Диггер - 5

Глава пятая

Под каменным сводом.

Станция встретила нас гулом голосов, плотным, вязким. Люди заполняли платформу плотнее, чем на предыдущей. Они сидели вдоль стен, лежали на полу, стояли кучками у колонн. Аварийное освещение горело неровно, мигая через каждые несколько секунд, отчего лица вокруг казались восковыми, трупными, подёрнутыми желтоватой рябью. Пахло потом, мочой, чем-то застоявшимся, как в больничной палате, где давно не открывали окна.

На платформе царило то особое оцепенение, которое наступает, когда паника выгорает дотла и оставляет после себя пустую серую золу равнодушия. Люди перестали кричать, перестали спорить, перестали задавать друг другу вопросы, на которые ни у кого не было ответов. Они просто сидели и ждали. Чего именно, никто уже не формулировал вслух.

Вдоль правой стены, под мозаичным панно с каким-то индустриальным мотивом, выстроились в ряд люди, укрытые чем попало. Пальто, куртки, картонные коробки, раздавленные и расправленные в плоские подстилки. Одна женщина накрылась рекламным баннером, сорванным с информационного стенда. Баннер рекламировал новую линию косметики, и с глянцевой поверхности улыбалось безупречное женское лицо с идеальной кожей и алыми губами. Под этим баннером скрючилась живая женщина с потрескавшимися губами и чёрными полукружиями под глазами, и контраст между ними вызывал физическую тошноту.

У ближайшей колонны сидел старик в клетчатом пиджаке и методично рвал газету на полоски. Одну за другой, аккуратно, по линейке, словно выполнял работу, от которой зависело нечто важное. Полоски он складывал рядом с собой, ровной стопкой. Когда газета закончилась, он взял стопку полосок и начал рвать их поперёк, на квадратики. Руки двигались механически, лицо оставалось неподвижным. Я понял, что он делает это уже давно, может быть, часы. Единственный способ не сойти с ума, занять руки чем-нибудь, пусть бессмысленным.

Рядом с ним, на расстеленной на полу мужской рубашке, лежали несколько предметов, выложенных с аптечной аккуратностью. Телефон с разбитым экраном, связка ключей, потёртый кожаный бумажник и фотография в рамке, маленькая, сантиметров десять на пятнадцать. Стекло треснуло наискось, но лица на снимке ещё различались. Семейный портрет. Двое взрослых и мальчик лет десяти, все улыбаются. Старик не смотрел на фотографию. Он рвал газету. Полоска за полоской. Квадратик за квадратиком.

Чуть дальше, ближе к центру платформы, группа мужчин разбирала завал из строительного мусора, который, видимо, обрушился откуда-то сверху, из потолочных конструкций. Куски штукатурки, обломки декоративных панелей, арматурные прутья, скрученные, как проволока. Мужчины работали молча, передавая обломки по цепочке и складывая в дальнем углу. Работа бессмысленная, потому что завал ничему не мешал, но они продолжали, потому что работа давала иллюзию контроля. Ту же иллюзию, которую старик в пиджаке получал, разрывая газету.

Жила вскарабкался на платформу первым и замер, оценивая обстановку. Потом протянул руку матери подростка, помогая ей подняться. Единственный раз за весь путь, когда он помог кому-то физически. Видимо, что-то в её измождённом лице заставило даже Лёху дрогнуть.

Мы расположились у дальней стены, ближе к техническому проходу, подальше от основной массы людей. Жила выбрал место с профессиональной точностью, спиной к стене, обзор на платформу, рядом выход в перегон, если придётся уходить быстро. Привычка, вбитая годами подземных вылазок. Или, может, просто инстинкт.

Я сел на холодный гранит, прислонился спиной к кафельной облицовке и стянул берцы. Пальцы замёрзли. Непослушные, распухшие, неуклюжие. Шнурки превратились в мокрые узлы. Пока я боролся с ними, то заметил, как Егор рядом делает то же самое, сдирает ботинки, стаскивает носки, выжимает. Вода текла грязными ручейками по гранитной плитке. Носки, когда-то серые, стали бурыми, неопределённого цвета.

Крот устроился чуть поодаль, деловито расшнуровывая свои берцы. Снял носки, отжал, расправил, разложил на полу рядом. Жила проделал ту же операцию молча, механическими, точными движениями, словно разбирал и собирал автомат, привычно, без лишних жестов. Его носки оказались в лучшем состоянии, чем у остальных. Плотные, треккинговые, с усиленной пяткой.

Ксения села рядом со мной, подтянув колени к груди. Посмотрела на мои ноги, на мокрые носки, на берцы, и, поколебавшись секунду, стянула свои кеды. Белые кеды, которые перестали быть белыми ещё в первом коллекторе. Теперь они выглядели так, словно их вываляли в болоте, прополоскали в канализации и высушили на помойке. Она стащила тонкие носочки, серые, с зелёным узором на щиколотке, выжала. Пальцы её ног оказались розовыми, сморщенными от воды, с побелевшей кожей на подушечках. На правой пятке проступало тёмно-красное пятно. Мозоль, набитая на первых же километрах.

— Больно? — спросил я, кивнув на её ступню.

— Терпимо, — ответила она привычным уже «терпимо», которое ничего не означало, кроме нежелания жаловаться.

Я достал из кармана бандану, чистую, сухую, упакованную в целлофан на случай пыли в туннелях. Протянул ей.

— Оберни пятку. Хоть какая-то прокладка.

Она взяла бандану, повертела в руках. Потом аккуратно оторвала полоску, обмотала пятку, заправила концы. Остаток протянула мне обратно.

— Оставь себе.

Я мотнул головой.

— Тебе этой полоски не хватит. Используй всё, а иначе…

— Спасибо, — произнесла она, и в её голосе что-то появилось.

Не просто вежливость, не просто благодарность, а нечто глубже, теплее, от чего мне захотелось одновременно и придвинуться ближе, и отодвинуться подальше.

— Не за что.

Крот достал из рюкзака полиэтиленовый пакет, развернул. Внутри оказались сухари, серые, твёрдые, похожие на куски засохшей глины. Он разломил один, попробовал, кивнул сам себе.

— Съедобные. Разбирайте.

Пакет пошёл по кругу. Каждый брал по одному сухарю, не больше. Я взял свой, откусил. Во рту стало сухо, так как сухарь впитывал слюну, как губка, и разжевать его удалось только через полминуты, когда зубы наконец продавили корку. Вкус, никакой. Просто солоноватая масса, заполняющая рот. Но желудок отозвался благодарным урчанием, и я вспомнил, что не ел уже довольно долго.

— Откуда? — спросил Егор, хрустя сухарём.

— Из запаса. Всегда беру, — ответил Крот. — На вылазку по двести грамм. Привычка.

— Полезная привычка, — заметила Таня.

— Жила научил. Он вообще параноик по части снаряжения. Всегда говорил, что под землёй надо быть готовым к тому, что не вернёшься вовремя.

Жила, слышавший разговор, не отреагировал. Сидел, прислонившись к стене, и жевал свой сухарь с выражением человека, который ест не ради удовольствия, а ради топлива. Как заливают бензин в бак, без эмоций, по необходимости.

Ксения грызла сухарь маленькими осторожными укусами, держа его обеими руками, как белка. Я поймал себя на том, что снова смотрю на неё, и отвернулся. Взглянул на свои руки. Грязные, с чёрными полукружиями под ногтями, с ссадиной на правой ладони, которую я не помнил, когда получил. В коллекторе, наверное. Или на шкуродёре. Или где-то ещё. Мелкие травмы накапливались незаметно, как усталость, и обнаруживались только на привалах, когда тело переставало двигаться и начинало жаловаться.

Егор сел рядом. Плечом к плечу, как сидели в детстве на диване перед телевизором. Только тогда мы смотрели мультики, а сейчас смотрели на станцию, заполненную людьми, которые ждали конца. Или начала. Или просто ждали.

— Как думаешь, — произнёс он тихо, — отец знает?

Я не сразу понял, о чём он. Потом дошло. Отец. Подводная лодка. Где-то в океане, на глубине, в своём собственном подземелье, только жидком.

— Если лодка на боевом дежурстве, они получили сигнал, — ответил я. — Наверняка получили. Они первые узнали.

— И что? Что он сейчас делает?

Я представил отца. Невысокий, плотный, с сильными руками и аккуратно подстриженными усами. В тесном отсеке, перед пультом, среди приборов и переключателей. Получает сигнал. Читает. Перечитывает. Понимает, что Москва, где остались его сыновья, его бывшая жена, его мать, его друзья, перестала существовать в прежнем виде.

— Не знаю, — ответил я. — Делает то, что должен. Он всегда делает то, что должен.

— А мама?

Мама. Двухкомнатная квартира, герань на подоконнике, кот Маркиз. Если ударная волна не дошла, если пожары не перекинулись, если ветер отнёс осадки в другую сторону. Слишком много «если».

— Не хочу гадать, — ответил я.

— Я тоже, — кивнул Егор. — Но не могу перестать.

Мы помолчали. Таня подошла, села рядом с Егором, взяла его за руку. Привычный жест, автоматический, как дыхание. Егор сжал её пальцы, не поворачивая головы.

— О родителях? — тихо спросила она.

— Угу.

Она ничего не добавила. Просто сидела, держала его руку и молчала. Иногда молчание говорит больше слов, и это был как раз такой случай.

Я натянул мокрые носки обратно, зашнуровал берцы. Ступни горели.

Мы сидели минут десять, приходя в себя, когда к нашей группе подошёл мужчина. Высокий, тощий, с вытянутым лицом и впалыми щеками. Русые волосы прилипли ко лбу, рубашка в клетку расстёгнута до середины груди, так что видны ключицы, острые, выпирающие. На ногах домашние тапки, войлочные, промокшие, растоптанные. Он переминался с ноги на ногу, разглядывая нас. Точнее, наше снаряжение. Фонари, рюкзаки, берцы, каски, подвешенные к лямкам.

— Вы откуда? — спросил он, обращаясь ко всем сразу.

Егор поднял голову, ответив неопределённо:

— С соседней станции. Идём на юго-запад.

— По туннелю?

— По туннелям. По коллекторам. Где получается.

Мужчина сглотнул. Кадык на тонкой шее дёрнулся вверх-вниз.

— А что там, на соседней?

— Люди. Много. Сидят, ждут.

— Чего ждут?

Егор помолчал, подбирая слова.

— Помощи. Спасателей. Кого-нибудь. Может, чудес.

— И что, придут?

Егор не ответил. А Жила, ковырявшийся в своём рюкзаке, перебиравший содержимое с сосредоточенностью хирурга, даже не поднял головы.

Мужчина потоптался, заложив руки в карманы мятых брюк. Посмотрел на Жилу, на Крота, снова на Егора.

— Я Анатолий, — представился он. — Толя, если проще. Мы тут с утра сидим. С жёнами с… то есть с женой и дочкой.

