Старый Тобольск. Сказы деда Евгена

                Тобольск и его окрестности

          Древний Тобольск стоит при слиянии двух сибирских рек. Большая его часть лежит на Иртыше, и, по здравому разумению, нужно было назвать город по этой реке. Однако незвучно для русского уха – Иртышск, Иртышанск. Иртышград, пожалуй, еще бы подошло. Но город взял себе название по малому Тоболу, а не большому Иртышу.
          Тобольск стоит на горах, однако горы не из камня, а из песка и глины. Главных гор всего пять – Троицкий мыс, Панин бугор, Чукманский мыс, Киселевская гора и Чувашский мыс. Хотя есть в окрестностях города еще Сузгунская сопка, Саусканский мыс и Алемасовская гора и прочие горы, горки, холмы, сопки и мысы с названием и без.
          Хотя историки и начинают историю Сибири с времен не столь для нас отдаленных, с похода Ермака, местность тобольская была освоена людьми в глубокой древности, едва не после Всемирного потопа. Как подтверждение этому оставшиеся от прежних обитателей многочисленные могилы и курганы. Обыватель, не зная какой народ в них погребен, зовет их «чудскими» по названию древнего народа чудь. Согласно преданиям, жила чудь в Сузгунской сопке, в глубокой пещере, в которой и погребла себя вместе с баснословными богатствами, когда в Сибирь пришли настоящие люди. Другие уверены, что чудь до сих пор живет в недрах Алафеевских гор, где пасет стада мамонтов. Эти удивительные животные, суть, слоны в шубе, делают проходы и норы в земле, от чего происходят обвалы речных берегов. Если же случится мамонту вылезли на свет дневной порой, то луч солнца обратит его в камень.
          После чуди здесь жили остяки. От них на Чувашском мысу оставалось множество оленьих рогов, но сейчас их уже нет, так как тобольские косторезы разобрали их на поделки. Остяков прогнали предки нынешних татар, воинственные сибиры. Они же, еще до нашествия монголов, создали здесь своей государство. Многочисленные рвы и валы, а также речка Сибирка и крутой обрывистый берег Иртыша, окружают Искер, место столицы хана Кучума, последнего сибирского правителя. Выполненные историками и путешественниками прошлого измерения позволяют сделать вывод, что крепость была не велика. Проживал в ней сам хан Кучум с придворными и телохранителями, а жители столицы облюбовали поле над Иртышом, где сейчас стоят деревни Алимасова, Котина и заимка дворянина Бутакова.
          Кроме того, по берегам реки и озер находились многочисленные татарские селения и городки: Аремзян-городок, Бегишев-городок, Тобол-туры, Карачин-городок, городок Аттик-мурзы и другие. То есть ко времени прихода сюда атамана Ермака с дружиной земли были заселены.
          В народной памяти сохранились предания о казачьей доблести, о битвах казаков с кучумцами, кладах заговоренных и сокровищах несметных. До сих пор там, где Ермак проходил, по берегам рек находят наконечники стрел, пули, ядра и кольца ржавых кольчуг.
          Путем Ермака пошли на восток русские люди. Основали сначала соседку Тюмень, а следом Тобольск. Два самых старых русских города Сибири: Тюмень – Сибири мать, а Тобольск – отец. От них пошли города сибирские, сыновья и дочери: Сургут, Березов, Тара и прочие.
          Первые поселенцы, казаки Данилы Чулкова, основавшие Тобольск, поставили на горе крепость. В древних летописях она названа «ладейный острог», что отсылает нас к мысли, что стены и башни были построены из ладейного (корабельного) леса, а не из разобранных казачьих стругов. Но эта неточность на столько утвердилась в умах, что возникла легенда о крепости, построенной «на скорую руку».
          В крепости казаки срубили церковь во имя Святой Троицы, по ней гора, на которой сейчас стоит кремль, зовется Троицким мысом. Второй церковью была Спасская, в которой находилась огромная икона Нерукотворного Спаса. Третьей церковью стала Никольская.
          Следом за казаками пришли сюда, отчаянные в своем бесстрашии, монахи Лонгин и Дионисий. Времена были такие, что монах не был молитвенником и постником, а был строителем и воином. Лонгин и Дионисий поставили на левом берегу, при устье речки церковку во имя Зосимы и Савватия Соловецких чудотворцев, от нее начался первый в Сибири монастырь. Через десять лет, из-за частых наводнений, монастырь перенесли на гору.
          Первые русские насельники сначала жили в крепости на горе, потом начали селиться под горой, где обилие воды и заливные луга. Скота всегда держали много, одних лошадей приходилось по две-три на двор. Конечно, держали молочных коров и столько же овец, коз. Находки по огородам и ямам свиных костей говорят о принадлежности этих животных русским поселенцам, так как татары, по законам ислама, свинину не едят. Зато, думается, что во дворах появились курицы, купленные или выменянные у татар. Примечательно, что на одной из башен крепости был даже прапорец с нарисованным петухом.
          Первые русские поселенцы столкнулись с неожиданной проблемой – это был недостаток женщин. В походы и лихие набеги женщин не брали, тем более что их всегда можно было захватить как военный трофей, но, когда перешли к оседлой жизни возникла потребность и в женской ласке и внимании. Русских женщин почти не было, а если каким-то образом такая и появлялась, то вокруг нее сразу начинались шум, ругань и драки. Выход нашли просто – стали брать жен у татар. Это не было «похищением сабинянок», как произошло у первых римлян (кстати, Тобольск был основан ровно на 2340 позже Рима). По татарскому обычаю, казаки платили калым, а когда девушек сманивали убёгом. Так что после легендарного похода Ермака Сибирь уже не завоевывали, а присоединяли. От основания первых городов Сибири до выхода к берегам Тихого океана на это ушло шестьдесят лет.
          Тобольск того времени управлялся воеводой. Воеводами управлялись и прочие города Сибири, причем тобольский считался над ними главным, его обязанности заключались в исправном сборе ясака (пушнины), установке крепостей, организации обороны городов, контролем над торговлей и прочее. Хлеб первоначально в Тобольск привозился, но уже при воеводе Юрии Сулешове началось развитие собственного сибирского хлебопашества.
          В двадцатых годах семнадцатого века была учреждена Сибирская епархия с центром в Тобольске. Первый тобольский владыка, архиепископ Киприан, выходец их Великого Новгорода, поддерживал молодую династию Романовых, поэтому сам патриарх Филарет благословил его на архипастырское служение, дав золотой крест-мощевик, посох и Евангелие. Владыка Киприан построил на Троицком мысу деревянный собор Святой Софии, в честь главного новгородского собора. Есть мнение, что храм был построен на месте древнего языческого капища, подтверждение чему можно и сейчас видеть на крестах кафедрального собора, так как отходящие от перекрестия двенадцать лучей со звездами означают Победоносную Христову Церковь.
          К моменту прибытия Киприана Тобольск уже был достаточно заселен. В городе было более трехсот дворов, Троицкая, Спасская, Никольская, Воскресенская церкви, церковь Рождества Богородицы, Успенский монастырь, гостиный двор, воеводский двор, государева баня, кузницы и прочее. Между дворами шли улицы Зырянская, Устюжская, Воскресенская, Троицкая, Пермская, Никольская. О жителях этих улиц можно прочесть в Дозорной книге, своеобразной переписи населения того времени. Так на Никольской улице стояли дворы сына боярского Дмитрия Черкасова, пешего казака Федора Глотова, посадского человека Игнашки Кокорина, литвина Ивашки Любимского, подьячего Григория Савина и вдовы Голубы Истоминой.
          В 1643 году в Тобольске, сплошь деревянном, произошел первый крупный пожар, в котором погибли крепость, Софийский собор, множество русских и татарских домов, после этого бедствия пожары происходили очень часто из-за дурного устройства печей, неосторожности, попадания молнии, случалось, из-за поджогов. До конца девятнадцатого столетия в городе, в общей сложности, произошло триста пожаров.
          К 1668 году относится открытие в Тобольске митрополичьей кафедры, за сто лет на ней сменилось тринадцать митрополитов, в основном выходцев с юга России и Малороссии. К этому же времени относится начало в Тобольске каменного строительства. Первым каменным зданием являлись «палаты» митрополита Корнилия, однако дом его простоял не долго, и через несколько месяцев сгорел «от трубы». Таким образом, самое старое дошедшее до нашего времени здание из камня – это Софийско-Успенский кафедральный собор, возведенный каменных дел мастерами из Москвы. Кафедральный собор знаменит своими иконами, он же является усыпальницей сибирским архипастырям.
          К началу восемнадцатого столетия город был уже самым многолюдным в Азиатской России, поэтому при разделении государства на губернии, для лучшего им управления, в 1708 году Петр Великий сделал Тобольск центром Сибирской губернии, которая простиралась от Урала и до Камчатки. На губернаторское правление сюда был прислан ближний к царю человек, князь Матвей Петрович Гагарин. Гагарин наладил торговлю, организовал добычу серебра на Нерчинских рудниках, в казну потекли деньги, и царь был очень доволен своим выбором. Впрочем, от себе честолюбивый Гагарин тоже не забывал, построив два дворца в Москве и Санкт-Петербурге, а третий – в Тобольске. Ездил по Тобольску не иначе, как в карете, запряженной шестью лошадьми. Колеса у кареты были обиты серебром, а подковы лошадей были чисто серебряными. Обед ему подавали на шестнадцати золотых подносах, во время обеда играла музыка, а простому люду выбрасывались в окна горсти серебра «на драку».
          При губернаторе Гагарине в Тобольске, по проекту архитектора Семена Ремезова, была возведена каменная крепость, именуемая кремлем. Изначально у ней было девять башен, каждая из них высотой в восемь сажен. Попасть в крепость можно было, пройдя через одни из трех ворот, так в северной части находились ворота Троицкие и Вознесенские, а в южной части – Димитриевские. Название последним дало примечательное событие – вступление дружины Ермака в сибирскую столицу Искер в день святого Димитрия Солунского. Этому же святому посвящен придел Никольской церкви, что находится возле Никольского взвоза.
          Во второй половине восемнадцатого столетия в Тобольске произошел Большой пожар, который разделил историю города на время «до пожара» и «после пожара». Пожар начался в одиннадцать часов утра 26 апреля 1788 года, в приходе церкви Михаила Архангела. Когда пожар заметили, то уже полыхали несколько соседних домов. Погода была жаркая и ветряная, город запылал. Многие бежали к реке, другие пытались спастись в лодках на речках. На горе пожара не боялись, но к вечеру ветер переменился, и горячие искры полетели наверх. Пожар прекратился только вечером следующего дня. В пожаре сгорело две трети Тобольска, множество лавок, кабаков. Погибла государева казня, сгорели бесценные архивы, среди них древнейшие сибирские летописи. В этом пожаре даже сам губернатор Александр Васильевич Алябьев остался без крова. Рассказывали, что из горящего дома он вынес, завернутого в шубу, младенца Александра, будущего композитора и героя Отечественной войны. Алябьевым свой дом, на улице Богоявленской, отдали тобольские купцы и промышленники Корнильевы. Проведенным расследованием была установлена причина пожара, как то, самовольное винокурение мещанина Бессонова, которое он проводил к празднику Святой Пасхи.
          Губернатор Алябьев отстроил Тобольск заново, он же собрал деньги на новую соборную колокольню. Отныне Тобольск строился по генеральному плану с широкими прямыми улицами, главной из которой стала Большая Архангельская, ведущая от кремля до Подчувашинского предместья. Параллельно ей были проложены улицы Кузнечная, Большая и Малая Пятницкие, а пересекали их Богоявленская, Туляцкая, Большая Солдатская и Ротная. На главных улицах были построены церкви и купеческие особняки. Данное устройство города до сих пор заметно приезжим.
          Тобольск имел статус столицы Сибири, но после перевода резиденции генерал-губернатора в Омск, его утратил, однако город слывет духовным центром, имеющим множество святынь и старинных реликвий. Ежегодно в Тобольск приносятся из окрестных монастырей две чудотворные иконы Божьей Матери – Почаевская (список знаменитого Почаевского образа) и Абалакская. Крестные ходы с ними привлекают в город множество паломников.
          Лишившись статуса сибирской столицы, Тобольск не перестал быть губернским городом. Тобольская губерния среди губерний Российской империи вторая по масштабам (уступает лишь Енисейской). Это громадное пространство заключает в себе более 127 млн. десятин земли, более 2/3 из которых падает на север губернии, занимаемыми Сургутским и Березовским уездами. Поверхность губернии представляет обширную низменность, на которой иногда встречаются земляные горы. Низменность обильно орошена болотами, озерами и реками, составляющими принадлежность Ледовитого океана.
