Восхождение на Олимп. Глава четвёртая. Человеческа

Восхождение на Олимп. Глава четвёртая. Человеческая память безмерна

Глеб Александрович хозяйственную работу успешно совмещал с общественной деятельностью. Избирался членом парткома объединения, горкома и несколько лет состоял в обкоме партии, был делегатом XXV съезда КПСС. Все это благоприятно влияло на его обращение с людьми. Его корректность, доброжелательность, широта взглядов, способность понять точку зрения другого человека, даже если она не совпадала с собственными взглядами, делали приятное общение с Глебом Александровичем. По натуре он спокойный, выдержанный, с сильным внутренним обаянием, жизненным стержнем, не похожий на своих предшественников и последователя, вобрал в себя лучшие черты от первого и блестяще развил свою личную непосредственность и неповторимость.
На производстве показал себя работоспособным, умеющим видеть перспективу. Его отличало принципиальность, честность, правдивость, требовательность к себе и подчиненным, чуткое отношение к запросам и нуждам трудящихся. Он был глубоко интеллигентный человек. Его замечания по работе даже в сильном возбужденном состоянии выглядели не обидными, одновременно четкими, убедительными. Он находил такие слова, которые не унижали человеческого достоинства и, в то же время, давали понять подчиненному, безотлагательно приступить к исправлению создавшегося положения.
Профессионал – сернокислотчик, бывший начальник башенного цеха – не последняя фигура на химкомбинате Николай Иванович Чембаев вспоминает: «Производство, которым я  руководил, было знаменито не только ценной продукцией – серной кислотой, но и своим «лисьим хвостом».  Оно постоянно газило. Его желто – оранжевый столб дыма, насыщенный азоткой отчетливо поднимался в небо. Но, когда в цехе происходила какая–то неполадка, особенно при непогоде и дул ветер в сторону управления, то шлейф газа насыщенного капельками влаги стлался низко, параллельно земле, обволакивая собой всё здание и затуманивая непосредственно окно директора, то тут раздавался телефонный звонок. Я поднимал трубку и слышался голос Глеба Александровича такой вежливый, но веский: «Николай Иванович, ты совсем нас задушил. Имей, пожалуйста, в виду,  нам – управленцам, спецпитание и молоко не положены». И вешал трубку. Таким я знал Меркулова -- своего наставника.
Его замечательные, человеческие качества отличала даже центральная газета «Правда», которая в передовой статье печатала: «Заслуженным уважением пользуется, например, в Воскресенском объединении «Минудобрения» его директор Глеб Александрович Меркулов. В своей работе он повседневно опирается на партийную организацию, всю общественность. Часто его можно видеть в цехах, где рабочие откровенно делятся с директором своими планами, говорят о нуждах производства, о наболевшем». И, действительно, несмотря на свое высокое служебное положение, он был доступен до каждого рядового работника. Ветеран труда, рабочая хозяйственной бригады, Галина Ивановна Фонина, рассказывала: «Мы с мужем тогда работали в цехе обжига и жили вшестером в двухкомнатной квартире. Я написала в жилищно-бытовую комиссию заявление на расширение жилья. Ответа долго не было, и я пошла на прием к директору и, одновременно, просила, чтобы нам выделили квартиру не на верхнем этаже, а пониже. Потом узнаю, что мне наметили на первом этаже. Опять идти к  Меркулову на прием и просить на втором этаже, страшно  и неудобно. Пришла на работу говорю своим, что ночь не спала, не знаю, как быть, но на первом этаже не хочу.
Посоветовали вновь идти на прием. И вот решилась, иду, а ноги не идут, всё думаю, как и с какими глазами буду стоять перед директором. Подумает, что я как сварливая, всем недовольная баба из Пушкинской «Сказки о рыбаке и рыбке».  Дошла до управления и повернула обратно. Но все же в другой раз, пересилив себя, склонилась на такой отчаянный поступок. Переступила порог, а Глеб Александрович и говорит: «Галина Ивановна, а вы что пришли, вам же выделили квартиру в новом доме?» «Да, мы ей дали жилье на первом этаже, как она просила» - подтвердил один из членов комиссии. «Все правильно, Глеб Александрович, ой! как неприятно к вам было идти. Я вот уже второй заход делаю. В первый раз дошла до управления и вернулась назад. Стыдно так стало. Я действительно просила, чтобы выделили мне не на верхнем этаже, а пониже и вот дали мне на первом, а у меня мать больная, еле–еле передвигается по комнате, мне бы на втором этаже там и балкон есть, она бы там гуляла на свежем воздухе. Вот я всю голову сломала и боялась идти к вам, а сегодня переборола себя». «Ну и напрасно, Галина Ивановна, - дружески сказал директор. – Знаю я вашу мать, сорок лет она отработала на химкомбинате, да и всю вашу семью трудовую знаю. Мужа, двух дочерей, сына – целая династия сернокислотчиков. Вы должны любую квартиру в новом доме выбрать, заслужили своим трудом. А вы: «Боюсь!», -- «Поменяйте ей квартиру», -- обратился директор к своему помощнику, а затем продолжил, -- «И пусть подберет жильё, какое она захочет, на втором этаже с балконом, и с выходом на солнечную сторону». Такого обращения я никак не ожидала. У меня перед заходом в директорский кабинет всё помутилось в голове, а как вошла туда, и он так приветливо и по–товарищески меня встретил, я даже не запинаясь, выразила свою просьбу, а после окончания разговора с ним я летела домой, как на крыльях».