Он запнулся, поправился. Явно нервничал.

— Когда началось, мы спали. Грохот, дом трясётся, стёкла вылетели. Я схватил Лену, Дашку, и вниз. По лестнице, босиком. Во дворе люди бегут, крики. Кто-то крикнул: «В метро!» Мы побежали. Тут станция рядом, через два квартала. Двери открыты, люди внизу. Спустились, и вот…

Он замолчал, облизнув сухие губы.

— А что наверху, — продолжил он после паузы, — толком никто не знает. Сначала гудело, тряслось. Потом стихло. Кто-то говорил, ракеты, ядерная война. Кто-то, что просто взрыв, авария, газ рванул. Но какой газ, если весь горизонт…

Он оборвал фразу, провёл ладонью по лицу.

— Несколько человек поднимались по эскалатору. Один вернулся, сказал, что наверху всё горит. Дальше вестибюля не пошёл, побоялся. Остальные, которые ушли, не вернулись. Или вышли на поверхность, или…

— Или, — закончил за него Егор негромко.

— Да.

Анатолий снова потоптался. Посмотрел поверх наших голов, куда-то в темноту перегона, из которого мы вышли.

— Часа три назад группа людей собралась и ушла дальше по туннелю. Человек двадцать, может двадцать пять. Мужик один, бывший спасатель или пожарный, я не расслышал, повёл их. Говорил, что нужно двигаться на юг, подальше от центра. Мы не пошли, Дашка маленькая, семь лет, я боялся.

Он помолчал.

— Вы ведь тоже на юг?

— На юго-запад, — ответил Егор.

— А можно… — сглотнул Анатолий, и острый кадык снова дёрнулся. — Можно нам с вами? Мне, жене и Дашке?

Тишина. Егор посмотрел на Жилу. Жила продолжал копаться в рюкзаке, словно не слышал. Крот сидел, привалившись к стене, закрыв глаза.

Егор перевёл взгляд на меня. Я чуть пожал плечом. Мол, не мне решать.

Наконец Жила поднял голову. Посмотрел на Анатолия прямым, оценивающим взглядом, каким смотрят на снаряжение перед спуском, выдержит или нет.

— Дочке семь? — спросил он.

— Да.

— Идти будет тяжело. Очень. Коллекторы, подъёмы, вода. Узкие проходы. На руках её не пронесёшь, местами только на четвереньках. Она выдержит?

— Она… она крепкая девочка.

Жила смотрел ещё несколько секунд. Потом перевёл взгляд на Егора, на Крота. Крот открыл один глаз, посмотрел на Анатолия, закрыл обратно. Что-то промычал, то ли «да», то ли «ну».

Жила кивнул. Коротко, сухо.

— Ладно. Собирайтесь. Через час выходим. Обувь какая есть?

Анатолий посмотрел на свои тапки.

— Только это.

Жила поморщился, но ничего не сказал. Анатолий тогда кивнул, развернулся и зашагал к дальнему концу платформы, где, видимо, сидела его семья. Походка у него стала легче, торопливее, словно решение идти с нами уже само по себе придало ему энергии.

Я проводил его взглядом и повернулся к Егору.

— Семилетняя девочка, — произнёс я тихо.

— Знаю, — ответил брат, потирая переносицу. — Но не оставлять же их здесь.

— Замедлит нас.

— Замедлит. И что?

Я промолчал. Он прав. И что. Что я предлагаю, оставить ребёнка на станции, где неизвестно сколько продержится освещение, где вода закончится через день, где нет ни еды, ни медикаментов, ни связи? Я мотнул головой, прогоняя мысль.

А потом какое-то время обдумывал согласие Жилы, взять этих людей. Он не хотел нянькаться с ними, но возможно… Только возможно на это повлияла семья Лёхи. Да, я слышал, что он был женат и у него была маленькая дочка. Вот только где они сейчас? Он об этом даже не заикался.

Пока мы ждали, произошла сцена, которая врезалась в память и осталась там, как осколок стекла в ступне.

К Жиле подошёл ещё один мужчина. Среднего роста, коренастый, в грязном синем пуховике и вязаной шапке. Лицо обыкновенное, из тех, что видишь в метро каждый день и забываешь через секунду. Но глаза выдавали. Красные, воспалённые, с тем особенным блеском, который бывает у человека, который не спал долгое время и уже не вполне контролирует себя.

— Слышь, командир, — начал он, остановившись перед Жилой. — Тут такое дело.

Жила поднял на него глаза. Спокойно, без интереса.

— Я в тоннеле нашёл кое-что. Когда те первые уходили, ну, та группа, с усатым. Они бросили рюкзак. Тяжёлый.

— И?

— Там банки. Тушёнка, каша. Штук двадцать. И вода, три бутылки. Из магаза местного. Вон оттуда.

Жила посмотрел на него внимательнее.

— Где рюкзак?

— Спрятал. В нише, за второй колонной, если в тоннель войти. Никто не видел.

— Спрятал, — повторил Жила. — Один.

Мужчина замялся. Переступил с ноги на ногу, поправил шапку.

— Ну да. Тут же, если раздать, на всех не хватит. А у меня жена и двое детей. Малые совсем, три года и пять.

— И что ты хочешь от меня?

— Возьми нас с собой. Меня, жену, детей. А я тушёнку поделю. Половину нам, половину вашей группе. А? По-честному.

Жила молчал. Смотрел на мужчину тем своим взглядом, от которого собеседники обычно начинали нервничать. Не злым, не осуждающим. Пустым. Как смотрят на предмет, решая, нужен он или нет.

— Детям три и пять, — произнёс Жила.

— Да.

— По коллекторам не пройдут. Шкуродёры, вода, перепады. Невозможно.

— Я их понесу. На себе.

— Двоих? По шкуродёру?

Мужчина сглотнул. Понимание проступило на его лице, медленно, как проступает вода через ткань.

— А если… — запнулся он, — если не по коллекторам? Другой дорогой?

— Другой нет. Есть тоннели метро, но они частично затоплены и фон выше. Коллекторы безопаснее, но сложнее.

Мужчина стоял, и я видел, как внутри него что-то ломается. Не с треском, не с грохотом. Тихо, как ломается тонкая ветка под снегом. Он понимал, что Жила прав. И понимал, что его дети не пройдут. И понимал, что он не может оставить их.

— Тогда… — начал он и не закончил.

Жила встал. Подошёл к мужчине, положил руку ему на плечо. Жест, которого я от него не ожидал. Короткий, сухой.

— Забери консервы. Все, не половину, а все. Раздай людям на станции. Детям в первую очередь. Потом матерям. Потом остальным. И держись здесь, здесь глубоко, фон низкий. Через несколько дней фон на поверхности снизится, и можно будет попробовать подняться. Не геройствуй, не лезь наверх раньше времени. Жди.

— Чего ждать?

— Не знаю. Может, спасателей, может, чудес.

Мужчина смотрел на Жилу. Его губы шевелились, но слов не было.

— Спасибо, — выдавил он наконец.

— Не за что. Иди.

Мужчина повернулся и пошёл обратно, к своей семье, в глубь станции. Его спина в синем пуховике удалялась, и я подумал, что этот человек только что принял решение, которое стоило ему дороже всего, чем он владел. Решение остаться. Не ради себя, а ради тех, кого не мог взять с собой.

А вот почему Лёха одну семью согласился взять, а другую нет, я понятия не имел. Скорее всего причина сразу в двух детях. С одним легче. Оба родителя могут помогать друг другу, а с двумя детьми, которые и по возрасту меньше, так не получится.

Жила сел обратно. Лицо непроницаемое, как обычно. Но пальцы, сцепленные на коленях, побелели в суставах.

Крот, наблюдавший со стороны, негромко произнёс:

— Лёх.

— Чего.

— Ничего. Просто.

И замолчал. Но в этом «просто» уместилось больше, чем в любом слове.

Час ожидания я провёл, просто наблюдая. Станция выглядела как муравейник после наводнения. Все привычные структуры поведения рухнули, но люди пытались выстроить новые, на ощупь, интуитивно. В одном конце платформы мужчина средних лет, в очках и свитере, организовал что-то вроде импровизированного медпункта. Он раскладывал на куске ткани пластыри, бинты, йод, собранные у людей по карманам и сумочкам. Рядом сидела женщина с рассечённым лбом, и мужчина обрабатывал рану осторожными, неумелыми движениями.

В центре платформы собралась группа человек из десяти. Стояли кругом, говорили. Я различил обрывки:

«… эвакуация должна быть, они обязаны…»

«… какая эвакуация, Боря, куда? Ты видел, что наверху? ..»

«… не знаем мы, что наверху, слухи одни…»

«… Сергей поднимался, сказал, всё горит, всё…»

«… Сергей мог преувеличить, он и раньше…»

«… да какое преувеличить, ты тряску чувствовал? Это не газ рванул, это…»

Голоса наплывали друг на друга, перебивали, спорили. Никто никого не слушал. Каждый говорил в пустоту, выталкивая из себя страх словами, как выталкивают воду из лёгких.

У эскалатора, замершего, мёртвого, неподвижного, стоял мальчик лет двенадцати и смотрел вверх, туда, где ступени уходили во тьму. Просто стоял и смотрел. Никто к нему не подходил. Матери рядом не было.

На скамье сидела семейная пара, обнявшись, молча, не шевелясь. Женщина положила голову мужчине на плечо, а он прижался щекой к её макушке. Со стороны они казались скульптурой, высеченной из камня.

В Нескольких шагах от нас, молодая женщина кормила грудью младенца, отвернувшись к стене, прикрывшись шалью. Младенец причмокивал.

Я смотрел на неё, и внутри что-то переворачивалось, тяжелое и холодное. Ребёнок ел. Просто ел. Ему не было дела до гула станции, до мигающего света, до того, что над нашими головами, возможно, догорает город, в котором мы жили ещё вчера. Для него существовала только эта грудь, тепло матери и ритмичное причмокивание, отмеряющее время точнее любых часов.

В этом, признаться, было что-то пугающее и одновременно величественное. Жизнь, как вода, находила щель даже в бетоне, зажатая между смертью и радиацией. Она не спрашивала разрешения, не требовала безопасных условий. Она просто была.

Я поймал себя на мысли, что пытаюсь вспомнить свои вчерашние проблемы. Пары, которые нужно было сдать, код, который не компилировался, ссора с Аней из-за какой-то ерунды, которая сейчас казалась космической хренью. Всё это рассыпалось в прах, обесценилось за один вечер. Там, наверху, остались наши социальные маски, дипломы, кредитные истории, планы на отпуск. Здесь, под землёй, осталась только биология. Голод, холод, страх, потребность в тепле другого тела.