          В самой губернии десять городов. Города южной ее части, по сути, разросшиеся села, развитие которым придало, после отмены крепостного права, переселенческое движение. Северные города Сургут и Березов пока еще себя ничем не проявили, их торгово-промышленное значение мало.
          В южных уездах основу экономической жизни составляют земледелие, скотоводство и переработка растительного и животного сырья. В средней части губернии, уездах Тобольском и Туринском, земледелие развито слабее, население занимается извозом, ремеслами, рыбной ловлей, охотой. На севере земледелия нет, население находит средства к существованию в рыболовстве, охоте и оленеводстве. Однако здесь следует выделить село Обдорское, одноименной волости, Березовского уезда, в котором проходит богатая ярмарка.
          У Тобольска две части – нагорная (зовется она просто «гора») и береговая подгорная («подгора»). Через подгорную часть протекают одиннадцать речек: Курдюмка, Абрамка, Ключевка, Княжуха и прочие. Есть еще под горой два озера и пруды. На горе два пруда – Поганый, возле новых казарм, и Аптекарский у губернской больницы. Подгорная часть Тобольска постоянно страдает от наводнений, в истории города не раз ее кварталы вешними водами заливались по самые крыши домов, вынуждая жителей спасаться на горе. Напротив, нагорная часть испытывает недостаток в воде, два упомянутых пруда не решают этой проблемы, потому как вода в них непригодна для питья и служит только в противопожарных целях. Издавна воду на гору возили в бочках из Иртыша, в среднем ежегодно требовалось триста бочек, по цене ведра, в зависимости от года, от двух до четырех и даже пяти копеек. Только в начале нынешнего столетия проблема эта была решена устройством водопровода.
          Тобольск состоит из главной части, где находятся архиерейский дом и здание губернских присутственных мест, и городских предместий: Подчувашинского, Хуторов, Тырковки, Подшлюзного и Завального. Подчувашинское предместье или Подчуваши – самая южная часть города, Завальное (Завал) – самая северная, здесь проходит на север, на Сургут и Березов, новый Уватский тракт. В городе сорок семь улиц, семнадцать переулков и шесть площадей. Улицы по старинке освещаются керосиновыми фонарями, новых электрических фонарей немного. В городе есть три гостиницы – губернская, епархиальная и купеческая, последняя, по примеру Москвы, именуются «Лоскутная». Кроме гостиниц, устроено до полусотни постоялых дворов.
          Население города практически не растет, колеблясь от двадцати до двадцати одной тысячи жителей. Большинство жителей – это великороссы, татары и евреи (причем в некоторые годы они даже превосходили татар, по свой численности, так как здесь самая большая в Сибири их община). Евреям запрещено селиться отдельным районом, селятся они чересполосно между татарами и русскими, поэтому путешественнику не найти в Тобольске какого-нибудь маленького Израиля, хотя есть синагога. Евреи прочно держатся отцовской веры, это спасает их от обрусения и растворения в чужой среде, хотя они уже носят обычную одежду русских сибиряков, занимаются рыболовством и охотой, по-русски бранятся, а некоторые их них уже перестали отмечать субботу.
          Четвертыми по численности являются потомки ссыльных поляков, участники польских восстаний и народных выступлений разных лет, они прочно осели на тобольской земле. После воцарения императора Николая Второго польским ссыльным была объявлена амнистия, и они могли вернуться домой, однако воспользовались этой возможностью единицы, так как большинство поляков уже «осибирячились», пустив в мир многочисленных детей и внуков. На улице Богоявленской польской общиной построен католический храм – костел Святой Троицы. Примечательно, что многие из поляков в Сибири приняли православие и пишут свои фамилии на русский лад, например, поляк Пшибыльский стал писаться Прибыльским.
          «Прочие» национальности представлены в Тобольске армянами, цыганами, немцами и другими. Немцы, пожалуй, буду среди «прочих» самыми многочисленными (хотя русская традиция называет «немцем» всякого европейца, будь он голландец или француз, речь идет об истинных германцах). Лютеранская кирха, которую посещают немцы, находится на пересечении улицы Туляцкой и Загибаловского переулка.
          По сословиям Тобольск выделяется высокой долей духовенства, дворянства и купечества, хотя самые многочисленные, как и везде в сибирских городах, мещане и крестьяне городовые. Занятия мещан самые разнообразные: ремесло, торговля, извоз, содержание постоялых дворов и прочее, некоторые мещанки не гнушаются быть хозяйками публичных заведений, полагая, что деньги не пахнут. Городовые крестьян – это, по большей части, уроженцы подгородных деревень, которым постыл тяжелый труд земледельца, они нанимаются в чернорабочие, прислуживают в богатых домах. В былые времена город отличался большим количеством военных, но сейчас от всех войск остался лишь резервный пехотный батальон, новые казармы которого возведены в самом конце улицы Большой Петропавловской, между Поганым прудком и городским выгоном. После перевода центра Западной Сибири в Омск, в Тобольске проживало большим количество ссыльных и членов их семейств. После отбытия наказания в тюрьмах или на каторге ссыльные выходили на поселение и приписывались к сословиям мещан или крестьян. Традиционно местом их проживания в городе являлось Завальное предместье.
          Жители города хлебопашеством не занимаются, но многие хозяева, имея при домах огороды, садят капусту, картофель, огурцы, лук, морковь и прочее, не только для собственного употребления, но и для продажи на городском рынке. Кроме огородничества, городские жители, преимущественно из мещан и городовых крестьян, держат скот, и на сенокосных участках ставят сено как для собственной надобности, так и для продажи.
          Промышленное значение Тобольска невелико, здесь не плавят металл, не льют колоколов, не строят пароходов, работы ограничены обработкой кожи, изготовлением крепких алкогольных напитков, пива и свечей, есть также мастерские по изготовлению кирпичей, горшков и кузницы. Торговое значение города намного выше, количество купцов второй гильдии доходит до восьмидесяти, но самых богатых корпораций всего две – торговые дома «Михаил Плотников и сыновья» и «Ивана Корнилова наследники».
          Дороги в Тобольск водные и посуху. Главная из дорог Большой тракт, который зовут в России Сибирским, а в Сибири – Московским. Здесь полные хозяева предприимчивые ямщики, которые гонят летом возки, а зимой – подводы, везут хлеб, масло, мясо, рыбу, пушнину, ягоды и кедровые орехи.
          Железной дороги в Тобольске нет, хотя такая пришла в Омск, Тюмень и Курган. Просьбы общественных деятелей о постройке такого вида сообщения в Тобольск, натыкаются на стену непонимания и заканчиваются обещаниями построить железную дорогу в будущем. Хотя тобольское купечество вполне устраивает водная дорога на север и статус монополистов в вывозе с низовьев Оби и Иртыша даров Севера.
          В Тобольске находится почтово-телеграфная станция. Сибирская почта приходит и отходит из города два раза в неделю, а московская приходит пять раз в неделю, а отходит четыре назад в неделю. В летнее время почту доставляют пароходами, а зимой везут на лошадях. В конце девятнадцатого столетия появился в Тобольске телефон. Сначала было номеров десять, сейчас их количество перевалило за семьдесят. Пользовать телефоном разрешается с шести часов утра до полуночи, в остальное время – только по крайней необходимости.
          Врачебное дело в Тобольске имеет давнюю историю и традиции, идущие с петровского времени. В настоящее время число врачей и фельдшеров доходит до тридцати человек, так что в Тобольске с его населением, на одного медицинского служащего приходится до семисот пациентов. Замечено, что многие обыватели ходят к знахарям и колдунам, лечатся домашним средствами, и обращаются к врачам лишь в крайнем случае, когда болезнь перешла в запущенное состояние. Среди болезней горожане страдают чаще всего простудными, кожными и заболеваниями желудка и кишечника. Родовспоможение проявляется в деятельности акушерок и повивальных бабок, которых в Тобольске шесть.
          В городе действуют две аптеки, главная из которых аптекарский магазин Дементьева, на пересечении улиц Богоявленской и Большой Архангельской. Правда, в последнее время дела в нем идут неважно, поэтому покупателям предлагаются не только лекарства, но и фруктовые воды и даже принадлежности для рыбной ловли. Главными учреждениями, именуемыми богоугодными, находящимися в ведении Тобольского губернского управления являются губернская больница, дом для душевнобольных, богадельня и воспитательный дом для детей-подкидышей.
          Народное образование издавна представлено в Тобольске двумя его видами – светским и духовным. Из светских учебных заведений в городе имеются мужская гимназия, Мариинская школа, а также профессиональные училища (акушерско-фельдшерское, ремесленное, ветеринарно-фельдшерское и другие). Духовное образование представляют духовная семинария, мужское духовное училище, женское епархиальное училище и еще ряд воскресных и церковно-приходских школ.
          Говоря о нравственности горожан, нельзя подвести общего показателя, единственным критерием оценки является регистрация правонарушений. Две третьих совершаемых в Тобольске преступлений – это преступления против собственности, далее следуют преступления против жизни, здоровья и чести граждан. В городе более двадцати питейных заведений разного типа, поэтому часто, особенно в праздники, тобольской полицией задерживаются лица обоего пола за пьянство и дебош.
          Тюрьмы Тобольска, в административном отношении, состоят в ведении Тюремного отделения губернского управления. В городе действуют губернская тюрьма, каторжные тюрьмы № 1 и № 2, исправительное арестантское отделение и арестное посещение при Тобольском полицейском управлении. В них содержатся более двух с половиной тысяч арестантов, причем женщин среди них десятая часть. При размещении арестантов в тюрьмах строго соблюдается требование закона о их разделении по возрасту, полам и категориям преступлений. Малолетние преступники чаще всего отбывают наказание за воровство, взрослые мужчины идут также за воровство, а еще убийства и грабеж, старики попадаются за подделку документов, снохачество и растление малолетних. Женщины наказываются за поджоги, убийство мужей и детоубийство.
          Вкруг Тобольска, как дочери возле старого отца, прикрепились волости. На левом берегу Иртыша, на север лежит Кугаевская волость. Большинство ее угодий ежегодно заливается вешними водами. Пшеница здесь не родится, зато вызревают неприхотливые рожь, ячмень и овес. На вымочках в начале июня сажают кугаевские крестьяне картофель, на огородах растят лук, огурцы, редьку и репу. Сеют немного льна для изготовления мережи. Жители держат лошадей, молочных коров и простых овец. Рыболовство здесь распространено повсеместно, немного еще занимаются и охотой. Ремесла также распространены: в Усольцево делают туеса, короба, рогожи, в Редикоровой лепят горшки, кринки, корчаги и кибасы.
          На правом берегу Иртыша, на север и северо-восток, земли Бронниковской волости. Насельники ее занимаются рыболовством, земледелием и скотоводством. Большое распространение получили также лесные промыслы. Крестьяне изготавливают телеги, сани, деревянную посуду, грабли и даже гробы для тобольских церквей. В быту у крестьян расписные прялки и зыбки, расписывают в домах двери, косяки. На речке Аремзянке давным-давно существовала стекольная фабрика промышленников Корнильевых, банки и бутыли ее зеленого стекла до сих пор можно встретить во многих домах. Однако самый интересный промысел в деревне Брысиной, жители которой разводят ловчих кошек, дымчатой масти с вытянутой мордочкой и длинными лапами.
Восток и юго-восток окрестностей – Абалакская волость. Само село Абалакское издавна известно своей красивой природой, старинными преданиями и мужским монастырем с чудотворной иконой Божьей Матери. Деревень в волости более сорока, самые большие из них, кроме Абалака, села Преображенское и Каштакское. На плодородных землях крестьяне выращивают немного пшеницы, озимую рожь и ярицу, ячмень и овес, а также коноплю и много льна. Лён идет на изготовление одежды, так как эта подгородная волость известный центр ткачества. Холст ткут почти в каждом доме длинными дорожками, шириной в один аршин. На готовый холст набивают рисунок красной, зеленой и синей краской.
          Юг и юго-запад входят в состав Карачинской волости. Пашни здесь плодородные, сеют ячмень, озимую рожь и овес, которые перерабатываются в муку на месте, так как здесь 16 ветряных мельниц. Но живут насельники не одной землей, держат лошадей, коров костромской породы, коз, простых и тонкорунных овец. Охотой почти не занимаются, кедровый орех не заготавливают, потому что кедровников нет, за исключением небольших боров. Зато карачинские крестьяне в лесах собирают малину, которая продается в Тобольске по цене 80 копеек за ведро.