Самые лучшие и прекрасные впечатления о Меркулове, как о директоре и человеке сложились у меня. Насколько он был выдержанный в критических моментах, как мог подобрать нужные и глубоко проникновенные в душу выражения. Это был человечный руководитель.  Я даже считаю ему обязанным  своей жизнью, в какой-то степени.
Повстречался с Глебом Александровичем, как только появился он на комбинате. Я тогда работал начальником отдела сбыта. Как–то вижу, в дверях стоит  элегантный, спортивного вида мужчина: «Вот заглянул, познакомиться с твоим коллективом». Он поздоровался за руку, и мы прошли две проходные комнаты, заполненные исключительно женщинами, которые с открытыми взглядами и с любопытством, приветливо встречали нового руководителя…
А чуть ближе пришлось повстречаться с ним несколько позже, причем в необычайной и неприятной для меня обстановке. В те годы основным оценочным показателем в работе завода было выполнение реализации с учетом плана поставок. Дело было зимой. В субботний день я готовился на лыжную тренировку, оделся в спортивную форму и собирался выходить из дома, как раздался телефонный звонок. Взволнованный голос секретаря оповестил меня, что я должен немедленно явиться к директору. В неожиданности я начал гадать, что могло необычного случиться на заводе, что так срочно я понадобился самому шефу.
Копаясь в памяти, я отмечал для себя, что очередной месяц заканчивался успешно, свои обязательства перед покупателями отдел выполнил полностью и совершенно в спокойном состоянии я переступил порог директорского кабинета. Войдя в просторное помещение, я сразу заметил, что напротив директора в подавленном настроении сидели главный экономист и начальник  финансового отдела. Только теперь я отчетливо понял, в чем дело. Не выполнен план финансовых поступлений за отгруженную продукцию, и руководитель предприятия требовал объяснений. Финансист ссылался на последние два дня выходных в конце месяца, и банковские счета оплачивались с задержкой. Я в свою очередь заметил, что учитывая такое положение можно было бы дополнительно запросить от получателей товара аккредитивы на предварительную его оплату. Глеб Александрович спокойно выслушал наши доводы, не повышая голоса, но едва сдерживая гнев, чуть возбужденное, воспаленное его лицо выдавало нервозность, недовольство, в полном виде говорило об этом и, наконец, обратившись ко всем, резко сказал: «Вы отдаете себе отчет, что по вашей милости десятитысячный коллектив остался без премии». Неожиданно, с  грохотом отодвинул стул, встал во весь рост и продолжил: «Мне некогда тут с вами заниматься я уже и так опоздал на строительную оперативку нового объекта». Оделся и ушел. А мы как завороженные глядели ему в след, продолжали сидеть, молчали и чувствовали себя виноватыми. На душе от его слов было некомфортно. Лучше и легче нам было, если бы он взвыл, отругал, пообещал серьезно наказать за срыв в работе, а он не кричал, не грозил выговорами и наказаниями, а так стремительно удалился, мы же все сидели и чувствовали себя подавленно. Это стало для нас уроком. Больше такого сбоя в нашей совместной деятельности не повторялось.
А вот случай, когда директор проявил определенную твердость и настойчивость в принятом им решении. За одно ответственное дело он отметил отдел премией. По его поручению мною был подготовлен проект приказа, который им сразу был подписан и передан в канцелярию для оформления. Чуть позже ко мне поступила копия приказа, ознакомившись с которой я долго недоумевал, почему-то против моей фамилии была зачеркнута отпечатанная сумма вознаграждения «Пятьдесят» и немного выше стояла цифра «Восемьдесят», жирно обведенная авторучкой. А спустя, примерно  неделю после этого старший диспетчер объединения прояснил мне историю этого изменения, оказавшись невольным тому свидетелем.