Что ждёт нас там, за люками? Что ждёт этого ребёнка? Умрёт он завтра, или вырастет в мире, где небо светится по ночам? Станет ли он кротом, научится ли различать съедобные грибы в тоннелях и читать карту вентиляции лучше, чем азбуку? Или мы выберемся, отстроим стены заново и будем делать вид, что кошмар был всего лишь сном, который приснился городу?

Люди вокруг меня изменились. Я видел это в их глазах. Исчезла суета, исчезло притворство. Осталась голая суть. Кто-то становился сильнее, как Жила, замыкаясь в себе как в крепости. Кто-то ломался, как тот тощий в очках, чьи лёгкие уже сдавали. Кто-то, как эта женщина, просто делал то, что должен, вопреки всему.

Мы стали другими. Старый мир умер, и мы были его призраками, бредущими через могильник цивилизации в надежде найти живой остров. Но пока этот ребёнок сосал молоко, пока сердце матери билось в ритме с его дыханием, я понимал, что мы ещё не мертвы. Мы просто ещё не родились заново. А между этими состояниями лежала тьма тоннелей, по которой нам предстояло идти.

Я отвёл взгляд, чувствуя, как к горлу подступает ком. Смотреть на это чудо посреди ада было больнее, чем смотреть на трупы, которых, наверное, на верху очень и очень много. Потому что трупы — это конец. А ребёнок — это начало.

Я также заметил, что на станции появились самодельные знаки. Кто-то маркером на стене написал: «ВОДА» и стрелку, указывающую к канистрам. Ниже другой рукой: «ВРАЧ?» с вопросительным знаком. И ещё ниже, крупно, красным: «НЕ ПОДНИМАТЬСЯ НАВЕРХ! !!»

Через сорок минут Анатолий вернулся с семьёй. Жена, Лена, невысокая, круглолицая, в спортивных штанах и мужской куртке, наброшенной поверх ночной рубашки. На ногах кроссовки, видимо, единственное, что успела натянуть полезное. Глаза красные, припухшие от слёз, но держалась прямо. Дочка Даша, мелкая, худенькая, с тёмными косичками, торчащими в разные стороны. В детских джинсах и розовой кофте с капюшоном, на ногах резиновые сапожки, ярко-жёлтые, с нарисованными божьими коровками. Единственная в нашей группе с подходящей обувью для подземелий, и это оказалась семилетняя девочка.

Даша прижималась к матери, держась за её руку обеими ладонями. Смотрела на нас круглыми тёмными глазами. Нет, не испуганными, а скорее настороженными. Как зверёк, оценивающий новую стаю.

Жила окинул семейство взглядом. Задержался на тапках Анатолия, на кроссовках Лены, на сапожках Даши. Ничего не сказал. Поднялся, подтянул рюкзак.

— Выдвигаемся.

Мы собрались. Наша колонна выросла. К одиннадцати прибавились трое. Жила впереди, за ним Анатолий с Леной и Дашей, потом мать с подростком, коренастый и тощий, военный, Егор с Таней, я, Ксения и Крот замыкающим.

Я оглянулся назад, на людей, на мать с младенцем. Та смотрела в нашу сторону, провожая взглядом. На секунду наши взоры встретились, после чего я поспешно отвернулся.

— Всем нельзя помочь, — проговорила Ксения, заметив, куда я смотрел.

— Знаю. Но от этого не легче.

Мы спрыгнули с платформы на пути. Анатолий неуклюже спустился в тапках, поскользнувшись на рельсе. Лена подала ему дочь, сама спрыгнула. Даша приземлилась на шпалу и тут же схватилась за материнскую руку.

Люди на платформе смотрели нам вслед. Несколько человек подошли к краю, провожая глазами. Кто-то крикнул:

— Удачи!

Кто-то:

— Дураки…

Мы вошли в туннель.

Путь по перегону казался бесконечным, который, сказать честно, мне даже и не запомнился, пока впереди не забрезжил мертвенный свет следующей платформы. Жила первым замедлил шаг, поднял руку, призывая к тишине, и мы замерли, вслушиваясь в тяжелую, липкую тишину, которую нарушал лишь отдаленный капающий звук. Когда мы поднялись на платформу, в нос ударил резкий, металлический запах свежей крови, смешанный с ароматом табака.

У подножия первой же колонны лежали двое, раскинув руки в нелепых, изломанных позах. Один был совсем молодым парнем в разорванной толстовке, чье горло представляло собой сплошное красное месиво, а второй, мужчина постарше, сжимал в кулаке обломок заточки, вошедший ему под ребра по самую рукоять. Гранит пола вокруг них пропитался темной жижей, которая еще не успела свернуться, а в паре метров валялся распотрошенный рюкзак, из которого веером рассыпались сухари, перемешанные с осколками битого стекла. Видимо, здесь происходила настоящая поножовщина за ресурсы, быстрая, яростная и беспощадная, не оставившая победителей.

— Господи, — прошептала Ксения.

Мы постарались обойти это место, но из тени за киосками вышли четверо. Это были крепкие ребята в спортивных куртках, чьи лица в свете наших фонарей казались серыми масками с глубокими провалами глаз. Один из них, приземистый, с короткой стрижкой и бегающим взглядом, преградил нам дорогу, поигрывая массивным складным ножом.

— Далеко собрались, экипированные? — спросил он, оглядывая наши рюкзаки с жадным интересом.

Жила остановился, опустил фонарь чуть ниже, чтобы не слепить их, и заговорил спокойным, даже немного скучающим тоном.

— Проходим мимо, парни. Нам на юго-запад, задерживаться не планируем.

— Планы меняются, — ответил приземистый, подходя ближе и бесцеремонно трогая лямку рюкзака Егора. — Сначала покажите, что несете. Нам тут нужнее. У нас люди голодают, а вы такие нарядные, будто на прогулку вышли. Снимай мешки, по-хорошему прошу.

Егор напрягся. Его пальцы вцепились в грудную стяжку, но голос прозвучал твердо.

— Мы не ищем проблем и делиться нам особо нечем, у нас самих женщины и ребенок, так что лучше просто разойтись.

Ребята начали наглеть, они обступили нас полукольцом, а приземистый уже потянул замок на сумке Егора, скалясь в недоброй усмешке. Я почувствовал, как внутри все сжалось, ожидая удара или крика, но тут неожиданным образом вмешался Крот.

Движения его были настолько быстрыми и отточенными, что я даже не успел осознать начало драки. Крот шагнул вперед, перехватил руку с ножом, коротким и резким ударом в челюсть опрокинул первого парня на спину, а затем, не прерывая движения, всадил локоть в солнечное сплетение второму. Третий попытался замахнуться, но Крот просто подсек его ногу и приложил головой о гранитный пол с глухим, тошнотворным стуком. Все это заняло от силы секунды три. Парни остались лежать на холодном камне. Кто-то хрипел, кто-то пытался отползти, а Крот просто вернулся на свое место, поправляя ремень, словно ничего не произошло. Я смотрел на него и не узнавал того тихого мужика, который еще час назад молча выжимал носки.

— Идем дальше, — бросил Жила, даже не обернувшись на поверженных, и мы поспешили скрыться в темноте следующего тоннеля.

— Ого! — тихо воскликнула Ксения, поглядывая на Крота с некой опаской.

— Да уж, — согласился я.

Мы прошли ещё метров триста, когда Жила резко остановился и поднял кулак. Сигнал «стой», который мы уже выучили без объяснений.

Все замерли. Тишина. Потом я услышал. Тонкий, еле различимый звук, похожий на потрескивание. Не ритмичный, не механический. Органический, живой, как будто что-то медленно расходилось по швам.

— Что? — одними губами спросил Егор.

Жила не ответил. Посветил фонарём на потолок.

Я поднял голову и увидел. Бетонный свод над нами пересекала трещина. Она шла от одной стены до другой, тонкая, как волос, но чёткая, как линия на чертеже. Из трещины сочилась вода, мутная, бурая, стекая по стене тонкими ручейками. И потрескивание шло оттуда, сверху, из глубины бетона, из того места, где арматура держала тонны земли и камня над нашими головами.

— Назад, — тихо скомандовал Жила. — Медленно. Без резких движений.

Мы попятились. Шаг, ещё шаг. Трещина осталась впереди, над пустым участком тоннеля. Потрескивание продолжалось, и к нему добавился новый звук, глухой, низкий, как стон нагруженной балки.

— Быстрее, — прибавил шаг Жила, не оглядываясь. — Но не бежать. Вибрация от бега может спровоцировать.

Мы шли быстро, почти на грани бега, и я чувствовал, как воздух за спиной сгущается, как растёт давление чего-то невидимого и неизбежного. Даша захныкала, Лена прижала её к себе, зажав ладонью рот. Анатолий семенил рядом. Его тапки шлёпали по бетону с мокрым звуком.

Мы отошли метров на пятьдесят, когда сзади раздался звук. Не взрыв, не грохот. Тяжёлый, вязкий обвал, словно великан уронил мешок с песком. Пыль ударила в спину, горячая, плотная. Сразу забила нос и рот. Я закашлялся, зажмурился, схватил Ксению за руку и потянул вперёд, не разбирая дороги.

Мы бежали. Все бежали, забыв приказ Жилы не бегать. Пыль клубилась вокруг, фонари тонули в ней, превращая свет в мутные жёлтые пятна. Гул за спиной стих, но пыль ещё висела в воздухе, оседая на одежду, на волосы, на лица.

Жила остановился через сто метров. Повернулся. Его лицо было серым от пыли, глаза, единственное чистое пятно, блестели в свете фонаря.

— Все целы?

Перекличка. Все. Четырнадцать голов. Никого не придавило, никого не засыпало.

— Ударная волна от взрыва повредила несущие конструкции, — произнёс Жила ровным голосом, словно читал лекцию. — Бетон выдержал первый удар, но потом начал расходиться. Трещина пошла по арматуре, нагрузка перераспределилась, и свод рухнул. Классика.

— Мы бы там были, — сказал коренастый.

— Были бы, если бы не остановились, — согласился Жила. — Поэтому смотрим вверх. Всегда. Трещины, подтёки, выкрошившийся бетон. Любой признак нестабильности, и мы останавливаемся. Запомнили?

Все кивнули. Лица изменились. Усталость никуда не делась, но к ней добавилось что-то новое, острая, вибрирующая настороженность. Тоннель, казавшийся безопасным, вдруг показал зубы.

— Обходим участок через параллельный коллектор, — продолжил Жила. — За мной.

Он свернул в технический проход, и мы потянулись следом. Ксения шла рядом со мной, не отпуская мою руку. Её пальцы сжимались с силой, от которой ныли мои суставы, но я не высвобождался. Пусть держится. Пусть.

Пыль ещё стояла в воздухе, когда мы углубились в обходной коллектор. Я обернулся в последний раз и увидел, как серое облако медленно оседает в том месте, где минуту назад был тоннель. Теперь там груда бетона и арматуры. Дорога назад закрылась.