                Ст. преподаватель учительского института,
                н.ч., Панишев Е.А.
;

                Дед Евген и другие жители Тобольска

                Дед Евген

          На весенней завалинке устроился дед Евген. Жмурится от солнышка, как старый кот, отведавший сметаны. Майский ветерок колышет его бороду, лохматит волосы. Хорошо деду.
          Поодаль расположились дети: три мальчика и девочка. С раннего утра они прыгали, играли. Теперь успокоились, видать, притомились.
          - Расскажи, дедушка, сказку,   просит девочка.
          - О чем тебе рассказать, дитятко?
          - О чем хочешь.
          Деда не нужно долго упрашивать. Он и сам готов.
          Начинает дед Евген с давних времен. Рассказывает про старинное сибирское житье.
          Дед Евген – дошлый до всего. Может и дома строить, и горшки лепить, и детей нянчить. А если попадет к нему в руки кусок бумаги, то возьмет дед карандаш. Раз-два и нарисует кота в шляпе или кошку в сарафане.
          Позвали раз деда Евгена иконы писать. Он и написал. Как увидели те иконы святые отцы такой шум подняли – до самого архиерея дошло. Видано ли дело: святые угодники на иконах в шляпах да в картузах. Владыка пошумел сначала, поругался, а потом велел чуть ли не самому Знаменскому Михаилу иконы переписать. После их сплавили в отдаленный приход, как говориться: с глаз долой, из сердца вон.
          Но больше всего на свете любит старик языком почесать. Он затейник известный. Знает огромное количество всяких шуток-прибауток, сказок волшебных про царей-королей.
          Дети убежали. Дед еще немного посидел в одиночестве и пошел в дом.
          Дед живет справно, как мещанин или городовой крестьянин среднего достатка. Дом у деда – пятистенок, поставленный на старый лад, то есть окнами из горницы на улицу, а из прихожей и кухни – в огород. Северная стена дома, по традиции, глухая. В доме девять окон – на восток, юг и запад, поэтому весь день в нем гостит солнышко. Свет зажигается только в потемках. Про это старые люди поучают: «Кто рано свет зажигает, на того хвори слетаются».
          Ограда у дома крытая, в ней поставлены амбары, завозня, дровяник. От ворот до сеней настелен деревянный тротуар. Крыльцо высокое, о шести ступенях. Из сеней направо выход в кладовую, в ней сделаны полки для хранения разных вещей, на них стоят деревянные корытечки, кринки, маньщики для уток и прочее; под полками стоит корчага и доживает своей век старая обувь, на гвозде висят дедовы бродни.
          В доме у деда Евгена изумительный порядок. На пол постелены дорожки и положены кружки. Двери убраны занавесками с вышитыми крестиком цветами. Стол, как в лучших домах, накрыт скатертью, на него взгромоздился «медный бес» -  самовар. Вдоль стола, по старине, массивные лавки, вырубленные одним только топором из целого соснового ствола. Их дед затеял красить светло-коричневой красной, потому как нет-нет да появляется на старом дереве живица. Над столом, в красном углу, устроена божница, в ней три иконы: Господь Вседержитель, Божья Матерь Казанская и «Всех скорбящих радость». (Надо сказать, что дед не такой воцерковленный, «захожанин», в церковь ходит только по праздникам, иногда по воскресным дням, отчего за леность получает нагоняй от отца Михаила). Здесь же в прихожей, рядом со столом, стоит красивый сервант с чашками, тарелками и сахарницей. Его дед приобрел на распродаже, когда с молотка было пущено имущество одного несостоятельного должника.
          Из прихожей выход в кухню. Здесь устье русской печи, которая занимает полдома, одной стороной выходя в спальню, другой – прихожую и горницу. На печи у деда хранятся валенки, живет второй век старый матрас, для ночей в холодное зимнее время. Над печью, у стены пристроены полатцы, на которых дед Евген хранит старое охотничье ружье, порох, дробь, пыжи, нитки, мережу и прочее. Под печью сделан охабчик для ухватов и сковородников.
          У задней стены кухни, между окном в огород и дверью на задний двор, поставлен разделочный стол, в котором устроены ящички для ножей, вилок и ложек. К стене, над столом, приделаны полки, на которых выстроились в ряд горшки, кринки, миски, а также утюг на углях, металлическая ступка с пестиком, туески, солонки, сельницы, плицы для муки. В углу кухни, возле деревянной заборки, устроен умывальник. Над умывальником старая икона Спаса, а под умывальником – поганое ведро для помоев. Всё по правилам: сверху   чистое, а внизу – грязное. В заборку вбиты гвоздики для полотенец.
          В горнице у деда, по новой моде, стоит диван, над ним большое зеркало в резной раме. Напротив дивана, у другой стены, громоздится комод с бельем. Рядом с комодом разместилась изящная этажерка с книгами. В свободную минутку любит дед почитать и не только душеспасительные книги, а Гоголя и Лескова. Читает он и современников – Чехова, Куприна и Горького. По стенам в горнице развешаны несколько фотографических портретов в красивых рамках, есть еще небольшая картина с изображенным берегом реки и лодочкой.
          В спальне стоят две кровати, большая и поменьше, сундук, в котором отрезы ткани, полотенца, платки и прочее. Над большой кроватью, полка-угловичок с иконой Божьей Матери Почаевской.
          Два окна из прихожей и одно окно из кухни глядят в огород. Огород у деда небольшой – несколько грядок с луком, морковью, полгрядки бобов и гороха, немного картошки и капусты. Сами собой, без дедовой помощи и заботы растут укроп и хрен. Огурцы и помидоры дед не сажает – по осени они на базаре копейки стоят. Опять же соседи даром приносят, особенно, когда урожай богатый. У забора растет старая черемуха и две молодые яблоньки-дички.
          В огороде у деда банька, которая топится по белому. Раньше была банька по-черному, да однажды сгорела. Дед попереживал немного и новую поставил, потому как в городские бани ходить никаких денег не хватит. Теперь топит ее по субботам, соседей зовет.
          Не стар, не молод дед Евген, хоть и голова седая, но карие глаза глядят по-молодецки с искоркой да хитрецой.
          Дед Евген прихожанин Андреевской церкви. Она среди церквей Тобольска самая дальняя и самая бедная. Приход ее составляют мещане, городовые крестьяне, небогатые чиновники, мастеровые и пожилые увечные воины. Сами за себя говорят названия улиц – Мокрая, Большая Болотная, Малая Болотная, Грязная.
          Дед живет на улице Грязной. Грязь на ней круглогодичная. Весной грязь весенняя, с оттаявшим навозом, сором, соломой, битыми горшками и подошвами от сапог, а часто и дохлыми кошками. Летом грязь летняя. Киснет в канаве болотная вода. В жаркую погоду дышит болото тухлой вонью. Осенью грязь осенняя, с льдинками. В непросыхающих лужах нежатся соседские свиньи.
          Только зимой улица Грязная стоит белая и нарядная. Обнимет куржак ставни с незатейливым узором, мороз на стеклах цветы и травы нарисует, оттепель на карнизы сосулек налепит.
          Раз по лету проезжал губернатор в коляске с губернаторшей. Остановился, головой покрутил.
          «А давайте, – говорит, – эту улицу переименуем. Дадим ей новое имя. Глядишь, и вы бы лучше жить стали. Назовем улицу, к примеру, Зелёная. Как вам?»
          Нашим обывателям что? Зубоскалят: «Да хоть Желтая! Хоть Красная в белый горошек! Наплевать!»
          Губернатор рассердился, плюнул с досады и уехал домой. Так улицу тогда и не переименовали. Грязная и Грязная. Что еще надо? Зато, по правде, по-честному.
          Небогата Грязная улица, не блестит на ней злато, крестики нательные все медные, медные серьги у баб, медные колечки у девок. Зато богата улица ребятней, почти в каждом доме детей по шесть, по восемь. Черноголовые, белобрысые, рыжие; чумазые, остроглазые, рахитные, золотушные и прочие. Орда, одним словом. «Дети как мокрицы – от сырости родятся». Родится, бывало, ребенок, поживет дня три и помрет. Жил – не жил. Не понять. «Бог дал, Бог взял». Если в первый год Господь не приберет, там хотя бы до пяти прожить. Каждый год корь, скарлатина, дифтерия собирают урожай детских жизней. В летнее время добавляется дизентерия от неспелых яблок и сырой воды.
          Дед Евген сырую воду не пьет, а только кипяченую. Приучила семью его родная бабка Мария, знахарка, повитуха. Сама девяносто с лишним лет прожила. Может быть, поэтому не тронула домашних страшная холера в 92-м году, которая, словно косой по городу прошлась.
          Бабушка Мария многое помнила из старых времен. Ей еще бабушка сказывала, тоже повитуха бабушка Алёна. А той – ее бабушка. Сказывала бабушка Мария про великие морозы, когда птица на лету замерзала. Сказывала про великие вешние воды, когда по Иртышу дома плыли. Сказывала про голодные годы, когда последнюю корку на троих делили. Сказывала про бури, про страшные грозы, про ветряного змея и древесный огонь.
