Людоед

                Геноциду в Камбодже посвящается.

 Вокруг него стояли чёрные люди, исполины, и своими пустыми головами с мрачными лицами, подпирали потолок, как колонны. Страшно темны были их души, в комнате, ярко освещённой электрическими лампами, стоял непроницаемый мрак, не видели друг друга эти люди, а всё смотрели вглубь себя. Они не были тощими, но голодали страшно, и желали поскорее вернуться на свои посты, присосаться к людям и пить кровь, жрать плоть, высасывать желе мозга и вытягивать жидкость из кости. Осклабили зубы на какой-то анекдотец, который не слушали, но, вероятно, очень плохой анекдот, не смешной. Таковы были все шутки, рассказываемые ими. У них хорошо получалось пародировать людей: те же движения, слова, мимика. Получался забавный спектакль, поскольку все собравшиеся, судя по себе, знали, что каждый из них – людоед; неверные же итак почитали их зверьми, а верные постепенно превращались в тех же каннибалов. Особенно пластично и естественно проходил этот процесс у молодёжи.

 Главный людоед достал салфетку и обтёр губы, как помадой покрашенные кровью. На его тарелке лежала полусъеденная «коровья» печень. Ну, если повар сказал телятина, то пусть это так и останется телятиной. Впрочем, ни один чан еды, даже самый глубокий, не мог утолить голода главного людоеда.
 
 – Только реки крови, только горы трупов, – сказал он своим настоящим «поварам», и на фоне чёрной формы ясно выделились желтоватые улыбки.
И отряд высокопоставленных поваров вышел из комнаты голодного, чтобы войти в главную свою кухню – страну. Разъехались, чтобы утолить наклонности главного людоеда, и самим урвать пару кусков.

 Разум интеллигенции опасен, остр, непримирим. Но какой же прекрасный вкус он имеет, по сравнению с мозгами черни!.. Утончённый, мягкий, с текстурой желе, и, в отличие от холодца, его свободно можно есть без хрена и горчицы. А ещё, можно уловить послевкусие. Лёгкую ноту пирожных и булочек, аромат сдобы, имеет мозг того профессора, что был лингвистом и изучал французский. Пресный, стойкий, речной запах имеет мозг студента, увлекавшегося Шекспиром, Диккенсом, Уайльдом,  Дойлем и многими прочими; даже извилины его закручены были замысловато – так, в многоэтажных, вежливых речевых конструкция бывает очень тяжело отыскать основную мысль. На корне языка сидит пивная горчинка от мозгов «немца», который, прожив лет пять сряду в Германии, вернулся домой, чтобы повидаться с семьёй, но необдуманное, страстное желание обернулось лёгким дрожанием розового желе на столе у очередного людоеда. Много умных людей убили, многих съели, были и реки крови, и горы трупов, но главный людоед не стал сыт.

 Религия прививает ненужную веру, которая подтачивает уверенность в главном людоеде.  Не вытравишь надежду из сердец людей, не подчиняться они. А потому убивали монахов, проповедников, пожгли кучу храмов и мечетей, жгли их напалмом, ломали бульдозерами, свиней взращивали на святых местах. Выводили на показательные пытки и казни верующих, издевались бесчеловечно, и, бросая изуродованный труп в толпу, говорили: «Был бы Бог, любой, какого выберете, позволил бы он такие зверства? Не покарал бы нас за убийство святых, не воспылал бы гневом, когда свиней мы отправили попирать остовы храмов? Верьте в Пол Пота – величайшего из людоедов! Его суждения – догматы, его месса – убийство непокорных. Верных он щедро одарит, а сомневающихся убьём мы, начинающие каннибалы, последователи людоедовы». Так говорили солдаты, но верующие несли религию в сердце, в самой глубине, и убивали их, вырезая сердца. И отличалось сердце буддиста, от сердца христианина и мусульманина, оно было мягче, от того, что билось куда спокойнее благодаря медитациям и умиротворению. Ели и их, смаковали кровь, застывшую в сердце. Ещё больше крови пролилось, ещё больше упало трупов, были и реки, и горы, но так и не насытился людоед.

 Впрочем, они не считали себя каннибалами. Кхмеров, подобных себе, они не ели. Зато другие нации, населявшие Камбоджу, ели они с удовольствием, даже составили реестр. Этот документ мог пополнить любой всеми признанный людоед, антропофаг официальный. В линованные графы вносились: пол, возраст, этнос, телосложение, жёсткость мяса, количество жира, вкусовые качества разных органов. Если у умных ели мозг, у верующих вырезали сердца, то у этих готовили всё. И бульон на кости, и мясо с гарниром из риса, и паштет из печени, и... только жира не ели – не было у этих тощих, действительно голодных, ни грамма жира. Горы трупов затмили солнце, на крови вместо воды вздымались поля риса, из крови ловили рыбу, а людоед всё не наедался.

 И солдат, и чиновников, и политиков, поддерживавших некогда оппозицию поел величайший и голоднейший из людоедов.

 Не знал он, чем ещё можно утолить жажду плоти. Но в один прекрасный день его лицо озарилось всполохом идеи. И он роздал оружие вчерашним детям, совсем юным подросткам, и дал им локальную власть. А подростки, только недавно игравшие воображаемым оружием, начали баловаться с настоящим. Идут и постреливают: тра-та-та, пиу-пиу, пиф-паф, та-та-та-та. Падали люди замертво, по-настоящему, а мальчишки поигрывали автоматиками, посвистывали, смеялись и кричали. И ёкнуло что-то в сердце людоеда. Его жестокость была черна, он знал о существовании света, но целиком ушёл во мрак, но эти молодые люди ничего ещё не знали. Злобен, искренен, допотопен был их каннибализм, без лишней мысли стреляли они по людям. Были эти подростки сыты, молодость и сила тел не крутила им желудки в дикой боли, человеческая плоть была для них перееданием. О, эти дети были настоящие обжоры! Они не собирали горы трупов, не загоняли кровь в резервуары, телам позволяли мальчишки гнить, а крови уходить в землю – и не были голодны!

 Заскрежетал зубами от невыносимого голода людоед, в бессильной ярости кричал на своих поваров – никогда так не болел желудок, как в тот момент, когда вечно голодный смотрел на сытых. И разорвало у Пол Пота сердце от агонии в груди и вечно алкающего желудка – так умер самый голодный, самый величайший среди людоедов Людоед.