«Я находился у директора в кабинете, когда к нему вошел главный экономист. Он имел у него непререкаемый авторитет. Подал Меркулову какую-то бумажку и сразу заявил: «Глеб Александрович, я считаю, что вы поступили опрометчиво, подписав приказ о поощрении отдела сбыта. Его нужно аннулировать. Наши итеэровцы уже несколько месяцев не получают премии и это ваше решение может вызвать негативную реакцию среди работников управления. Отдел труда и заработной платы высказал тоже свое возражение. В общем, вы не правильно сделали». Директор, внимательно оглядев своего подчиненного, молча взял у того бумагу и со словами: «Да, вы совершенно правы, я недооценил значение выполненной работы и авторучкой произвел какие-то исправления и вернул ее обратно посетителю».
Но самое главное, о чем я хотел здесь рассказать, как Г.А. Меркулов, объединив в себе директорские обязанности и человеческие качества, совершил по отношению к своему работнику наивысший гражданский поступок, что отразилось не только на мне, но и судьбе моих близких.
В 1979 году я серьезно заболел. Заключение лечащего врача - «Септический эндокардит». Врачи заводской больницы лечили меня максимальными дозами антибиотиков на основе пенициллина, через каждые две недели меняя их названия. Состояние здоровья ухудшалось с каждым новым препаратом. Рой повысился до 67, сердце днём и ночью отстукивало 120 ударов в минуту, потливость возрастала, температура повысилась до 38, 4. Дальше врачи не знали что делать, считая меня уже безнадёжным и, вызвав мою супругу, объявили, что у меня дела очень плохие, и ты готовься к худшему. Мужа мы спасти не можем. На что она в слезах спросила: «Что, у него -- рак?» - Нет! -- Тогда лечите! На работу она пришла в слезах. Начальник отдела Данилова Ольга Ефимовна, расспросив свою подчинённую, сразу же пошла к директору предприятия. Глеб Меркулов тот час позвонил заведующему терапевтическим отделением и резко выразил своё неудовлетворение.
– Срочно принимайте меры. Везите в областной центр, вызывайте других врачей. Если нужны необходимые лекарства, скажите и мы приобретём за счёт завода, но не молчите, а действуйте! Меня направили на консультацию в областной медицинский центр, где подтвердили назначение лечения районной больницей – правильное. После чего мне показалось, ну всё – конец!
Спасение пришло оттуда, откуда её не ждали. Мой сосед по палате -- начальник производственного отдела Маврин Евгений Андреевич, лечившийся от язвы желудка, в субботу ушёл в самоволку домой и принёс газету «Правда» и подал мне. В ней была напечатана статья Виктора Стручкова «Не кончилась эра антибиотиков». Там был описан практически точно мой случай заболевания, что после перенесённой ангины иногда стафилококковая инфекция попадает в кровь и лечение ни в коем случае нельзя начинать с пенициллина, а нужно использовать оксациллин.
Клим Никитович-директор Дворца спорта «Химик» где-то в одной сельской аптеке нашёл этот препарат на несколько доз. Я сразу почувствовал улучшение состояния здоровья, уменьшилось потливость, пошло сокращение пульса и снижение температуры. Но этого препарата хватило всего лишь на трое суток. В этот же день директор подписал приказ о премировании меня месячным должностным окладом. На следующий день заместитель директора Коньков Анатолий Иванович по его поручению поехал в Москву и из кремлёвской аптеки привёз этого лекарства, чуть ли ни целую корзину флаконов, что хватило и на меня, и ещё на одного больного. И буквально всего через неделю я уже покинул больницу с нормальным сердцебиением, температурой тела и что, самое главное с СОИ (роем) в три единицы.  Вот так неожиданно спасли мне жизнь и статья учёного в «Правде» и конкретная помощь моего руководителя -- таким внимательным  и отзывчивым к людям остался в моей памяти директор химкомбината Меркулов Глеб Александрович.  И в благодарность за спасение моей жизни многие годы спустя я написал о всемирно известном учёном и выдающемся хирурге книгу «Академик Стручков»…