          Дед Евген знает старые названия улиц. Раньше Мокрую улицу звали Казачьей слободой. Селились здесь тобольские пешие и конные казаки, потомки тех, что с атаманом Ермаком в Сибирь пришли. Семьи разные были: Пепелины, Романовы, Яковлевы, Ильины, Морозовы, Корниловы. Были еще Черемные (сказывают, был у Ермака казачок Черемной) и Дурынины, дети атамановой вдовы Марьицы.
          Большая Болотная улица зовется еще Курганской, хотя «Болотная» ей больше подходит. Прямо посреди улицы выкопана канава, которая после зимы наполняется отбросами, помоями, дохлыми кошками и собаками. В эту же канаву мещанка Никитина из своего дома провела ватерклозетную сточную трубу, по канаве эта «прелесть» разносится к Качалову мосту, а оттуда течет в речку Курдюмку. Осенью по Большой Болотной грязь непролазная. Как-то раз возле дома Максима Попова застряли два водовоза и два часа не могли выбраться, пока с горы не подоспела помощь.
          Небогатые районы Тобольска – это Подшлюзы и Вершина. В Подшлюзах одна улица, два кожевенных завода, городские бани и городская скотобойня. В Вершинском предместье три улицы: Верхняя, Нижняя и Брысий лог. В общей количестве домов за тридцать. Все домики маленькие, одноэтажные. Двухэтажных всего шесть   дома братьев Павла и Василия Тихановых, Ивана Иванова, Николая Подлуцкого, Федосьи Соколовой и Евсея Карамышева. Брысий лог зовут еще Марьиным ущельем. Одни говорят, что Марья была старухой ведьмой, другие, что красавицей.
          Самый богатый квартал Тобольска – это приход Благовещенской церкви, образованный улицей Большой Пятницкой (Благовещенской), частично Туляцкой, Почтовой и Парадной площадью, там живут чиновники, рангом от коллежского советника, и сам губернатор. Издавна Большую Пятницкую облюбовало тобольское купечество. Самыми первыми построились здесь купцы Володимеровы и Северюков, потом два брата Пиленковых дома поставили. Сейчас уже отстроились: Плотниковы, Баскины, Голев-Лебедев, Трусов, Янушкевич. Жить на этой улице очень престижно, из-за этого в долги лезут, потом с банком рассчитаться не могут, несостоятельными должниками объявляются, вешаются, стреляются.
          По сравнению с Большой Пятницкой главная улица Тобольска Большая Архангельская смотрится скромнее. Улица названа так по церкви Архангела Михаила, что стоит на берегу Архангельской речки, которую еще зовут Помаскинской. Жил, рассказывают, в Тобольске чиновник Помаскин, который затеял на службу не пешком ходить, не в карете ездить, а на лодке плавать.
          На Большой Архангельской построены Мариинская женская школа, Ольгинский приют, театр и прочее. Напротив церкви жил художник Михаил Степанович Знаменский. Домик его уже давно занимают другие хозяева, сначала им племянницы художника владели, но потом продали чужим людям.
          Пересекает Большую Архангельскую возле Прямского взвоза улица Богоявленская, на ней гимназия с пансионом, а недавно поляки костел построили. Люди они, по большей части, неплохие, трудолюбивые, только гордятся очень. А чему гордиться, коли ты в русском полушубке ходишь и пимах?
          Улицы Кузнечная, Малая Пятницкая и Рождественская не богатые, не бедные. Люди всяко живут: кто-то победнее, кто-то побогаче. Взять, к примеру, Таисью Вахрушеву с Кузнечной улицы. У нее дом прямо в горе, на самом склоне. Весной с Панина бугра вода бежит, в огород не выйдешь – по колено завязнешь.
          Главная улица на горе – это Большая Ильинская или Большая улица. Названа она так по Ильинской церкви. Идет эта улица от Завального предместья до самого кафедрального собора и присутственных мест. Раньше на горе особо не строились – воды-то нет. А как сделали водопровод, сразу пустырей не стало. Скоро всё застроят! Три хозяина уже двухэтажные дома имеют: Хайкель Мареин, Мендель Мареин и Екатерина Емельянова.
          Напротив Ильинской улицы идет Большая Петропавловская, тоже небедная. Начинается она от Никольского взвоза и тянется до выгона за валом. На этой улице приживает вице-губернатор, дом у него под номером один.
          За речкой Абрамкой размещается татарская слобода. Зовут ее в Тобольске просто – Заабрамка. Уже никто не помнит из живущих почему этот район города так называется. Кто-то говорит, по полицмейстеру Абрамову, который стал брать деньги за проезд по мосту. Другой – какого-то еврея поминает. А третий скажет, что по Абраму Ганнибалу, арапу Петра Великого, прадеду Пушкина. Провел он в своё время в Тобольске две недели. Начальство поручило Абраму построить мост через речку Монастырку. Мост стал называться Абрамовским, а речку обозначили Абрамкой.
          Шутят горожане, что тобольским барышням очень понравился смуглый арап, а самые смелые к нему на свидание бегали. С тех пор в семьях нет-нет да появится негритенок.
          В татарской слободе живут богатые купцы: Айтмухаметов, Чентабаев, Тушаков. Дом Тухтасын-хаджи Айтмухаметова все знают – он высокий, в два этажа, первый этаж каменный, второй – деревянный. Дорожки у дома вымощены не деревом, а белой речной галькой с Иртыша. На первом этаже живет первая жена купца с детьми, на втором этаже проживает вторая жена с детьми. А через дорогу, в отдельном доме, самая младшая жена с детьми живет. Всего у Айтмухаметова три жены и одиннадцать детей. Всё ему за труд Аллах дал.
          Да он и новую мечеть в Тобольске построил, каменную. Говорят, что деньги на нее купец получил от продажи золотого котла или казана, а на самом деле пожертвования собирал, в долги влез.
          За Абрамкой, на улицах Большой и Малой Пиляцких – маленький Восток. С минарета мечети муэдзин зовет правоверных на молитву. В одном доме узбекский плов варят и беляши пекут, в другом – барана режут, в третьем – чай наливают. Любят татары чай и пьют его по многу. Если зайдет дед Евген в гости к другу Рамилю, то одной чашкой дело не кончится – будут сидеть, пока весь самовар не выпьют.
          Живут русские в Тобольске по принципу: «Мы своих татар в обиду не дадим!» Бывает, что и поцапаются немного с соседям-татарами, не без этого, но, если кто чужой полезет, то тут вся подгора поднимется.
          Иногда к ним еще и третий друг зайдет – Эшель, мастер золотые руки. Лет тридцать назад в Тобольск его дедушка Лазарь приехал, настоящий белорусский еврей. Зато внук уже осибирячился: носит русскую одежду, ловит лобарей самоловами, на болотах клюкву собирает. Хоть Бог и большого роста ему не дал, зато дал ума. Мастер Эшель, по-русски Алексей, рассказчик знатный, добрая душа. Когда Рамиль в молодые годы в армию уходил, воинскую повинность отбывать, то вся Заабрамка гудела. Евреи расщедрились, бочонок вина выкатили и сами с русскими и татарами напились.
          Еще одна улица за речкой Абрамкой – это Покровская. Над речкой Покровкой взметнулись острым шпилем вверх Покровская церковь. Тонкая, стройная, как невеста в белом платье.
          Иной приезжий голову задерет и всё одно твердит: «Царевна, царевна…»
          – А ты внутрь загляни, -  скажет ему любой прохожий.
          Внутри церкви лепнина, роспись, позолота. На верх ведут белоснежно-белые мраморные ступени – по таким не в сапогах ходить, а в беленьких шерстяных носочках подниматься. Говорят, ангелы по ним ходят.
          Когда-то, лет триста назад, стояла здесь деревянная Покровская церковь. Горела в пожаре, была отстроена заново. В восемнадцатом веке к юго-западу от нее купцы братья Медведевы насыпали холм для постройки своего дома. Неизвестно по какой причине отказались они от строительства и передали насыпанный холм для постройки каменной церкви. Строили храм долго – восемнадцать лет.
          Хотя и стоит Покровская церковь на холме, но топило ее не раз. Старики рассказывают, что один год воды в церкви было на аршин от пола. По сему всем до ныне видна черта и надпись на стене:

                В год двадесять второй з Владения Царицы,
                Второй Екатерины и всех императрицы,
                Когда изчез снег и лед прошел весной,
                Тогда случился здесь разлив велик водной,
                Во прежни годы хотя вода и разливалась,
                Но церковь вся сия сухою оставалась,
                А сей воды разлив мочил весь низ,
                И только выше сих стихов был сух карниз
                Стихи сии для той написаны причины,
                Чтоб сей водной разлив всяк помнил до кончины.

          Эту черту и надпись гостям показывают: глядите, сколько воды было! Лукавят, конечно,   воды было еще больше! Лет через десять после этого достопамятного наводнения вода понялась на два вершка выше черты.
          Тоболяков этим не удивишь, поскольку город часто водой топит. Вода в Иртыше прибывает до Троицы, до полного листа. Часто приходит она на Николу Вешнего. Такие наводнения носят названия «Никольских».
          Вот такая жизнь. Не знаешь – удивишься, а узнаешь – устрашишься.