***

Первый километр дался относительно легко. Туннель шёл прямо, рельсы ровные, шпалы сухие. Аварийное освещение работало, тусклое, но достаточное, чтобы различать дорогу. Жила держал темп ниже, чем раньше, оглядываясь на Дашу, которая семенила между родителями, крепко цепляясь за их руки.

Но уже на втором километре начались проблемы. В принципе, этого следовало и ожидать. Люди неподготовленные, с плохой обувью, а некоторые почти без неё.

Ксения спотыкалась. Раз, другой, третий. Бандана на пятке промокла и сбилась, мозоль натиралась заново. Каждый раз, когда её нога подворачивалась на неровности шпалы, она коротко выдыхала сквозь зубы, то ли от боли, то ли от злости на собственное тело, и продолжала идти. Я шёл рядом, готовый подхватить, и ловил себя на том, что считаю её шаги, как считают удары метронома. Ровный, ровный, сбой, ровный, ровный, сбой.

Тощий мужчина в треснувших очках, имени которого я так и не узнал, отставал всё сильнее. Его дыхание перешло в сиплый, надсадный хрип, словно лёгкие не справлялись с влажным подземным воздухом. На каждом привале он садился последним и вставал дольше всех, с кряхтением, хватаясь за стену. Коренастый мужик в спецовке, его брат, как выяснилось по обрывкам их разговора, шёл рядом, придерживая за локоть на трудных участках. Сам он тоже устал. Тяжёлая одышка, побагровевшее лицо, пот, стекавший по вискам. Но пока держался за счёт физической крепости.

Мать подростка хромала всё заметнее. Левая нога, та, что начала беспокоить ещё в коллекторе, волочилась, и она ставила её осторожно, боком, перекатываясь с внешней стороны стопы. Сын шёл рядом, подставив ей плечо, и его лицо, смуглое, мальчишеское, застыло в выражении сосредоточенной решимости, слишком взрослом для пятнадцати лет.

Военный шагал ровно. Единственный из гражданских, не считая нас, кто не сбавлял ритм. Ноги переставлял размеренно, экономно. Корпус прямой, дыхание ровное. Армейская выучка, впечатанная в мышечную память. Марш-броски, полная выкладка, пятьдесят километров за день. По сравнению с этим наш подземный поход казался, наверное, прогулкой. Хотя я подозревал, что и ему несладко. Просто он умел не показывать.

Даша. Маленькая Даша в жёлтых сапожках с божьими коровками. Она шла, перебирая короткими ногами по шпалам, как по клавишам рояля. Шаг-шаг-шаг, прыжок через щель, шаг-шаг-шаг. Молчала. Не плакала, не ныла, не просилась на руки. Держалась за мать и шла, глядя под ноги. Только один раз подняла голову и посмотрела на потолок туннеля, и по её лицу скользнуло выражение, которое я не смог прочитать. Удивление? Страх? Любопытство? Что видит семилетний ребёнок, когда потолок его мира стал бетонным сводом метро?

Жила остановился, поднял руку.

— Привал. Десять минут.

Все сели, а точнее, упали. Кто на шпалы, кто прямо на рельс, кто привалился к стене. Ксения опустилась рядом со мной, стянула правый кед. Пятка кровоточила, бандана насквозь бурая. Она размотала ткань, поморщилась. Кожа вокруг мозоли покраснела, вздулась.

— Нужен пластырь, — проговорил я.

— Откуда?

— Подожди.

Я подошёл к матери подростка. Она подняла на меня глаза, усталые, воспалённые.

— У вас не найдётся пластыря? — спросил я.

Она покачала головой.

«Идиотский вопрос. Нашёл к кому подходить».

— Егор, а у тебя? Есть же аптечка.

— Извини. Был. Я Тани отдал.

Я обошёл ещё нескольких. Коренастый развёл руками. Тощий порылся в карманах и достал мятую упаковку жевательной резинки. Не то.

— Жила, Крот…

Но в этот момент военный молча расстегнул карман на штанине, достал маленький перевязочный пакет, протянул мне.

— Спасибо.

— Не за что, — ответил он негромко, и это оказались вторые слова, которые я от него услышал за всё время.

Я вернулся к Ксении, вскрыл пакет, достал бинт и кусочек марли.

— Дай ногу.

Она протянула стопу. Я осторожно обтёр кожу вокруг мозоли, наложил марлю, обмотал бинтом. Старался не прикасаться к ране, но один раз задел, и она зашипела сквозь зубы.

— Прости.

— Ничего. Только быстрее.

Я закрепил повязку, заправил конец бинта. Получилось кривовато, но плотно.

— Сойдёт? — спросил я.

Она пошевелила пальцами ноги. Натянула мокрый кед поверх повязки, осторожно завязала шнурок.

— Сойдёт. Спасибо.

— Перестань благодарить.

— Не перестану.

Она посмотрела на меня, и уголок её губ чуть дрогнул. Не улыбка, лишь намёк на неё. Но я почувствовал, как что-то внутри откликнулось, непрошенно, неуместно, как аккорд, взятый не в том месте пьесы.

Я отвёл глаза.

«Чёрт. Краснею, как пацан какой-то».

Жила поднялся.

— Идём.

Мы снова встали в колонну и двинулись. Перегон закончился, мы прошли пустую станцию, тёмную, без людей, с погасшим аварийным освещением. Фонари рассекали черноту белыми лучами. Станция выглядела декорацией к фильму ужасов. Пустые скамьи, мёртвые информационные табло, рекламные плакаты на стенах, кричащие о распродажах, путёвках, новых моделях телефонов. Плакат фитнес-клуба с подтянутой девушкой в спортивном топе. Надпись: «Начни новую жизнь!» Жестокая ирония, брошенная в пустоту.

Даша остановилась перед плакатом и посмотрела на девушку в спортивном топе. Лена мягко потянула дочь за руку.

— Пойдём, солнышко.

— Мам, а когда мы домой?

Лена не ответила. Просто потянула сильнее, и Даша послушно зашагала дальше.

Мы прошли станцию и спустились в следующий перегон. Жила свернул в технический проход, и мы снова оказались в коллекторе. Потолок ниже, стены уже, запах гуще.

Через десять минут воздух изменился. Я почувствовал это раньше, чем понял, что именно не так. Запах, тонкий, сладковатый, как перезрелые фрукты, только резче, химичнее. Он царапал горло и оставлял привкус, от которого хотелось сплюнуть.

Жила остановился. Поднял руку.

— Чувствуете?

— Что за дрянь? — спросил Егор.

— Сероводород. Газовый карман. Где-то впереди прорвало канализацию или грунтовые воды вынесли органику. Концентрация пока слабая, но если усилится, можем нахвататься.

— Насколько опасно? — спросил один из братьев.

— При слабой концентрации вонь и тошнота. При средней головокружение, потеря координации. При высокой потеря сознания и смерть. Быстрая. Минуты.

Лена прижала ладонь к лицу Даши, закрывая нос и рот. Девочка замотала головой, пытаясь высвободиться.

— Не закрывай ей лицо, — приказал Жила. — Так хуже. Если концентрация станет опасной, мы почувствуем задолго до критической отметки. Сероводород воняет, пока не убивает. Проблема в том, что при высокой дозе рецепторы отключаются и запах пропадает. Тогда уже поздно.

— Весело, — выдавил тощий в очках.

— Ходу, — скомандовал Жила. — Дышим неглубоко, через ткань, если у кого есть, чем закрыть нос. Не останавливаемся.

Я достал остатки банданы, которые Ксения вернула мне раньше. Разорвал надвое. Одну полоску прижал к лицу, вторую протянул Ксении. Она взяла, прикрыла нос и рот. Егор снял с шеи шарф, намотал на лицо, как маску. Таня обернула нос рукавом куртки. Остальные импровизировали, кто чем мог.

Мы пошли быстро. Запах усилился, стал гуще, плотнее. Я чувствовал, как першит в горле, как слезятся глаза. Ксения рядом закашлялась, глухо, сквозь ткань. Даша захныкала, тоненько, как котёнок.

Жила шёл впереди, не замедляясь. Его шаг стал шире, руки качались в ритме ускоренного марша. Он не оборачивался. Не нужно было. Мы все понимали, что задерживаться нельзя, что каждая секунда в этом кармане увеличивает дозу, и что единственное спасение, это ноги. Идти. Быстрее. Ещё быстрее.

Через четыре минуты, которые показались мне получасом, запах начал ослабевать. Через шесть почти пропал. Через восемь исчез, и в коллекторе снова пахло обычной подземной сыростью и бетонной пылью.

Жила остановился, повернулся к нам.

— Прошли. Все нормально?

Перекличка. Все на ногах. Тощий бледен, его покачивает, но стоит. Мать подростка тяжело дышит, опираясь на сына. Даша прячет лицо в куртке матери.

— Нормально, — подтвердил Крот сзади.

— Тогда идём. Впереди должно быть чисто.

Мы двинулись. Я убрал ткань от лица, вдохнул полной грудью. Воздух, прохладный, влажный, с привкусом железа, показался мне самым вкусным, что я пробовал в жизни. Лучше любого завтрака, любого кофе, любого блюда в любом ресторане. Просто воздух. Без яда.

Через двадцать минут пути коллектор раздвоился. Жила остановился, посветил в оба прохода. Левый уходил вниз. Оттуда тянуло сыростью и звуком капающей воды. Правый шёл горизонтально, сухой, с ровным бетонным полом.

— Направо, — сказал Жила.

Мы повернули направо. Ещё через десять минут проход расширился, и в луче фонаря мелькнуло что-то, от чего я замедлил шаг.

— Что там? — шепнула мне Ксения.

— Тело.

Мужчина лежал на полу коллектора, на боку, лицом к стене, подтянув колени к груди. Одет в тёмную куртку и джинсы, на ногах размокшие ботинки. Рядом рюкзак, раскрытый, с вывалившимися вещами. Фонарик, бутылка воды, пачка сигарет, зажигалка.

Жила подошёл первым. Присел на корточки, посветил. Обернулся.

— Мёртвый. Относительно недавно, тело ещё не окоченело до конца.

— Что с ним? — спросил Егор.

— Не видно. Крови нет. Ран нет. Может, сердце. Или надышался чем-то. Тут бывает, газовые карманы, метан, сероводород. Если не знаешь, где пройти, можно нарваться.

Лена прижала Дашу к себе, закрыв ей глаза ладонью.

— Не смотри, солнышко.

Даша не сопротивлялась. Прижалась к матери и замерла.

Мы обошли тело, прижимаясь к противоположной стене. Я старался не смотреть, но взгляд цеплялся за детали. Грязные подошвы ботинок, кисть руки, расслабленную, с полусогнутыми пальцами, клочок волос на затылке, тёмных, коротких. Обычный мужчина. Лет тридцать пять, может сорок. Пришёл сюда, в коллектор, зачем-то. Спасаясь? Ища путь? Или просто заблудился в подземном лабиринте, свернул не туда, и бетонные стены сомкнулись вокруг него, отрезав от мира?

