой, Маргарет, — обратился он к императрице, которая успела уже задремать за время его речи. Задремали, впрочем, все присутствовавшие в комнате, даже Мартин был занят чем-то своим, и слушала Лютера разве что только Кэти.
Правда, после слов о разводе Маргарет проснулась и встрепенулась. Ей было искренне страшно, что Лютер выгонит ее и оставит без гроша за душой. Ее! Идеал женщины почти для всех мужчин на Земле и L118! Лютер, впрочем, был терпим и мягкосердечен.
— Я не буду устраивать бракоразводных процессов, это будет подло и некрасиво. Я просто соберу свои вещи и завтра же утром мы с Кэти вернемся на Землю. Маргарет, все свои полномочия я передаю тебе. Может быть, власть сделает тебя немножко умнее, — сказал он, целомудренно поцеловал императрицу в лоб, и ушел с Кэти.
Выходя из дворца, он на прощание разослал воздушные поцелуи всем жителям, готовым разорвать его на куски, лучезарно улыбнулся и повторил ранее произнесенную перед родными и близкими речь в усеченном варианте. Толпа тяжело вздохнула, развернулась и направилась обратно по домам. Миссис Хабблс проворчала себе под нос, жалко-де, крови сегодня не будет.
Мать Лютера заказала себе и мужу экспресс до Земли. Старик смог пережить потрясение, но начал нервно хихикать и слегка заикаться.
Маргарет пустила скупую слезу, но позже вспомнила, что не любит Лютера. Правда, сразу же, свежим новым взглядом оглядев доставшееся ей имущество, решила, что все-таки любит. Уже другой, совершенно другой, чистой и благодарной любовью. Ей было грустно лишь то, что она не знала, с кем теперь делить все эти богатства. Она покосилась на Мартина, но Мартин ее поползновений не одобрял. Он фыркнул, горячо обнял влюблено урчащего уборочного робота и тоже покинул дворец. Тогда Маргарет вспомнила про Дориана…
Дориан так и не понял, что произошло между императором и Кэти, но в его мозгу, перегруженном за последние несколько часов тяжелыми для восприятия событиями, улеглось одно: императрица больше не замужем.
Их взгляды встретились, и они внезапно почувствовали друг к другу необычайное влечение. И только Дориан собрался поцеловать возлюбленную, как зазвонил телефон. Глейд нервно сплюнул на пол и заказал такси до космодрома, а Маргарет, как следует обученная уже бывшей свекровью, обреченно взялась за тряпку.