                Утро
 
          Над Тобольском расплескалась золотисто-алая заря. Подгорает на востоке, над темным лесом по дороге в село Аремзянское. Горит золотом над буераками и болотами, кочами и буреломами, над самыми звериными и комариными местами.
          Солнышко приветствуют петухи, сначала они закричали в одном дворе, а потом по всей подгоре. Петухи разбудили собак, которые залились испуганным, затем недовольным злобным лаем.
          Город просыпается. Открываются ставни, скрипят ворота. Под горой пастухи гонят коров на Княжий луг, а нагорные собирают кормилиц на поскотине, за земляным валом.
          Пока людей мало, скрипят по улицам телеги с бочками. Это золотари вышли на очистку выгребных ям и уборных. Городская дума распорядилась, что нечистоты надо рано утром собирать, за город вывозить и там выливать. Однако золотари ленятся, соберут всё «добро людское», отъедут немного и в ближайшем овраге выльют.
          Спешат на реку рыболовы. На дворе май, вода прибывает, за ней рыба идет. Смоленые лодки рассыпаны по берегу, как семечки подсолнуха. Лодки разные: калданки, казарки, неводники. У Данилы Шайдурова лодка самая верткая, по этому поводу рыболовы толкуют: «у Шайдурова лодку не бери – утонешь». Данила инвалид русско-японской войны, хромает – с лошади упал, но на лодке шустро ездит, здоровому его не догнать.
          Вылезают с перин от теплых жен купцы и мещане, зевают, ворчат, потягиваются. Впереди трудный божий день. Приказчики открывают лавки и магазины. Только сторожа спешат с ночной службы домой, чтобы спать лечь, поскольку жизнь у них совиная, полуночная, караулить до красного солнышка хозяйское добро.
          Из ночлежного дома выбираются нищие. Их «служба» простая – с утра до вечера стоять на папертях церквей, на кладбище, возле гостиниц и трактиров. Нищих в городе много, а по случаю престольных праздников или крестных ходов с чудотворными иконами становится еще больше, потому как в город тянутся «ходящие по миру» из других населенных мест. В артели нищих есть «атаман», которому прочие побирушки отдают дневной «заработок». Если настоящие и мнимые слепые, калеки, «мамки» – неопрятного вида бабы с младенцем или просто поленом, завернутым в тряпье, которое нежно баюкают.
          Немного прошло времени, а уже народ на улицах. Торопятся на уроки гимназисты, кто из состоятельных семей с идут портфелями и ранцами, кто из бедных тащат холщовые сумки. Им навстречу девочки из Мариинской школы, на них аккуратные темные платьица с белым воротничком. Гимназисты знают многих из них, потому как на праздники и гимназистские балы «мариинок» зовут первыми. Очень редко приглашают школяры воспитанниц епархиального училища с Ильинской улицы, – те больше общаются с семинаристами и ребятами из духовного училища. И совсем особняком держатся будущие ремесленники, врачи и ветеринары. У них свои учебные заведения, свои будни и праздники.
          Мужская гимназия находится на Богоявленской улице. Старому зданию, наверное, лет сто, а то и сто пятьдесят. Стены толстенные, окна небольшие, при входе колонны с балконом. Рассказывают, что в прежние годы на балконе деревянная Минерва стояла, статуя римской богини. Школяры ее «Минеркой» звали, разрисовывали и на бедрах нехорошие слова писали.
          Старая гимназия со временем стала тесной, бывало, что в одном классе человек по сорок сидели. Воздух спертый, духота. Какая уж тут учеба! Поэтому было решено наискосок от старого здания гимназии новое построить. Старая до сих пор стоит, в ней сейчас пансион для иногородних гимназистов – комнаты, спальни и столовая.
          На первом этаже новой гимназии «шинельная», «швейцарская» и «служительская». В шинельной у каждого класса свои гвоздики и крючки, по теплому времени это помещение пустует. В служительской, пока идут занятия, дворники и сторожа чай пьют и в шашки играют. Спиртным здесь не балуются, разве вечером, когда начальства нет, а то унюхает директор и выгонит с работы.
          Второй этаж занимают актовый зал и гимназистская церковь. Здесь проходят службы, гимназистские балы, музыкальные и литературные вечера. Учебные классы на втором и третьем этажах.
          Вот уже на улицах и учителя с портфелями, спешат на занятия из своих домов и квартир. В целом на город учителей не так уж и много, поэтому служат они в разных местах и в гимназии, и в Мариинской школе, и духовном училище. Как только всё успевают? Хотя их понять можно. Жалование у учителя маленькое, а семью кормить надо.
          Следом за учителями прибывают чиновники в губернские присутственные места. Кто побогаче приезжают на службу в своем экипаже, кто победнее – пешком приходят или извозчика берут. Служба чиновничья самая скучная, здесь не сколько ум ценится, сколько аккуратность и послушание. Не нужно собственного мнения иметь – всё уже наверху решено. Поэтому как генерал-губернатор скажет, как гражданский губернатор согласится, так и делай, нечего умничать.
          В исправительно-арестантское отделение, что на Арестантской улице, подходят и подъезжают горожане за рабочими на один день. Давно уже такая традиция сложилась – сдавать арестантов в наем. Кому-то нужен маляр, кому-то требуется печник, кому-то необходим плотник. Цены от двадцати до пятидесяти копеек.
          Арестанты этому рады, хоть и сидят они за незначительные преступления от года до пяти, но в четырех стенах скучно. А тут работа, к воле поближе, может, еще хозяйка обедом накормит, а хозяин рюмочку нальет.
          Бежать с внешних работ только дурак захочет! Правда, около года назад в Завальном предместье бежал арестант Федор Ярцев. За ним погнался надзиратель Дербишев, догнать не смог и просто застрелил беглеца. Думаете, наказали надзирателя? Держи карман шире! Похвалили, чуть ли не к медали представили.
          Солнышко уже поднялось высоко. Над Тобольском льется колокольный звон, зовут храмы верующих на молитву. Церквей в Тобольске много. На Пасху такой трезвон стоит, хоть уши затыкай! У каждого колокола свой голос. Тысячепудовый сибирский царь-колокол на соборной колокольне начнет басом говорить. Потом другие подтянутся, кто поменьше, у кого голос послабже. Большой колокол спрашивает, маленькие – отвечают. Так и звучит над округой колокольный разговор.
          Появились на улицах мальчишки-газетчики, бойко кричат о свежих номерах «Тобольских губернских ведомостей» и «Сибирского листка». «Ведомости» газета старая, выходит она уже лет пятьдесят, есть в ней официальный и неофициальный отделы, иногда бывает номер страниц по десять-двенадцать. «Сибирский листок» – листок и есть, странички две, иногда четыре. Печатают в нем местные новости, а также слухи и сплетни.
          Дед Евген выносит медный самовар на столик в огороде. Городское начальство запретило разводить самовары в домах и сенях, в ограде – и то опасно. А чайку-то хочется! Вот все и ухищряются.
          Настоящий китайский чай, конечно, дорогое удовольствие (до трех рублей за фунт просят). Его небогатые люди только по праздникам пьют, а в остальные дни заваривают чагу, корень шиповника, лабазник, а некоторые даже морковную ботву.
          Дед чай бережет, у него свой рецепт. В чайничек кладет немного китайского чая, добавляет травки разные, смородиновый лист, накрывает зимней шапкой и дает настояться, попреть.
          В десять часов открывается губернский музей. Самый интересный зал в музее, где старинные кольчуги, сабли и колчаны со стрелами. Зовется он археологическим. Раньше висел здесь корноухий колокол из Углича, но приехали за ним угличские депутаты от купечества, выкупили и забрали домой, в Тобольске только копия картонная осталась.
          В самом новом южном зале музея висят картины в дорогих рамах, Айвазовского, Шишкина и других художников, они куплены на разных выставках, аукционах, подарены купцами. Лет восемь назад художник Иванов подарил губернскому музею свою картину о жизни святого Стефана Пермского. Большая картина, полстены занимает, в длину, наверно, сажени две и сажень в ширину.
          Дед Евген любит ходить в музей (откуда только такое увлечение?) и, когда появятся в его скромных средствах лишние двадцать копеек, обязательно пойдет выставки посмотреть, а после станет соседским ребятишкам рассказывать и велит всякие старые вещи, монеты или украшения, коли такие найдут в земле или на берегу Иртыша, нести музейным работникам.
          Здание музея стоит при входе в сад Ермака, любимом месте отдыха горожан. Полувековые кедры и ели тянутся по обеим сторонам дорожки к памятнику Ермаку, мраморному монументу на гранитном основании. Сам памятник окружен цепями, натянутыми между стволами старинных пушек, вкопанных в землю. Рассказывают, что раньше с севера памятник был украшен чугунными фигурами стрельцов, но где теперь эти фигуры, никто не скажет. Одни говорят, что украдены, другие, что разбиты. Раз делали клумбу в саду и нашли чугунную ладонь одной скульптуры.
          В саду Ермака находится летнее помещение Общественного собрания, бильярд, тир. В летнем помещении Тобольское драматическое общество устраивает по теплой поре спектакли для горожан. Бывает, и заезжие актеры здесь выступают. Однажды оперу про Ермака давали, так зрители просто плевались, потому как не мог в шестнадцатом веке казачий атаман говорить голосом генерала Скобелева. Зато свои спектакли всегда тепло проходят, тобольские актеры играют от души, от самого сердца.
          Напившись чаю, дед Евген собрался в Подчуваши, к перевозу, встречать свояченицу, которая ездила к родне в деревню Бакшееву. Деревня Бакшеева от города в 36 верстах, в ней сорок дворов, часовня и торговая лавка. Жителей в деревне человек двести, большинство их них крестьяне Бакшеевы.
          Дед, выйдя из дома, не захотел петлять до места переулками, а вышел на главную улицу и по ней зашагал в Подчуваши.
          Подчуваши или Подчувашинское предместье – это район города у подножья Чувашского мыса. Хоть мыс и Чувашский, чуваши здесь никогда не жили. Художник Михаил Знаменский, царство ему небесное, объяснял, что раньше жили здесь остяки, а место называлось «потчеваш», что значит «олений городок». Русские пришли и переиначили по-своему.
          В Подчувашах одна улица без названия, соляные клады и питейное заведение «Отрясиха», людей проживает человек сто пятьдесят. В летнюю пору, из перевоза, народу много, а зимой глухо, только волки не воют.
          Есть на поле в Подчувашах нехорошее место, раньше здесь преступников казнили. Один раз расстреляли мещанина Сметанина, за убийство в Тюмени трех женщин, в другой раз казнили рядового Ивана Романова и поселенца Метелкина, они убили богатого крестьянина Желтоножкина. Закопаны преступники здесь же под горой, ветхие деревянные кресты уже сгнили, бугорки могил заровнялись от дождей и снегов и почти не видны. Так лет через двадцать кто-нибудь здесь поселится и на огороде кости найдет.
          Место в Подчувашах очень оживленное – постоянно народ прибывает, народ убывает. Здесь встречи и проводы, радость и печаль, вздохи и поцелуи. С Московского тракта тянутся путешественники, переселенцы, солдаты со службы, крестьяне на базар или в гости к родне.
          Давным-давно, когда мать деда Евгена еще босоногой девчонкой была, приезжал в Тобольск будущий император Александр Второй, тогда наследник престола. Приехал наследник из Тюмени на тройке. По всему тракту до Тобольска его крестьяне встречали, выносили хлеб-соль, предлагали подорожники.
          Перед этим в Тобольске пять суток буря была. Иртыш волновался и утих около полудня. Горожане приготовили шлюпку. Гребцами выбрали шестнадцать лучших тобольских мещан. У руля стоял молодой офицер красавец Леденев. Быстро перевезли через Иртыш государя, как ступил он на берег и крикнул: «Здорово, народ!» Ему ответили радостным «ура».
          Пробыл в Тобольске наследник престола два дня. Посетил собор, больницу, богадельню и острог. В Благородном собрании танцевал он с княгиней Гончаровой, генеральшей Голофеевой, полковницей Скерлетовой и другими дамами. А больше других приглашал девицу Серебрякову, ее после «царской невестой» прозвали (она так замуж и не вышла, одним словом, царская невеста). Рано утром 4 июня отправился наследник престола дальше, и уже на следующий день, а это была Святая Троица, находился в городе Кургане.
          Дед Евген в Подчувашах застал человек пятнадцать, немного, иной раз таких бывает до полусотни и больше.
          Трое татар сидят прямо на земле. Головы бриты. Одеты по-восточному, но бедно – в рваные бешметы рвется ветер с реки. Молодая татарка на телеге кормит младенца грудью.
          Худая, изможденная крестьянская женщина надорванным голосом рассказывает двум бабам грустную эпопею своей жизни.
          – Пропил он всё моё именье, прогнал из дома детей, а меня стал колотить кулаками в грудь, я кричу – ведь я, хворая, а он говорит, убью. Убежала к соседям, он туда же, бьет палкой окна – пришлось выйти, он снова бьет… За буйство и пьянство волостной суд его порол, мне же хуже… Теперь уж волостные судьи боятся принимать на него жалобы, опасаются его, в глаза грозится. Сам старшина сказал – ничо мы с ним поделать не можем, разве сослать… А куда дальше Сибири сошлешь! Всю-то жизнь он меня мучил, ни днем, ни ночью не знаю от него покоя, хоть бы умереть, да детишек жалко, пропадут без меня…
          Русские расположились в стороне: кто-то на бревнышках, кто на земле. В ожидании парома ведется неспешный разговор. Вспоминают события уж совсем древние.
          – Вон оттуда, с Тобола, Ермак заходил, – рассказывает молодой человек, по виду, мелкий чиновник, порученец. – Заволновались казаки, зароптали, видя огромное войско. Ермак их пристыдил. «Псы, – сказал, – скулят, а не казаки. Не честь нам будет повернуть назад, когда повоевали мы столько городков, взяли столько богатств». Пошли казаки в бой и победили силу великую.
          – А Кучум с Чувашского мыса за битвой наблюдал, – подсказывает кто-то рассказчику.
          – А ты откуда про то знаешь? – недовольно спрашивает толстый мужик, по виду кожевник, – вон ручища какие, настоящий Никита Кожемяка из сказки.
          – Суриков рассказал…
          – Как? Сам Василий Иванович? – Кожемяка не верит, хотя и бывал в Тобольске Суриков, урожденный сибиряк, Красноярский рожак.
          – Точно так.
          – Побожись.
          Вступивший в разговор, креститься и божится: «Провалиться мне на этом месте, коли я вру!» Земля не разверзлась, сатана не появился, что убедило слушателей в правдивости слов.
          – Суриков, когда картину здесь писал, много чего рассказывал. Вон оттуда, с самой верховины Кучум глядел.
          Сейчас на вершине мыса пусто. Вьется тонкой ниткой тропинка. Качают зелеными головами несколько старых берез.
          Дед Евген слушал-слушал, да и вытерпел, в разговор встрял, всё ему хотелось сказать, что дальше было.
          Наконец подали с той стороны паром. Пароходик охнул, пустил облако черного дыма.
          Народ на пристани заволновался, начал быстро собираться. Те, кто отъезжали, похватали сумки и чемоданы. Те, кто встречали, встали на цыпочки, принялись высматривать своих.
          Дед Евген тоже поднялся. Ищет глазами в толпе прибывающих свояченицу Татьяну. Вот она идет, переваливается, увешанная разными тюками и сумками. Увидела деда, принялась ругаться:
          – Что ж, старый хрыч, меня на том берегу на встретил?! Вишь, я вся в поклаже, как лошадь!
          Характер у свояченицы, как погода в марте, десять раз за день настроение переменяется. Прокричалась, и снова милая толстушка, улыбается.
          – Я тебе гостиницы привезла.
          С ожиданием, встречей и разговорами утро давно свое время дню уступило.