Я не знал. И знать не хотел.

Ксения прошла мимо тела, глядя прямо перед собой. Лицо побледнело сильнее, чем обычно, губы сжались в тонкую линию. Я заметил, как её рука на мгновение потянулась к моей, но остановилась на полпути и опустилась.

Мы ушли. Тело осталось позади, в темноте. Правда, позади идущий Крот собрал всё необходимое из рюкзака, перегрузив себе. Правильно. Лишним не будет.

Я мотнул головой. Хватит.

***

Жила привёл нас в старый дренажный коллектор, построенный, судя по кладке, ещё до войны, до прошлой, Великой Отечественной. Кирпич красный, потемневший от времени, с белёсыми разводами солевых отложений. Свод арочный, красивый в своей инженерной точности. Каждый кирпич подогнан к соседнему, как в кафедральном соборе.

— Сталинский дренаж, — прокомментировал Жила, ведя лучом фонаря по стене. — Довоенная постройка. Качество видите? Восемьдесят лет стоит и хоть бы хны. Нынешние коллекторы сыплются через двадцать.

Крот хмыкнул.

— Лёх, ты бы ещё экскурсию провёл. С билетами.

— Могу и с билетами, — отозвался Жила без улыбки.

Под ногами хрустело. Я посмотрел вниз. Осколки старого кафеля, когда-то покрывавшего пол. Белые и голубые фрагменты, как кусочки мозаики, рассыпанные по бетонному основанию. Когда наступали на них, то всё это отзывалось тонким хрустом, словно идёшь по битому фарфору.

Через полкилометра в стене обнаружилась ниша, вроде небольшой камеры, квадрат три на три метра, с остатками деревянных полок вдоль стен. На одной из полок лежал ржавый металлический ящик с откинутой крышкой. Внутри пусто, если не считать остатков промасленной ткани и двух гильз, позеленевших от времени.

Жила посветил в ящик, и приподнял бровь.

— Военное наследство. Здесь, видимо, хранили что-то. Оружие, боеприпасы. Давно растащили.

Егор поднял одну из гильз, повертел в пальцах.

— Калибр семь шестьдесят два. Мосинка или ТТ.

— Мосинка, — определил Жила, мельком глянув.

Егор положил гильзу обратно. Мы пошли дальше.

Коллектор петлял, спускался, снова поднимался. На одном из поворотов, в углу, где стык двух стен образовывал маленький закуток, я заметил надпись. Чёрной краской, аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Курбатов И. С. , 1943 г. Мы здесь были. Помните нас.«Буквы сохранились удивительно чётко, словно написанные вчера. Восемьдесят лет под землёй, в сухости и темноте, без солнечного света, разрушающего пигмент.

Я остановился на секунду, прочитал надпись. Курбатов И. С. Кто ты? Солдат? Рабочий? Инженер, строивший этот коллектор? Что стало с тобой после сорок третьего? Дожил ли до победы? И если дожил, мог ли представить, что через восемьдесят лет другие люди будут идти по твоему коллектору, спасаясь от другой войны, от которой не будет победы?

Ксения тоже остановилась, прочитала. Посмотрела на меня. Ничего не сказала. Мы пошли дальше.

Чем дальше мы углублялись в старые коллекторы, тем больше казалось, что мы проваливаемся в какую-то иную реальность, где время остановилось и начало гнить. В одном из тупиковых ответвлений фонарь Жилы выхватил из темноты странное скопление белых объектов, которые при ближайшем рассмотрении оказались грудой костей. Это не были древние захоронения, на некоторых фрагментах еще сохранились остатки истлевшей современной одежды, а рядом лежал детский кроссовок, маленький, синий, покрытый толстым слоем пыли. Мы не стали гадать, как они здесь оказались и почему их никто не нашел раньше. Просто прибавили шагу, стараясь не слушать, как под нашими подошвами хрустит не только бетонная крошка.

На стенах следующего прохода мы увидели сотни, если не тысячи отпечатков ладоней, сделанных чем-то черным, похожим на мазут или краску. Руки были повсюду, они тянулись от самого пола до потолка, наслаиваясь друг на друга, создавая жуткую иллюзию того, что стены пытаются схватить нас. Никаких надписей, только этот немой, графический крик о помощи или попытка оставить след в месте, которое пожирает память. Жила шел вперед, не оборачиваясь, но я заметил, как он крепче сжал рукоять своего фонаря, стараясь не задевать эти стены плечами.

А через километр нашли ещё одну находку. В нише, прикрытой ржавой решёткой, лежали три стеклянные бутылки, тёмно-зелёные, с выпуклым рельефом на стекле. Пустые, без этикеток. Рядом окурок, настолько древний, что превратился в бурую трубочку, потерявшую всякую форму. Кто-то сидел здесь, пил, курил. Пятьдесят лет назад, шестьдесят, семьдесят?

— Диггеры, да? — спросил военный, кивнув на бутылки.

— Вряд ли, — ответил Жила. — Диггерское движение в Москве началось позже. Скорее всего, рабочие. Или обходчики. Раньше эти коллекторы регулярно проверяли, ходили, осматривали. Потом забросили.

Мы проходили через стыки коллекторов, через переходные камеры, где трубы разного диаметра сходились, как ветви дерева, образуя хитросплетение металла и бетона. В одной из таких камер на стене висела старая схема, выполненная на жести, с выдавленными буквами и линиями. Коррозия съела половину, но кое-что читалось. Названия улиц, номера шахт, стрелки направлений. Жила задержался перед схемой, сверяя свой маршрут.

— Правильно идём, товарищи, — заключил он. — Ещё три километра до пересечения с серой веткой.

Три километра. Цифра, которая утром показалась бы ничтожной, сейчас давила свинцовым грузом. Одно дело двигаться на поверхности, а совсем другое под землёй.

Привал. Жила объявил двадцать минут, и я подумал, что он проявляет неожиданное великодушие, пока не заметил, что и сам он сел тяжелее обычного, и фляга в его руке задрожала, когда он подносил её к губам. Даже железный Жила уставал. Просто умел это скрывать лучше остальных.

На привале мы с Ксенией сидели рядом, привалившись спинами к кирпичной стене. Стена отдавала холодом, но после долгого перехода этот холод казался почти приятным, успокаивающим, как прикосновение ледяного компресса к горящему лбу.

— Чем ты занимаешься? — спросила Ксения. — Ну, в обычной жизни. В той жизни.

«В той жизни.» Формулировка, от которой что-то сжалось внутри.

— Учусь, — ответил я. — Второй курс. Информатика.

— Программист?

— Вроде того. Пока больше теория, чем практика. А ты?

— Тоже учусь. Лингвистика, третий курс. Языки. Английский, французский, немного японский.

— Японский?

— Аниме в детстве, — чуть улыбнулась она. — Затянуло. Начала смотреть с субтитрами, потом захотелось без.

Повисла пауза. Обычный, нормальный разговор двух студентов, какой мог бы состояться в кафе, на лавочке в парке, на вечеринке. Только контекст превращал эту нормальность в нечто болезненно-хрупкое, как стеклянная ёлочная игрушка в руках ребёнка.

— А ещё? — спросил я. — Кроме учёбы?

Она помедлила. Я видел, как она решала, говорить или нет. Губы чуть сжались, разжались.

— Подрабатываю. В клубе. «Чёрная пантера».

Я знал. Стриптиз-клуб на Тверской, или рядом с Тверской, точно не помнил. Место с репутацией, которая не нуждалась в комментариях.

— Ясно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Ясно, — повторила она, и в этом повторении уловился вызов, лёгкий, как тень.

Она ждала реакции. Осуждения, любопытства, сальной ухмылки. Я не дал ни того, ни другого, ни третьего.

— Языки пригождаются? — спросил я вместо этого.

Она моргнула. Видимо, не ожидала такого поворота.

— Иногда. Иностранцев много. Проще общаться.

— Японский тоже?

Уголок губ дрогнул.

— Японский пока нет. Японцы в такие места редко ходят. Стесняются. По крайней мере, у нас в стране.

Я кивнул и замолчал. Не стал уточнять, кем именно она работала. Официанткой, барменом, танцовщицей. Не моё дело. И, если честно, в подземном коллекторе после ядерного удара по Москве категории «приличной» и «неприличной» работы потеряли всякий смысл, как потеряли смысл кредиты, ипотеки, экзамены и пятничные алкопланы.

— Спасибо, — тихо произнесла она.

— За что?

— За то, что не спросил.

Я пожал плечами.

— Не за что, — и мы оба замолчали, но тишина между нами стала другой, мягче, ближе, как одеяло, которым укрываются двое.

Я поймал себя на этой мысли и мысленно выругался. Одеяло. Двое. Чёрт. Аня.

Рядом с нами Крот тихо разговаривал с военным. Я невольно подслушал обрывки. Не из любопытства, а потому что в тоннеле все звуки принадлежат всем.

— Ты кадровый? — спрашивал Крот.

— Срочник. Дембель через два месяца. Был через два месяца.

— Часть где?

— Подмосковье. Я в увольнении был. В Москву приехал, к другу. Вечером зашли в бар, потом это всё. Друг наверху остался. Не успел.

Голос военного не дрогнул. Он произнёс «не успел» с той же интонацией, с какой говорят «не пришёл» или «не позвонил». Обыденно. Как будто речь о мелкой бытовой неприятности, а не о гибели человека. Но за этой обыденностью, я чувствовал, стояла стена, толстая, крепкая, построенная за считанные часы из армейской дисциплины и инстинкта выживания. Стена, за которой пряталось всё, что он не мог себе позволить чувствовать. Пока. Может быть, потом, когда мы выберемся, когда будет безопасно, стена треснет, и всё хлынет наружу. Но не сейчас.

— Бывает, — кивнул Крот.

— Бывает, — согласился военный.

И они замолчали, каждый в своём молчании, разделённом и одновременно общем, как этот тоннель, по которому мы шли.

— У тебя есть кто-то там, наверху? — спросил я Ксению, понизив голос до шепота, чтобы наш разговор не разлетелся эхом по трубе.

Она покачала головой, глядя на свои сцепленные пальцы.

— Родители в другом городе, далеко. Я звонила им вечером. Мама говорила про рассаду на подоконнике, про то, что папа опять чинит кран на кухне. Обычные вещи, понимаешь. А потом просто…

Я хотел что-то ответить, подобрать слова утешения, но они казались пылью по сравнению с ее потерей. Вместо этого я просто осторожно коснулся ее плеча, чувствуя, как она едва заметно расслабляется под моей рукой.

Она помолчала, потом вдруг спросила, и вопрос застал меня врасплох:

— А ты боишься?

Я хотел ответить «нет» и соврать. Или ответить «да» и показаться слабым. Вместо этого подумал секунду и сказал правду.