Татьяна Федоровна Меркулова сегодня вспоминает о муже: «Мне страшно повезло, что я встретила и по жизни прошла вместе с таким замечательным человеком и настоящим другом. Редко встретишь сейчас высокого руководителя, который бы, занимая высокий пост и имея неограниченные возможности, не выделил отдельную квартиру для своих родителей-пенсионеров. Но он прожил целых восемнадцать лет с диаметрально противоположными, неуступчивыми характерами, не отличающимися здоровьем со своей и моей мамами. Ему стоило только заявить и пожилым женщинам предоставили бы отдельную жилплощадь, но он этого не  сделал. Живя вшестером, в составе четырех взрослых, в трехкомнатной квартире, как и другие рабочие, хотя имел право на дополнительный кабинет, как директор завода, нес тяжелый крест до самой их смерти. На это надо иметь большое мужество и особое чувство. Он дорожил заводом, ценил людей, любил и наслаждался жизнью. С института увлекся танцами, мог одинаково прекрасно владеть как бальными, так и только, что зарождавшимися в студенческой среде, современными пируэтами, воспринимал классическую музыку и коллекционировал пластинки с западной рок-музыкой. Много читал, хорошо знал русскую и иностранную прозу, тонко понимал юмор, часто из спальни слышался его заразительный, неподражаемый хохот. Его любимые писатели: Гашек и Валентин Пикуль. На его прикроватной тумбочке  одновременно лежали: «Похождения бравого солдата Швейка» и материалы Нюрнбергского процесса. Он одинаково с большим интересом читал и то и другое. Уважал публицистику и мемуарную литературу, занимался политикой. До сих пор в его доме хранится полное собрание сочинений И.В. Сталина. С увлечением занимался и спортом. В начальные годы работы в Воскресенске, он даже вел спортивную секцию баскетбола, а, в зрелые годы, будучи уже руководителем предприятия, организовал во Дворце культуры просмотр фильмов из цикла «Шедевры мирового кино». Он был человеком разносторонним; большим интеллектуалом и, в то же время, скромным до застенчивости. Это был эталон культурного, образованного и отзывчивого человека, а когда в стране произошла крупная авария на Чернобыльской атомной станции, не усидел в кабинете, выехал срочно на место происшествия и командовал оттуда по обеспечению необходимыми материалами для ее ликвидации, при этом получил облучение. Видимо за все это бог давал возможность стремительно продвигаться по службе. У него не было «мохнатой» руки, но создавалось твердое впечатление, что его тянули за «уши» с одной ступени на другую. Сама судьба вела его по крутым номенклатурным подмосткам.
Первый высокий скачок на пьедестал был для него неожиданным. Виктор Михайлович Бушуев, заведующий отделом ЦК КПСС, любил посещать Воскресенский хоккей, тогда ещё встречи «Химика» проходили на открытой площадке. В перерыве, когда спортсмены отдыхали, он вдруг обратился к Докторову: «Николай Иванович у меня создается новый отдел по химии. У тебя не найдется толкового молодого парня в помощники?» Немного поразмыслив, директор ответил: «Есть один, грамотный, вдумчивый, прошедший производственную, комсомольскую и партийную школу».
И так, мой муж оказался в Центральном аппарате партии. А спустя восемь лет Докторов попросил Глеба занять его пост. Когда разыгралась драма на химкомбинате, Николай Иванович приезжал к нам домой и сказал: «У меня складываются такие обстоятельства, при которых я должен уйти с работы. Глеб  приходи на мое место. Я хочу передать завод в надежные руки». И так мы оказались вновь в Воскресенске. А ровно через восемь лет, не знаю, это случайность или совпадение, но ровно через восемь лет его потом опять перевели в Москву на должность заместителя Председателя Госснаба СССР. Ему очень нравилось в Подмосковье, но видно так было нужно судьбе. И мы во второй раз поселились в столице. Так случилось, что он дважды возвращался в свой родной башенный цех, дважды приходил на химкомбинат. Это какие-то для него сложные, магические цифры-два, восемь и шестнадцать, по истечении которых он совсем рассчитался из Госснаба СССР и сразу, также необычно ушел из жизни.
Он был веселым, жизнерадостным и, как я уже говорила, любил музыку и танцы. В институтские годы нас признавали лучшей танцевальной парой. Мы одинаково профессионально танцевали фокстрот, и танго, и вальсы, и современные танцы пятидесятых-шестидесятых годов. И теперь последний новый год мы встречали вдвоем, нарядили елку, организовали праздничный стол. Со звоном кремлевских курантов осушили бокалы шампанского. Он вел себя, как всегда, любезно и галантно со мной. Приглушенно звучала мелодичная музыка. Мы танцевали, шутили. Потом долго не могли заснуть, разговаривали и вдруг он как-то отшатнулся, захрапел-захрапел и замолк. И как, оказалось, заснул навсегда».
Так тихо, незаметно, без мучений, никого не беспокоя, навечно покинул родных и близких. Какое роковое совпадение. Накануне рассчитавшись с работы, будучи только первые часы нового 1996 года на заслуженном отдыхе, совсем, как святой, отошел в иной мир. Его путеводная звезда погасла также внезапно, как и зажглась.
                16. 02.68.