                День

          Идут занятия в гимназии. В коридорах пусто, лишь инспектор иногда пройдет и проверит. Двери у кабинетов сделаны с большими овальными окошками, поэтому и открывать не нужно. Сразу видно, кто учится, а кто спит, согретый весенним солнышком. Любит гимназистский инспектор послушание. Была б его воля, сделал бы над входом в гимназию надпись золотыми буквами «Дисциплина. Порядок. Тишина».
          Младшие классы учатся на втором этаже, если учитель за дверь вышел, то в классе сразу крики, смех. Но стоит учителю вернуться, то в классе мигом воцаряется порядок, все скрипят ручками в своих тетрадках.
          Старшие классы занимаются на третьем этаже. На первых партах сидят отличники-зубрилы, которые преподавателю в рот смотрят и каждое слово ловят. Из таких по окончании хорошие чиновники получаются. Посередке разместились обычные представители этого учебного заведения, дети личных дворян, купцов и мещан. Один пишет, другой на полях тетради чертиков рисует, третий сдобную булку жует. Задние пары – рай для гимназистов, можно подремать, книжку интересную почитать.
          – На вот, сюда погляди, – толкает в бок гимназист-семиклассник соседа. На парте появляется несколько фотографических снимков неприличного характера, на них дамы частично одетые и без одежды. Женщины иногородние, потому как Тобольск город маленький, все друг друга знают.
          – Ух ты! Где взял?
          – Где взял, там уже нету!
          – Слушай, Коля, будь другом, продай!
          – Не-а. Самому нужны.
          – Ну хоть одну карточку, пожалуйста!
          Коля чешет в затылке, размышляет.
          – Одну? Одну можно. Только ты особо не болтай, а то в ухо дам.
          Сосед торопливо толкает ему двадцать копеек и забирает одно фото, на котором раскорячилась немолодая женщина с лицом похожим на печеное яблоко.
          – Это что, – хвастается Коля в порыве откровения, – были мы с дядькой в Тюмени, в бардак ходили.
          – Так у тебя Маринка подружка…
          – А толку? С ней только за руки держаться!
          Тут в окошко кабинета заглянул строгий инспектор, порнографические карточки мгновенно исчезли, а сами гимназисты приняли вид внимательно-сосредоточенный.
          Только что закончилась служба. Верующие выходят из кафедрального собора. На площади к ним тянут руки нищие, самые обычные: «мамки» с детьми, слепые, безрукие и безногие. Среди побирушек выделяются несколько интересных типажей.
          Здоровенный, звериного вида, детина Георгий, представляет из себя особый вид нищего. Он никогда не просит, а требует. Если подавали – не благодарит, буркнет что-то невразумительное. Если не давали – проклинает, сыплет на голову скупца разные кары, на его дом, родню, скотину.
          Хромоножка Катенька пристраивается у собора за кем-нибудь следом и ноет, жалуется на свою трудную жизнь и судьбу-злодейку, то де сама больная, муж помер, семеро детей. Иногда Катеньку сопровождает мальчишка лет пяти, в ситцевой рубашонке, полосатых штанишках и чирках на босу ногу. Говорят, что это Катенькин сынок, по малолетству еще никуда не годный. Но пройдет время научится он воровать, а ума не хватит, тут же у собора начнет на пропитание клянчить.
          Есть еще маленького роста старушка, всегда опрятная, в платочке и сарафане по старине, представляется всем «раба Божия Акулина», подходит тихонечко, креститься и просит: «Подайте внучишкам на молочишко». Редко кто отказывает, а темные бабы из деревень дают старушке грошик и просят помолиться за того-то и того-то.
          Ну и последний из обитателей соборной площади – Маметька, полусумасшедший татарин, всегда в рванье, с мешком, в котором тряпье и объедки. Его некоторые горожане принимают за юродивого или блаженного, наподобие среднеазиатского дервиша. Маленькие дети его страшно боятся. Бывает зауросит ребенок, мать скажет: «Вон Маметька пришел, посадит тебя в мешок и унесет!» Мгновение – тишина. Ребенок не плачет, только тихо просит, чтобы мать его не отдавала.
          День. На бирже извозчики поджидают седаков. Служба извозчика самая терпеливая. Главное умение – умение ждать. Летом стоять – одно удовольствие. Еще бы гнус не надоедал, а то тянет его от реки. Осенью стоять уже в тягость – дождь десять раз на дню, да и не ездит никто особо. Так иной раз можно и весь день прождать и ни копейки не заработать.
          Поскольку пить извозчикам на работе запрещено, но в холодное время они отогреваются чаем в трактирах или профессиональным своим способом: озябнувший извозчик садится на козлы, берет кнут и, ударивши им до десятка раз лошадь, мчится во всю прыть.
          Заниматься извозом в губернском городе не безопасно – приходится возить пьяных и буйных. Вот по зиме на Ильинской улице двое пьяных пассажиров подкололи ножом извозчика Григорьева, а Ревнивых вообще замерзшего за кузницами нашли.
          В основном извозчики степенные мужики, но есть среди них и молодые ребята, кто уже воинствую повинность отбыл и кто еще в армии не был. Отслужившие оценивают проходящих девок внимательным взглядом, словно лошадок выбирают. Одна прошла – рябая, другая следом идет – лупоглазая. Жениться – не напасть, да кабы женившись не пропасть.
          – А Трофимов-то Таньку просватал.
          – Да ну?!
          – Вот тебе и «ну»! На что только обзарился! Порода у нее худая – отец пьяница, брат – куим. Сама тощая, как тыча, да и морда вся рябая, будто на ней черти горох молотили.
          – С лица воду не пить.
          – То и верно. Но как с такой в постель ложиться? Разве ей рожу подушкой закрывать.
          – С худыми обжиматься – толку не. То ли дело толстушка. Шибко жарко обнимает, лежишь на ней, словно на перине.
          Вот такие они разговоры извозчиков. Могут и мудрое слово сказать, а могут и уколоть до крови. С ними ругаться, разве что, базарные торговки свяжутся. 
          День – забота о хлебе насущном. День -  работа по дому и покупка припасов. А где купить припасы? Проще всего на Базаре. Чтобы туда попасть, нужно перейти по мосту речку.
          Речку всякий именует на свой лад: Курдюмка, Курдяшка, Кудряшка, Мостовка. Последнее название самое понятное: Мостовка, значит, на ней мосты. Мостов на речке семь, самый главный – Базарный или Богородский. За ним следят, часто подновляют. Да и известен он с глубокой старины, когда на левом берегу Курдюмки стояла Татарская слобода, а на правом – Русская.
          Весной Курдюмка разливается, в летнее время мелеет до метра, и только в пруду, где в нее впадает Архангельская речка, остаются карасики и чебаки. Их удят мальчишки, отлепив берег, подобно стайке воробьев.
          Мостовка – речка опасная. Сколько в ней народу утонуло! Кто удил рыбу да упал, кто по пьяни в воду свалился, а кого лихие люди ограбили и с моста сбросили.
          – Поберегись! – мчится извозчик, торопится на пристань к пароходу. Шапка набекрень, рыжая бородёнка торчит, зеленый глаз с прищуром.
          Торговки – в рассыпную. Одна упала, рассыпала из корзины товар, другие полезли на забор у магазина Константинова.
          Промчался извозчик, торговки встали, поправляют юбки.
          – Дурной!
          – Бешенный!
          – Да это Егорка Тычинский!
          Егорку знает полгорода. Он известный балагур, затейник. В праздник достанет свою гармонь и пойдет по главной улице. Играет не по-нашему, сыплет серебром, бубенцами звенит. За это его девки любят.
          За Богородским мостом шумит Базарная площадь. Ряды стоят: Рыбный, Мясной, Деревянный и Железный. Рыбный и Мясной – понятно, что продают рыбу и мясо. В Железном торгуют всякие металлические предметы: самовары тульские и уральские, чайники, утюги, татарские кумганы и прочее. Деревянный ряд скрипит берестяными туесами, корзинами и корзинками. Предлагают в нем также лари и ларчики, рамки картинные.
          В Рыбном ряду гомон, толчея. Что сказать? Любит сибиряк рыбу. Без рыбы сибиряк не живет. Пластами сложены громадные осетры, стерлядь по локтю, щуки от аршина и больше, мокусны. Тут же язи, соленые колодкой, бочонки с икрой. Черная, как всегда дешева, – ее много, щучья дороже.
          – Свежая рыба прямо из Иртыша! – зазывает толстый торговец.
          – Стерлядь свежая?
          – Самая свежая.
          – А носики почему пообломаны! – нас не проведешь, сами на рыбе выросли.
          Среди прочих торговцев топчутся в ряду два остяка с Конды. Обеим лет под тридцать, то есть уже не молодые, опытные. Одеты по-русски, стрижены «под горшок».
          – Рыба есть?
          – Не, ойка рума, рыбы нет. Щука есть. Брать будешь? – лукавят, конечно, у торговца напротив и стерлядь, и лобари.
          – Сколько?
          – Рупь десять.
          - За рубль отдашь?
          – Не, ойка рума, дешава, – научились хитрованы считать. Пять таких покупателей и на бутылку водки можно сэкономить. Хотя и пить им не надо бы, а то одуреют, отдадут товар даром, да еще и торговцев денег назанимают.
          Вино и табак народ губят. От этих зелий остяк совсем звереет. Этим пользуются всякие торговцы-мироеды. Наезжают они в остяцкие паули, чтобы выменивать у остяков рыбу и меха. Выменивать товары стараются больше на водку, а чтобы водка сильнее дурманила, примешивают в нее табак или мухомор. Дают еще торговцы остякам товар вперед. Да так незаметно опутают долгами, что будут они всё отдавать даром. Очень уж остяк прост: не обманет ни своего брата, ни русского.
          – Остяк – собака, – ворчит некий прохожий господин. О, северянин пожаловал!