— Боюсь. Постоянно. С того момента, как услышал первый удар. Просто научился ходить, когда страшно.

— Как?

— Не знаю. Наверное, просто иду. Шаг за шагом. Если думать о том, что будет через час, через день, через неделю, то ноги отказывают. А если думать только о следующем шаге, то получается.

Она кивнула, медленно, словно примеряла эту мысль на себя.

— Следующий шаг, — повторила она. — Звучит просто.

— На словах всё звучит просто. На деле стопы кровоточат, и хочется лечь на пол и никуда не двигаться.

— Но ты не ложишься.

— Пока нет.

— Почему?

Я задумался. Почему? Не из храбрости, точно нет. Не из долга. Не из принципа. Может быть, из упрямства. Того самого, тупого, животного упрямства, которое заставляет подранка ползти в нору, хотя лапы уже не держат. Или может быть, из-за людей рядом. Из-за Егора, который не сдавался. Из-за Жилы, который шёл впереди. Из-за неё, которая сидела рядом и смотрела на меня голубыми глазами в свете фонаря.

— Не знаю, — ответил я честно. — Может, потому что рядом есть те, ради кого стоит идти.

Она посмотрела на меня. Долго, несколько секунд, которые растянулись в минуту. Потом опустила глаза.

— Спасибо, — произнесла она тихо.

— За что?

— За честность.

Мы помолчали. Где-то над нами прогрохотал далёкий раскат, то ли гром, то ли отголосок чего-то другого, и потолок коллектора ответил мелкой вибрацией, от которой по стенам побежала рябь пыли. Мы оба подняли головы, посмотрели вверх. Потолок выдержал. Пыль осела. Жизнь продолжалась.

Рядом Егор пытался накормить Таню остатками шоколадного батончика. Она отказывалась, мотала головой, пытаясь отдать его Даше, но маленькая девочка уже спала, положив голову на колени матери. Лена тихо напевала какую-то колыбельную без слов, просто монотонный мотив, который странно диссонировал с гулом вентиляции и далеким рокотом, время от времени доносившимся сверху. Этот звук напоминал нам, что мир над нашими головами продолжает рушиться, сгорать и перемалываться в труху, пока мы здесь, в кишках города, пытаемся выгрызть еще один час существования.

Жила поднялся. Его коленные суставы громко хрустнули в тишине. Он посмотрел на часы, потом на нас, и в его взгляде не было сочувствия, а лишь только холодный расчет проводника, который обязан довести груз.

— Всё, хватит рассиживаться. Двигаем.

Мы начали медленно вставать, преодолевая сопротивление затекших мышц. Каждый подъем был маленькой победой над гравитацией и собственным страхом. Я подал руку Ксении, помогая ей подняться, и на мгновение задержал ее ладонь в своей. Она ответила коротким, крепким сжатием, прежде чем отпустить и шагнуть вслед за Жилой в зияющий зев следующего туннеля, где нас ждала неизвестность, пахнущая ржавчиной и застоявшейся водой.

***

Следующий участок пути оказался самым тяжёлым. Коллектор сузился до метра с небольшим в ширину и полутора в высоту. Приходилось идти согнувшись, почти в три погибели, а местами на четвереньках. Рюкзаки тащили за собой, как волокуши. Анатолий, в своих тапках, скользил на каждом шагу, ругался сквозь зубы. Лена ползла, придерживая Дашу перед собой. Девочка, к моему изумлению, ползла ловко и быстро, как ящерица. Её маленькое тело легко протискивалось через узости, недоступные взрослым.

Мать подростка ползла молча, стиснув зубы. Левая нога, та, что хромала, подворачивалась при каждом движении. Её сын полз рядом, касаясь плеча, словно удерживая.

Тощий в очках остановился посреди шкуродёра и замер. Я слышал его дыхание, частое, сдавленное, свистящее. Паника. Он начинал паниковать.

— Эй, — позвал Крот из хвоста. — Дыши. Ровно. Вдох через нос, выдох через рот. Давай. Вдох.

Тощий сглотнул. Вдохнул. Выдохнул. Ещё раз. Дыхание замедлилось.

— Вот так. Теперь ползи. Медленно, спокойно. Ещё два метра, и откроется.

Тощий пополз. Его коленки скребли по бетону, очки болтались на шее, куда он их повесил. Через минуту он выбрался и упал на пол уже в более широком участке, хватая ртом воздух, как рыба на берегу.

Коренастый выбрался следом, тяжело дыша.

— Всё, братан? — спросил он тощего.

— Всё, — просипел тот.

Ксения ползла за мной. Я слышал, как шуршит ткань куртки по бетону, как её колени скребут по полу, как она дышит, ровно, размеренно, заставляя себя не поддаваться панике. Один раз она тихо охнула.

— Что?

— Ногой зацепилась. Нормально. Иду.

За мной из шкуродёра выполз военный. Он протиснулся молча, экономными движениями, как будто ползал по таким местам каждый день. Отряхнул колени, проверил карманы, убедился, что ничего не потерял. Потом обернулся и подал руку коренастому, который застрял на выходе, упёршись плечом в выступ трубы.

— Тяни, — прохрипел коренастый.

Военный потянул. Ткань куртки затрещала, коренастый выдернулся из узости, как пробка из бутылки, и плюхнулся на пол. Его брат, тощий, лежал рядом, хватая ртом воздух. Лицо синюшное, очки запотели.

— Ненавижу, — просипел тощий, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ненавижу всё это. Тоннели, трубы, бетон. Ненавижу.

— Бетон тебя тоже не очень любит, — пробурчал его брат, растирая ушибленное плечо.

— Это не смешно.

— Я не шучу.

Они посмотрели друг на друга. Тощий снял очки, протёр рукавом, надел обратно. Коренастый протянул ему руку. Тощий взялся и поднялся, покачиваясь. Они стояли лицом к лицу, два разных тела с одной фамилией, один широкий и приземистый, другой длинный и худой, и между ними проходил ток, невидимый, но ощутимый. Братская связь, которая не нуждалась в словах.

За ними из шкуродёра выбралась мать подростка. Она ползла на одной здоровой ноге, подтаскивая левую за собой, и когда наконец выбралась, легла на бок и несколько секунд просто лежала, закрыв глаза. Её сын выполз следом, подсел к ней, положил руку на спину.

— Мам, ты как?

— Нормально, — ответила она привычным «нормально», которое у всех нас давно перестало означать что-либо. — Просто полежу минуту.

Она полежала минуту. Потом встала, опираясь на сына. Лицо белое, как штукатурка, губы бескровные. Но встала. И пошла.

Когда мы выбрались из шкуродёра. Коллектор расширился, потолок поднялся, и я выпрямился, чувствуя, как хрустит каждый позвонок.

Жила проверил дозиметр.

— Ноль-один. Стабильно. Хорошо.

Мы шли. Час за часом, километр за километром. Привалы каждые сорок минут, потом каждые тридцать, потом каждые двадцать. Люди выматывались. Ксения спотыкалась чаще. Тощий в очках дышал всё тяжелее. Мать подростка хромала уже на обе ноги, и сын по сути вёл её, обхватив за талию. Анатолий в тапках стёр подошвы до крови, я видел бурые отпечатки на бетоне там, где он проходил. Лена несла Дашу на руках на отдельных участках, когда девочка совсем выбивалась из сил, а потом опускала, потому что сама уже не могла.

Егор помогал. Он разрывался между Таней, матерью подростка и Леной с Дашей. Подставлял плечо, нёс рюкзаки, поддерживал на трудных участках. Я видел, как он устал. Лицо серое, землистое, губы обветрены, тёмные круги под глазами. Но он продолжал, потому что по-другому не умел. Или не хотел.

Военный также помогал, без лишних слов. Подхватывал Дашу, когда Лена уже не могла нести, сажал себе на плечи, и девочка ехала верхом, вцепившись ему в волосы маленькими ладонями. Он нёс её легко, словно она ничего не весила.

Жила не помогал никому. Он вёл. Останавливался на привалах, поворачивался, окидывал колонну взглядом. Ждал. Нетерпеливо, скулы сводило, пальцы постукивали по бедру. Но не торопил, не подгонял, не ругался. Просто ждал, пока последний подтянется, и двигался дальше.

Где-то на очередном стыке коллекторов мы нашли ещё одну находку. Жила остановился, посветил вниз. На полу лежала каска. Строительная, оранжевая, с трещиной поперёк. Рядом обрывок верёвки, карабин и пустая пластиковая бутылка из-под воды. Кто-то здесь побывал, и недавно, судя по состоянию вещей. Диггер? Рабочий? Спасающийся?

Жила поднял каску, повертел, положил обратно. Карабин взял, проверил механизм, сунул в карман. Расточительность в такие времена непозволительна.

Ещё через полчаса мы вышли к вертикальной шахте. Круглая, бетонная, с металлическими скобами, вбитыми в стену, уходящими вверх, в темноту. Сверху тянуло сквозняком, слабым, но ощутимым. Воздух другой, холоднее, суше.

— Вентиляционная, — определил Жила. — Не наша. Идём мимо.

Мы прошли мимо шахты. Даша запрокинула голову, глядя вверх, в чёрный колодец.

— Там небо? — спросила она.

Лена прижала дочь к себе.

— Нет, солнышко. Пока нет.

На одном из привалов, когда все расселись у стен и молча жевали то, что удалось найти, сухари из рюкзака Жилы, глоток воды из фляги, я наблюдал за нашей группой.

Мы изменились. Все. За эти часы подземного марша с людей слетела городская оболочка, та незримая плёнка привычек, манер, социальных масок, которая делает нас «офисными работниками», «студентами», «менеджерами», «мамочками с детьми». Остались тела, усталые и грязные, и лица, на которых проступило что-то первобытное, звериное, не в плохом смысле, а в изначальном. Воля к движению, к жизни, к следующему шагу.

Я видел это в мелочах. В том, как Анатолий, ещё несколько часов назад переминавшийся с ноги на ногу, теперь молча передавал флягу другим, прежде чем отпить самому. В том, как тощий в очках, несмотря на хрипящие лёгкие, нёс рюкзак матери подростка, который та уже не могла тащить. В том, как коренастый, здоровый мужик с руками грузчика, осторожно, почти нежно подсаживал Дашу через высокий порог, придерживая маленькую спину широкой ладонью.

Я тоже изменился, хотя не мог точно определить, в чём именно. Может быть, в том, что перестал думать. Не совсем, конечно, мозг продолжал работать, считать шаги, отмечать трещины на потолке, следить за дыханием Ксении рядом. Но та часть мозга, которая обычно занималась самоанализом, рефлексией, бесконечным пережёвыванием мыслей о прошлом и будущем, эта часть замолчала. Остался только настоящий момент. Следующий шаг. Следующий метр. Следующий вдох. Простота, которая граничила с пустотой и которая, как ни странно, приносила облегчение.