          – Ты откуда, земляк?
          – Из Сургута, – господин смотрит настороженно. По виду  - или приказчик, или поверенный. Неискоренима вера сургутян в то, что остяки поклоняются черту, поэтому и такое отношение.
          – Эти еще ничего, ладные, – на ходу бросает другой господин. – Вот я раз плавал на пароходе до Самарово. Только прошли до Демьянского, как начали остяки на берегу попадаться. Господи! Что за жалкий род! Сухопарые, глазки слезятся, головы паршивые. Все одеты в тряпье. «Ишь, идолы поганые! – закричал матрос на палубе. – Ишь, как глазеют! Точно людей никогда не видали! А машину – тем паче». А кто их до такого довел? Да наши и довели, купцы и промышленники!
          Редко просыпается у торговцев совесть. Один торговец торговал сорок лет и сыскал славу человека оборотистого и ловкого. Однажды на ярмарке он зашиб сразу пятнадцать тысяч. Только на этот раз удача его не обрадовала – он затосковал. Сорок лет не знал, что такое совесть, а вдруг она пробудилась и принялась грызть душу купца. Припомнилось ему всё, что выделывал на веку с остяками и самоедами, все обманы и надувательства. Ему стало стыдно перед Богом, ему стало жалко людей. Всякому он каялся сколько грехов сотворил, скольких людей обидел. Торговлю купец бросил, имущество роздал бедным. Стал хиреть и через два года помер. Перед смертью завещал, чтоб похоронили его не на кладбище, а в кладбищенских воротах: там его прах будет попирать каждый прохожий. Воля его была выполнена в точности.
          Только таких торговцев, у которых совесть есть мало; больше таких, которые думаю о себе и своем кармане.
          В Деревянном ряду поссорились две торговки. Шум подняли до небес. Одна другую ведьмой обозвала. Ссора ссорой, сегодня поругались, а завтра помирятся.
          Дед Евген тут как тут. Уже рассказывает покупателям байку:
          – Не думайте, милостивые судари и сударыни, что ведьмы только в Киеве есть. У нас, в Тобольске, всё как у людей: есть и ведьмы, и колдуны, и даже Лысая гора имеется. Был раз такой случай. Один мещанин был с женой в разводе, но имел от нее маленькую дочку. Дочка часто у него бывала. Но с некоторого времени стал мужик замечать, как только побывает у него девочка, тут же он чувствует слабость и разбитость во всем теле. К счастью, мать того человека была с внучкой в хороших отношениях, и та в откровенной беседе с бабушкой рассказала, как мать учила ее колдовству и велела навести порчу на дом родного отца. В доме были найдены какие-то неизвестные корешки, а еще слепленный из глины маленький гробик.
          Мещанин поведал о случившемся соседям, и на другой день огромная толпа явилась к дому ведьмы, но та уже сбежала и скрылась в пределах губернии.
          Торговки выслушали, поворчали. Вроде бы, успокоились.
          – В Тобольске все бабы, которые сидят на базаре, ведьмы! – кидает вдруг в толпу пожилой мужчина в старом сюртуке.
          И снова шум, гам. Базар дышит всеми своими рядами.
          На базар ходят не только за покупками, а еще «мордой поторговать», то есть на других посмотреть и себя показать, опять же узнать свежие новости и сплетни.
          – Слышали вчера Васька Плотников от запоя помер?
          – Да ты что! А похороны когда?
          – Так завтра уже.
          – За валом? Или куда в деревню повезут?
          – За валом. Там уж и могилу вырыли.
          Земляной вал насыпали в старину, для защиты молодого Тобольска, от нападений с севера, по валу поставили частокол и сторожевые башни. Долгие годы за двухсаженной насыпью было поле, за ними следили, берегли от кустарника, потому как на ровном месте всякий пеший или конный куда приметнее, чем в лесу.
          Постепенно за полем, по дороге в деревню Защиту, появился Завальный починок. Не успели горожане моргнуть, как вырос починок в деревню Завальную. Еще то помогло, что устроили за валом городское кладбище. Зовут его Завальным или просто Завал, оно одно из самых старых в Сибири, возможно, самое старое.
          Кладбищенская церковь Семи отроков тоже старая, правда, недавно пристроили к ней придел Серафима Саровского. Возле церкви места самые представительные, там похоронены генералы, чиновники, купцы. Здесь за место нужно рублей пятнадцать заплатить. Чем дальше от церкви, тем дешевле, самые бедные у Глубокого буерака покоятся, за двадцать копеек. 
          Рядом с кладбищем поселилась нищая братия. Потом власти начали заселять деревню Завальную ссыльнопоселенцами, выходящими из тюрем или возвращающимися с каторги.
          Здесь издавна процветает тайная виноторговля, можно в любое время дня и ночи постучаться в любой дом. Приоткроется окно, высунется сухая старушечья или тонкая девичья рука, ловко выхватит протянутый целковый и через пару мгновений отдаст тебе бутылку нечистой, дурнопахнущей, водки. Завал гонит самосадку или ворует с винного склада казенный спирт.
          Сейчас Завальная деревня расстроилась, на четыре улицы семьдесят дворов, это уже пригород Тобольска. Народ, в целом, проживает не богатый,   домики построены на крестьянский манер, горницей на улицу, а кухней и прихожей – в огород. Но есть кто и побогаче, так у Анны Волоховой, Алексея Степанова и Сильвестра Журавского двухэтажные деревянные дома, они квартиры в них сдают.
          – А еще какие новости?
          – Бухгалтера Гателюка обокрали.
          – Это который на Ильинской улице живет?
          – Он самый. Залезли ночью в кладовую и утащили овчинный тулуп, осеннее пальто и кое-что из белья его жены. Осталась теперь Раиска без панталон.
          Смех. Базар живет.
          Между рядами шныряют ловкие карманники, напевая себе под нос:

                Денежки шуршат в чужом кармане,
                Вытащить их – пара пустяков.
                Были деньги ваши, станут деньги наши,
                Хватит их на долю фраеров.

          Карманникам промысел самый азартный – поймают или не поймают, потому как с краю Базарной площади, на берегу Курдюмки, размещаются стражники 2-го участка городской полиции. Полицейских там человека три, а на весь участок всего пятнадцать во главе участковым, а смотреть за порядком надо от Вершины до пристани, и от Прямского взвоза до Большой Солдатской улицы.
          Большинство городовых – отставные солдаты, суровые воины. Если поймают на воровстве, то могут и покалечить, особенно, если с похмелья. Там уж карманникам в пору «лазаря петь» и молить, чтобы в участок свели. Начальник 2-го участка Алексей Антонович Радзивилл к этой мелкоте относится пренебрежительно, потому как ловит убийц и грабителей. Год назад он поймал братьев Каменских, обокравших контору Зырянова, и раскрыл кражу в магазине Голева-Лебедева.
          Правда, случаи разные бывают. Несколько лет назад в 1-й полицейский участок, что на Большой Ильинской улице, дьякон кафедрального собора привел старика-нищего, пойманного за кражей кринки молока. Стали нищего обыскивать, а в котомке у него нашли четырехсвечное паникадило, украденное из церкви.
          Есть еще в Тобольске жандармерия, размещается она на Большой Архангельской улице. Жандармская служба самая непрестижная, потому как нужно следить за политическими ссыльными, а тобольские разночинцы, врачи и учителя, с ними дружбу водят, хлеб-соль дают, так еще со времен декабристов повелось.  Жандармы с полицейскими как кошки с собаками. Хотя и одно дело делают, но всяк по-разному.
          Особняком держатся работники сыскной полиции. Да их и полицейскими нельзя назвать, форму не носят, предпочитают гражданскую одежду. Возглавляет Тобольское сыскное отделение Максим Афанасьевич Лисенко. Хитер как бес, может нарядится мастеровым, извозчиком или крестьянином из дальней деревни, а загримируется так, что родная мать не узнает. За его хитрость воры его Лисом прозвали. Помощник у Лиса, второй сыщик Василий Сахаренко, по прозвищу Сахар. Лис да Сахар – забавно звучит. Но переловили они многих преступников.
          Много забот доставила сыщикам Нинка Куколка, красивая воровка, которая пробиралась в богатые дома, обычно во время застолья, переодевалась горничной, и пока гости и хозяева пили и ели, успевала дом изрядно «подчистить».
          И совсем особый род, который к военным, полиции, жандармам и сыску не относится – это ловцы беглых с каторги или этапа. Арестанты их «чалдонами» кличут. За каждого пойманного беглеца власти платят от трех до десяти рублей. Пойманных сдают в полицию, а там им дорога снова на каторгу или в тюрьму.
          Главная тюрьма рядом с соборной площадью размещается. Сколько было разговоров о том, зачем построили тюрьму возле собора. Так ведь у нас как? Сначала делают, а потом думают.
          Все у нашего человека рядом да близко: святое и грешное, чистое и грязное, храм и кабак, воля и неволя.
          Года четыре назад был в тюрьме бунт, надзирателя Григорьева тогда убили. Так виновных на тюремном дворе прямо в Страстную пятницу повесили. За забором служба идет, плащаницу выносят, а в тюрьме казненных из петли вынимают и в черные гробы кладут. Страшно. Говорят, даже тюремный врач тогда нервное расстройство получил и скоренько со службы уволился.
          Сейчас, вроде, всё спокойно. Хлопотно только, когда прибывают в Тобольск пароходы с арестантами, им идти от самой пристани до тюрьмы, а народ разный, могут что-нибудь и выкинуть. Когда была Первая русская революция, один раз прислали к нам политкаторжан, так они до самой тюрьмы «Марсельезу» пели.