Егор, кажется, переживал то же самое. Мы не обсуждали это, у нас не было слов для такого разговора, и кроме того, произносить вслух означало бы разрушить. Но я замечал, как он смотрит. На Таню, на меня, на людей вокруг. Его взгляд стал проще и одновременно глубже, как будто с глаз сняли фильтр, который раньше смягчал и размывал картинку, делая её приемлемой для цивилизованного восприятия. Теперь фильтра не было, и он видел всё как есть. Грязь, боль, страх, усталость. И красоту, которая проступала сквозь всё это, необъяснимая, неуместная, но живая.

Анатолий шёл, стиснув зубы, оставляя кровавые следы на бетоне, и не жаловался. Лена, казавшаяся мягкой и домашней, несла дочь с упрямством вьючного животного, не позволяя себе даже стона. Тощий в очках, чуть не запаниковавший в шкуродёре, продолжал ползти, идти, переставлять ноги, хотя его лёгкие хрипели, как раздувальные мехи.

Да, определённо, люди оказались прочнее, чем выглядели. Или, может, мир до этого дня просто не давал им повода узнать собственную прочность.

Ксения. Она шла рядом, и с каждым часом дистанция между нами сокращалась. Не физическая, физически мы и так шли плечом к плечу. Другая. Та, что измеряется не метрами, а взглядами, полусловами, случайными прикосновениями, за которые потом стыдно и которых потом не хватает.

Когда мы перебирались через особенно узкий участок, где пришлось протискиваться боком между двумя трубами, раньше горячими, обмотанными лохмотьями теплоизоляции, наши руки столкнулись в темноте. Она не отдёрнула. Я не отдёрнул. Мы так и прошли эти несколько метров, рука к руке, и разъединились только когда проход расширился. И ни один из нас не прокомментировал.

Я мысленно пообещал себе отстраниться. Держать дистанцию. Помогать, потому что помогать необходимо, но не более. Обещание звучало правильно и выполнялось скверно.

***

Коллектор закончился. Мы вышли через очередной гермозатвор, который Жила открыл с привычной сноровкой, в туннель метро. Серая ветка, глубокая заложения, широкий перегон с рельсами, уходящими в обе стороны. Аварийное освещение здесь горело ярче, ровнее. Генератор работал стабильно, и это простое обстоятельство, ровный электрический свет, подействовало на людей как лекарство. Плечи расправились, шаги стали увереннее. Даша подняла голову и посмотрела на лампы с таким выражением, словно увидела звёзды.

— Серая ветка, — подтвердил Жила, сверившись с какими-то ему одному известными ориентирами. — Нам на юго-запад. Четыре станции.

— Четыре, — повторил Егор.

— Четыре. Километров восемь, может чуть больше. Но здесь идти легче. Ровный пол, прямой путь.

— Сколько по времени?

Жила посмотрел на нашу колонну. На хромающую мать подростка, на Анатолия в окровавленных тапках, на тощего с хрипящими лёгкими, на Дашу, которая стояла, покачиваясь от усталости.

— Часа три. Может четыре. С остановками.

Четыре часа. Ещё четыре часа. Я примерно прикинул время. Мы шли с вечера, с перерывами на привалы. Общее время в пути складывалось в цифру, от которой голова кружилась.

Мы двинулись по рельсам. Серая ветка оказалась иной. Не то чтобы легче, но предсказуемее. Прямые перегоны, ровные шпалы, стабильный свет. После извилистых коллекторов с их шкуродёрами, газовыми карманами и мертвецами на полу туннель метро казался просто бульваром.

Первую станцию прошли транзитом. Людей на ней почти не оказалось. Несколько человек, сидящих в дальнем конце платформы, подняли головы, посмотрели на нас, но не окликнули. Видимо, привыкли к проходящим. Или уже не хватало сил на общение.

Вторую станцию тоже миновали без остановки. Здесь народу побольше, может человек пятьдесят. Мужчина в форме сотрудника метро стоял на платформе, сложив руки на груди, и смотрел на нас с выражением, которое я не смог понять. Усталость? Безразличие? Облегчение от того, что мы проходим мимо и не добавляемся к его проблемам?

На третьей станции Жила объявил привал. Здесь оказалось совсем пусто, ни души, погашенное освещение, тишина. Мы расположились на платформе, наконец-то на ровной, гладкой поверхности, не на шпалах и не на бетонном полу коллектора.

Даша уснула. Мгновенно, как выключили. Свернулась калачиком на коленях у матери, сунув большой палец в рот, и отключилась. Жёлтые сапожки с божьими коровками торчали из-под её подогнутых ног.

Мать подростка сняла обувь. Левая стопа распухла, щиколотка вдвое толще нормальной, кожа багрово-синяя.

— Растяжение, — определил военный, присев рядом. — Или надрыв связок. Нужен холод и фиксация. Холода тут хватает, фиксации нет.

Он снял с себя поясной ремень, аккуратно, но плотно перетянул щиколотку. Женщина зашипела от боли, но не отдёрнула ногу.

— Спасибо, — выдохнула она.

Военный кивнул. Сел рядом, привалившись к колонне. Впервые за весь путь его лицо выглядело по-настоящему усталым. Запавшие глаза, серые тени под скулами.

— Как тебя зовут? — спросил я его.

— Дима, — ответил он.

— Антон. Спасибо, что помогаешь.

Он пожал плечом.

— Служба.

Я усмехнулся. Служба. Он уже не на службе. Он такой же беглец, как все мы. Но привычка помогать, видимо, не снимается вместе с формой.

— А ты, — спросил Дима, помедлив, — зачем полез в тоннели? До войны, я имею в виду. Зачем люди лезут под землю, когда наверху нормально?

Вопрос застал меня врасплох. Я задумался. Действительно, зачем? Раньше я отвечал стандартно. Адреналин, приключение, любопытство. Но сейчас, сидя на платформе мёртвой станции после многочасового марша через коллекторы, эти слова казались пустыми оболочками, из которых выветрилось содержимое.

— Не знаю, — ответил я. — Наверное, хотел увидеть то, что спрятано. Город сверху все видели. А снизу нет. Другой мир, другие правила. Там, наверху, ты один из миллионов. А тут ты один. Или вдвоём, втроём. И всё зависит от тебя. Каждый шаг, каждое решение.

Дима кивнул. Медленно, как будто примерял мои слова к чему-то своему.

— В армии так же, — сказал он. — На посту ночью. Ты один. Тишина, темнота. Всё зависит от тебя. Если заснёшь, если прозеваешь, если струсишь. Ответственность.

— Да, — согласился я. — Что-то вроде.

— Только там тебе за это платят, — добавил он без улыбки. — А вы за свои деньги лезете.

— Верно. Идиоты мы, если подумать.

— Идиоты, которые знают дорогу. Сейчас это дорогого стоит.

Он отвернулся и замолчал, и я понял, что для него этот разговор был длинным. Может, самым длинным за весь день.

Привал длился полчаса. Жила разрешил дольше обычного, так как люди дошли до предела. Тощий в очках лежал на спине, раскинув руки, и его грудь поднималась и опускалась с пугающей неровностью. Коренастый брат сидел рядом, положив руку ему на плечо. Бессмысленный жест заботы, который не лечил, но поддерживал.

Анатолий стянул тапки. Подошвы стёрты до дыр. Обе ступни покрыты ссадинами, кровоподтёками, мозолями. Лена сняла свой носок, разорвала пополам и обмотала его ноги. Он поцеловал её в лоб, быстро, молча.

Ксения сидела рядом со мной, привалившись плечом к моему плечу. Не специально, просто так получилось. Усталость стёрла все границы, все условности. Она повернула голову, и её волосы, грязные, слипшиеся, коснулись моей щеки.

— Антон.

— М?

— Когда выберемся… если выберемся… ты будешь искать свою девушку?

Вопрос, заданный без интонации. Ровный, как стена коллектора. Но за этой ровностью пряталось что-то, чему я боялся дать название.

— Буду, — ответил я.

«Наверное, — добавил мысленно. — Если вообще она жива».

— Хорошо.

Она отвернулась. Её плечо отодвинулось от моего. Сантиметр, два, три. Маленькая пропасть.

Я хотел сказать что-то. Но не знал, что. Что-нибудь. Но промолчал, потому что любое слово сейчас стало бы ложью или предательством, а я не хотел ни того, ни другого.

Таня подсела ко мне, пока Егор ходил по нужде. Она редко разговаривала со мной напрямую. Обычно через Егора, и её внезапное присутствие рядом удивило.

— Антон, — начала она, и голос звучал непривычно серьёзно, без обычной лёгкости. — Можно тебя спросить?

— Спрашивай.

— Ты ведь не просто так рядом с ней ходишь.

Не вопрос. Утверждение. Я посмотрел на Таню. Её глаза смотрели без осуждения, но с той прямотой, которая свойственна людям, слишком уставшим для дипломатии.

— Я помогаю, — ответил я.

— Помогаешь, — повторила она. — Ладно. Просто… будь осторожен. С собой. Не потому что она плохая. Она нормальная. Но ты сейчас в состоянии, когда всё чувствуется в десять раз острее. Страх, близость, тепло. Это не настоящее. Это адреналин и стресс.

— Спасибо за заботу, — произнёс я, стараясь, чтобы голос не звучал резко.

— Не злись. Я не осуждаю. Я просто… Егор бы тебе этого не сказал. Он думает, ты взрослый и сам разберёшься. Может, так и есть.

Она встала и ушла обратно к Егору. Я сидел и переваривал её слова. Адреналин и стресс. Может, она права. Может, всё, что я чувствую к Ксении, это химическая реакция организма, цепляющегося за живое тепло посреди холода и страха. Может, через неделю, через месяц, если мы выживем, я посмотрю на неё и не пойму, что нашёл. Может быть.

Но может быть, и нет. И в этом «может быть, нет» скрывалось всё, с чем я не знал, что делать.

На привале Жила подозвал Егора и Крота. Они отошли на несколько шагов и разговаривали вполголоса, но акустика тоннеля играла против секретности, и я разобрал почти всё.

— Люди на пределе, — говорил Жила. — Тощий долго не протянет, у него лёгкие забиты. Женщина с ногой идёт на одном упрямстве, нога распухла вдвое, ещё час, и она ляжет. Мужик в тапках оставляет кровь на каждом шагу, инфекция — это вопрос времени. Девочка держится, но она ребёнок, может отключиться в любой момент.

— Предложения? — спросил Егор.

— Сократить маршрут. Вместо четырёх станций пройти три и подняться раньше. Фон будет чуть выше, но люди доберутся живыми. Если тянуть до запланированной точки, кого-то придётся нести, а это замедлит всех.

— Насколько выше фон?

— Ноль-пять, может ноль-шесть. Против ноль-три на конечной точке. Разница есть, но не критичная для кратковременного нахождения.

— Решай, — пожал плечами Крот. — Ты ведущий.

Жила помолчал. Потёр подбородок. Я видел, как его глаза двигались, изучая нашу группу, оценивая каждого, как механик оценивает состояние двигателя. Этот дотянет. Этот под вопросом. Этот не дотянет.

— Сокращаем, — решил он. — Три станции. Подъём через технический ствол за третьей. Если фон позволит.

— А если не позволит?

— Тогда пойдём дальше. Но я думаю, позволит. Мы достаточно далеко от центра.

Егор кивнул. Крот кивнул. Решение принято. Три простых кивка, от которых зависела жизнь четырнадцати человек.

Они вернулись. Жила не стал объявлять об изменении маршрута. Зачем? Люди и так знали только одно: впереди, и дальше, и выше. Детали маршрута были прерогативой проводника, и никто не пытался оспаривать его решения. Доверие, выросшее из безвыходности, но оттого не менее крепкое.

— Последний рывок. Одна станция. Километра три. Встаём.

***

Последние три километра оказались самыми длинными в моей жизни. Не потому что дорога стала труднее. Перегон шёл прямо, рельсы ровные, свет горел. Но тела наши исчерпали запас. Каждый шаг давался через «не могу», через ноющую боль в ногах, через судороги в икрах, через тупое онемение в ступнях. Ксения шла, глядя под ноги, сосредоточив всё внимание на следующем шаге, потом на следующем, потом на следующем. Я шёл рядом и считал шпалы. Одна, две, три, четыре. Пять. Шесть. Каждая шпала приближала нас к цели. Каждая шпала означала, что мы ещё двигаемся. Ещё живы. Ещё идём.

Мать подростка еле передвигалась, повиснув на сыне и на Егоре. Её левая нога волочилась по рельсу, издавая негромкое шуршание. Анатолий шёл босиком, сняв тапки и неся их в руке. Голые ступни шлёпали по холодному бетону. Тощий в очках передвигался, держась за стену. Его пальцы оставляли влажные следы на кафеле. Даша ехала на плечах Димы, вцепившись ему в волосы и глядя вперёд круглыми, сонными глазами.

Крот замыкал, как всегда. Я обернулся и увидел его лицо, спокойное, собранное, внимательное. Он считал нас. Четырнадцать голов. Все на месте.

Туннель дышал нам в спины холодным, застоявшимся воздухом. Лучи фонарей метались по стенам, выхватывая из темноты детали, которые сливались в сплошное пятно, стоило лишь моргнуть. Рельсы блестели маслянисто, как две параллельные реки чёрного металла, уходящие впереди в никуда. Шпалы лежали ровно, но между ними чернела грязь, смешанная с мазутом и какой-то серой пылью, осевшей за годы. За десятилетия.

По стенам тянулись кабели, толстые жгуты в изоляции, местами оборванные, свисающие мёртвыми петлями. Иногда свет выхватывал белую плитку, покрытую слоем пыли, словно пудрой, делая её похожей на больничную. Надписи на стенах, старые, ещё советские, номера путей, стрелки, предупреждения «Осторожно, высоковольтно», всё это мелькало в ритме наших шагов, как кадры испорченной кинопленки.

Воздух здесь чувствовался иначе, чем в коллекторах. Меньше сыростью, больше пылью и металлом. Звук наших шагов гулко отдавался под сводом. Каждый удар подошвы о бетон множился эхом, словно за нами шла ещё одна группа, точная копия нашей, но почти беззвучная и невидимая.

Темнота впереди казалась плотной, осязаемой. Она не просто окружала нас, она давила, пытаясь выдавить последний свет из наших фонарей. Жила шёл впереди, его луч плясал на поворотах, предупреждая о препятствиях, но сейчас путь был чист. Слишком чист. Пустота перегона давила сильнее, чем узкие лазы коллекторов. Там было тесно, но понятно. Здесь было просторно, и эта свобода казалась ловушкой.

Я смотрел на спину Жилы, на ритмичное покачивание его рюкзака, и ловил себя на мысли, что жду конца туннеля как избавления. Но туннель не кончался. Он тянулся, и тянулся, и тянулся, словно кишка исполинского чудовища, проглотившего нас целиком.

А потом, впереди, за очередным поворотом перегона, Жила остановился. Повернулся к нам. И на его сухом, жёстком лице, не знавшем, кажется, другого выражения, кроме сосредоточенности, промелькнуло нечто, похожее на облегчение. Секундное, быстрое, тут же убранное обратно за привычную маску. Но я увидел.

— Всё, — произнёс он. — Пришли.

Два слова. Самые важные два слова, которые я слышал в жизни.

Мы вышли к станции. Не к платформе, а к техническому узлу. Бетонная камера, из которой уходила вверх вентиляционная шахта. Металлические скобы в стене, лестница, ведущая к поверхности. Крышка люка наверху, круглая, чугунная.

Жила достал дозиметр. Поднял прибор к шахте, подержал. Экран мигнул.

— Ноль-три, — прочитал он. — Повышено, но терпимо. Для кратковременного пребывания на поверхности допустимо.

— Кратковременного, — повторил Егор. — Сколько?

— Минут тридцать, сорок. Потом лучше укрыться. Но здесь уже окраина, удар пришёлся по центру. Фон будет падать.

— А наверху что? — спросил Анатолий. — Что мы там увидим?

Жила помолчал.

— Не знаю, — ответил он.

Тишина. Мы стояли вокруг шахты, глядя вверх, на чугунную крышку, за которой скрывался ответ на все вопросы, которых мы боялись.

Я пытался представить, что там. Руины? Пожар? Пустыня из обломков и пепла? Или, может быть, почти нетронутые улицы, стоящие дома, деревья? Окраина далеко от эпицентра. Может, ударная волна лишь выбила стёкла, покорёжила крыши, повалила деревья? А может, второй удар пришёлся как раз сюда, и над крышкой люка нас ждёт лунный пейзаж?

Ксения стояла рядом. Я чувствовал, как она дрожит, мелко, часто. Не от холода, а от того же, что переживал каждый из нас. Страх перед неизвестностью, сжатый до размера чугунной крышки.

Мать подростка опустилась на пол, обхватив распухшую ногу, и тихо заплакала. Не от боли. От облегчения, от страха, от всего сразу. Сын сел рядом, обнял её за плечи, прижался лбом к её виску.

Даша проснулась на руках Димы и спросила:

— Мы дошли?

— Дошли, маленькая, — ответила Лена, и голос её дрогнул.

Тощий в очках привалился к стене и медленно съехал по ней, сев на пол. Его брат опустился рядом. Сидели плечом к плечу, молча. Два силуэта в тусклом свете аварийных ламп.

Таня подошла к Егору, уткнулась лицом ему в грудь. Он обнял её, положив подбородок ей на макушку. Стояли так, не шевелясь.

Крот сел на нижнюю скобу лестницы и достал из кармана мятую сигарету. Повертел в пальцах, сунул обратно. Курить в закрытом пространстве нельзя, он знал, но жест выдал привычку, которая жила в мышцах сама по себе.

Жила стоял под шахтой, задрав голову, изучая крышку люка. Его фонарь высветил края. Чугун, ржавчина, бетонная окантовка. Тонкая полоска серого света пробивалась по краю крышки. Дневной? Нет, слишком поздно. Значит, зарево. Пожары наверху? Или что-то ещё?

— Ноль-три, — повторил Жила, словно проговаривая вслух свои расчёты. — Если наверху столько же, то за полчаса наберём микрозивертов пятнадцать, двадцать. Не смертельно. Не критично. Но лучше ограничиться.

— А если наверху больше? — спросил Егор.

— Тогда вернёмся. Закроемся, переждём. Ещё сутки, и фон упадёт процентов на сорок. Правило «семь-десять». Каждое семикратное увеличение времени снижает уровень радиации в десять раз.

Егор кивнул.

— Кто пойдёт первым?

— Я, — ответил Жила. — Один. Осмотрюсь, замерю фон, вернусь. Потом решим.

Он убрал дозиметр в нагрудный карман, застегнул на молнию. Подошёл к лестнице, положил руки на скобы. Обернулся.

— Если не вернусь через десять минут…

— Вернёшься, — перебил Крот.

Жила усмехнулся. Кажется, впервые за всё время.

И полез вверх.

Мы остались внизу, глядя, как его подошвы поднимаются по скобам, одна за другой, удаляясь вверх, к тонкой полоске серого света, к чугунной крышке, к миру, которого мы боялись.

Я стоял и слушал. Лязг скоб. Удары его подошв по металлу. Эхо в шахте. Потом, наверху, скрежет чугуна по бетону. Жила сдвигал крышку. Скрежет длился несколько секунд, потом стих.

Тишина.

Потом звук, которого я не ожидал. Ветер. Обычный ветер, ворвавшийся в шахту сверху, холодный, с привкусом гари и чего-то незнакомого, металлического, горького. Ветер принёс запахи поверхности, и они ударили по ноздрям с физической силой. Горелый пластик, бетонная пыль, сырая земля, дым. И что-то ещё, тоньше, острее, что-то, чему я не мог подобрать название, но от чего по всему телу прошла волна холода.

Мы ждали. Ксения стояла рядом, закрыв глаза, подставив лицо ветру из шахты. Ветер шевелил её волосы, пшеничные пряди, грязные и спутанные, и на её лице проступило выражение, которое я видел у людей, выходящих из больницы после долгой болезни, смесь облегчения и ужаса перед тем, что ждёт снаружи.

Я тоже закрыл глаза. Ветер пах концом света. Ветер пах началом чего-то нового. Ветер пах неизвестностью, которая лежала за чугунной крышкой, над нашими головами, вокруг нас, впереди.

Минута. Две. Три. Наверху послышались шаги. Потом лицо Жилы показалось в проёме шахты, освещённое снизу нашими фонарями. Его глаза казались чёрными, зрачки расширились до предела.

— Ноль-четыре, — произнёс он. — Терпимо. Можно подниматься.

Он помолчал.

— Там… — начал и замолчал.

Провёл ладонью по лицу. Жест, которого я не видел у него раньше.

— Поднимайтесь. Сами увидите.

Мы стояли внизу, тринадцать человек, и смотрели вверх, на серый прямоугольник неба, открывшийся в проёме шахты. Небо, которого мы не видели много часов. Небо, которое перестало быть прежним.

Первым к лестнице шагнул Егор. За ним потянулись остальные.

Я подошёл последним. Положил руки на скобы, холодный металл обжёг ладони. Посмотрел вверх. Серое небо. Ветер. Запах.

Ксения стояла рядом, ожидая своей очереди.

— Вместе? — спросила она.

Я посмотрел на неё. На её лицо, грязное, уставшее, с засохшими дорожками от слёз, которых я не заметил раньше. На голубые глаза, покрасневшие от усталости и пыли. На мою куртку на её плечах.

— Вместе, — ответил я.

И мы начали подниматься.