          Полдень. Солнце золотит купола кафедрального собора и маковки церквей.
          Время обеда. Так уж повелось, что русский человек может не позавтракать, но обязательно должен пообедать и поужинать. Простолюдины обедают в трактирах, а то и там, где их полдень застал. Богатые едут домой, там уже и стол накрыт. Вот бы обедать, как когда-то губернатор Гагарин обедал!
          На улице Грязной многие обедают по-крестьянски – из одной чугунки каждый своей ложкой варево берет и ко рту несет. Тут и хозяйка в кути управляется, позже всех за стол садится, может успеет пару ложек пропустить, пока хозяин из-за стола не встал. Коли встанет «большак», то обеду конец, не успел наесться – твоя беда, в большой семье клювом не щелкают.
          В старину был обычай после обеда обязательно поспать. Спали бояре, стрельцы, казаки и прочие, даже колодникам давали часок вздремнуть. Много лет с тех пор прошло, но обычай остался, – даже крестьяне в полдень не работают. Вот и солнышко, будто задремало, облачками накрылось.
          Из трактира Сыромятникова выходят извозчики, переговариваются, смеются. После обеда настроение самое наилучшее, да и день к вечеру. В такое время они за проезд могут пару копеек скинуть, а то и целый пятак, да еще седока рассказом побалуют.
          Прозвенел звонок в гимназии. На базар мчится толпа школяров. Торговки ворчат, прячут товары, потому как гимназисты любят даром всё пробовать, причем целыми горстями и по полному рту.
          Гимназисты на базар ходят стайками, потому как одинокого школяра караулят у лабазов шпанистые парнишки, сыновья разнорабочих, мастеровых и извозчиков, могут деньги отнять, да еще и по шее надавать, чтобы не шлялся где попало. Бывает, гимназисты, кто побойчее, даже схлестнуться с ними.
          – Эй, «говядина», куда пылишь? – У каждого гимназиста на фуражке буква «г», поэтому и «говядина».
          – Тороплюсь я, ребята…
          – Да ты постой. Одолжи две копейки – куму поминать, кума померла.
          Школяры разные. Иной из богатой семьи: сытый, довольный, пуговицы на мундире позолоченные, за ним в гимназию коляска приезжает. Другой – щеки впалые, глаза грустные, и мундир от старшего брата по наследству достался. Такой, если слабый, то толку из него в жизни не будет. Если же сильный, то зубы сожмет, не заплачет, а дорогу себе пробьет.
          Вот Митя Менделеев, к примеру. Самый младший в семье был, последыш. Когда на свет появился, родители уже пожилые были: отцу Ивану Палычу пятьдесят один год, матери Марии Дмитриевне – сорок один. А женщины тогда больше тридцати не жили, во время родов умирали и от разных болезней. В семь лет Митя в гимназию пошел, учился плохо, хулиганил. В тринадцать лет отца лишился,   прибрала чахотка Ивана Палыча. В пятнадцать лет мать Митя из Тобольска учиться увезла, да только в Петербурге через год померла. Вот остался Митя Менделеев круглым сиротой. Тяжело ему пришлось. Оттого, говорят, он такой скупой в жизни и в еде непривередливый. Дорогу свою осилил. Теперь на весь мир знаменит.
          Да он приезжал к нам лет шесть назад. По городу ходил, всё вспоминал. В кафедральный собор заходил, в село Аремзянское ездил. Директор гимназии Петр Иванович Панов ему новые классы показывал. Городская дума Менделеева почетным гражданином Тобольска провозгласила, думается, что не зря.
          Вот и день перевалил на вторую половину, и солнышко покатилось к закату. Хорошо в такое время в тенистых садах Тобольска, хорошо в архиерейской роще среди старых кедров.
          Особое место в углу Базарной площади занимает Толкучий рынок или просто «толкучка». Сюда приносят старые, ненужные вещи, в намеренье выручить за них лишние двадцать копеек. Предлагают всё: полушалки, валенки, тулупы, шапки, полушубки, домотканые половики, кружки, детские игрушки и прочее. По воскресным дням здесь появляются собиратели старины, разложив прямо на земле холстину, они предлагают купить бронзовые позеленевшие подсвечники, оловянные «под серебро» чарки, серебряные ложечки, литые распятия, складни, иностранные и старинные русские монеты. Иногда из-за поддельных «ефимков» или «подлинных» петровских рублей-крестовиков разгорается неподдельная баталия: покупатель стремится уличить продавца в обмане, а продавец, даже если попался, божится и стремиться выручить пару лишних копеек.
          Предлагают к приобретению и книги, спрос на них всегда высокий. Здесь бывает сам Алексей Степанович Суханов, владелец книжного магазина и основатель публичной библиотеки. Продавцы знают, что много лет он собирает свою коллекцию, потому книги клеймит особым образом, подписывая на форзаце «Украдено у Алексея Суханова».
          Рядом с «толкучкой» примостились городские бани – кирпичное здание в два этажа. Бани топят все дни кроме воскресенья и больших праздников: Рождества Христова, Пасхи, Вознесения Господня и Духова дня. Открываются они в 11 часов утра и закрываются в 10 часов вечера.
          Вход в бани посредине здания. Прямо с площади попадаешь в большой зал для ожидающей публики. Здесь надо за мытье заплатить, можно купить веник, полотенце, мочалку.
          На первом этаже простые общие мужские и женские бани. Направо вход в мужской зал, а налево – в женский. Тут главное не перепутать.
          – Пришел я, братцы, разделся, намылился, а баня-то женская, – рассказывает молодой мужик приятелям.
          – А они что?
          – Что? Визг подняли. Меня вехотками отхлестали. Я бежать. Так одна за много до самой двери гналась! Большая, как барка. Грозила оторвать кой-чего…
В банях чисто, тепло и светло, и мухи не кусают. Заплатил 7 копеек и мойся хоть весь день. Один недостаток – тесно очень. «В тесноте, да не в обиде», – скажет иной. Так оно и есть. В общих банях шум, гам, хохот. Пар висит туманом. Пол скользкий от мыльной пены. Ступай осторожно, а то раскатишься, грохнешься и костей не соберешь.
          Наверх ведет красивая чугунная лестница, на которую не мешало бы ковер постелить. На втором этаже расположены общая дворянская баня и одиннадцать кабинетов, в четырех из них устроены ванны. Здесь моются богатые – дворяне, купцы, офицеры. Плата 20 копеек (десять буханок хлеба можно купить). Коли помылся, предложат полотенце, простынь, принесут чай, фруктовые воды, квас и печенье.
          Самый важный недостаток тобольской термы – нет женских дворянских бань. По этому поводу бабы с нижнего этажа зубоскалят: «Дворяночки стеснючие не хотят в общем отделении мыться, им отдельный номер подавай! Чем хоть они от нас отличаются?! Разве телом белее…»
          Дед Евген иногда ходит в городские бани, хотя у него в огороде есть своя баня, чтобы квасу попить и свежие новости узнать. В бане нужно быть внимательным, если зазеваешься, одежду сопрут или хорошую на тряпьё подменят.
          Наискосок от городских бань, на другой стороне Базарной площади, сверкает золотым шпилем Воскресенская церковь. Простонародье зовет ее Захарьевской.
          Когда-то давно стояла на левом берегу Курдюмки татарская слобода. Русский мужик Мухин Михаил купил у татар землю для дома. Но дом почему-то не построил, а отдал участок под церковь. Недолго, правда, та Воскресенская церковь простояла: два года, как пожар слизнул ее, да еще все дома татарские прихватил.
Занялись купцы построить новую церковь, каменную. Затянулась стройка на семнадцать лет. Зато какой храм получился! Заглядение. Чудо.
          На паперти протянула руку маленькая бабушка-нищенка. Вертлявая, прилипчивая, как репей. Церковные ее Юлкой зовут.
          – Подайте, Христа ради!
          Раньше ходила Юлка у Софийского собора, но другие нищие, хромая Катенька и блаженный Георгий, ее прогнали. Пригрозили, если еще раз появится, то с горы полетит. Юлка расстроилась, конечно, но и здесь хорошо подают. Да и так торговцы, когда булку сунут, когда огурец дадут. Жить можно.
          Нижний этаж, теплая церковь – полумрак, запах свечей и ладана. Молятся две старушки из подгородной деревни. Купили две свечки по копейке. Поклоны бьют, крестятся, бормочут.
          Верхний этаж – холодная церковь. Блестит золотом дорогой иконостас. С верху на цепи свесилось позолоченное паникадило. Особый престол иконы «Всех скорбящих радость».
          Рассказывают, что поехал как-то купец Иван Васильев Пиленков по делам торговли в Оренбург. Проезжал уже мимо Троицка, когда понесли кони. Принялся молится он Пречистой Деве, обещал не скупиться, дать денег на храм, одеть иконы в дорогие оклады. Только закончил нехитрую молитву, как кони пошли тише, а потом и вовсе встали.
          Пиленков, когда в Тобольск вернулся, побежал к владыке Амвросию, лбом об пол и всё рассказал. Исполнил Иван Васильев свое обещание, а больше других изукрасил икону Пресвятой Богородицы «Всех скорбящих радость» серебряным окладом с драгоценными камнями.
          Икона поздней осенью приносится в ряды для успеха в торговле. Тогда тянутся в Тобольск полупочтенные господа из «золотой роты» – нищие и бродяги. Хотят приложиться к образу, а заодно стянуть что-нибудь с лабазов. Помнится, двое ссыльных Носков и Аристархов с паперти Захарьевской церкви ковер украли.
          Захарьевская церковь стоит между двумя Пятницкими улицами: прямо от крылечка тянется на юг Малая Пятницкая, а напротив нее Большая Пятницкая, ее же зовут Благовещенской. Чуть ли не в каждом доме магазин. Самый большой магазин на Большой Пятницкой – Высокое крыльцо. Открыл его Голев-Лебедев, а владеет им Янушкевич. Что только не продают – одного птичьего молока нет! Приказчик разлюбезный: «Чего изолите-с?». Здесь покупателю всегда рады. Еще и в кредит дают: сейчас не можешь заплатить, потом расплатишься. За это любят магазин Высокие крыльцо крестьянки из-за реки. Приезжают они обычно закупаться к Пасхе.
          Самое красивое здание на улице – дом Корниловых. Построен он на деньги от торговли.
          Начинал свою деятельность Иван Корнилов приказчиком у купца Неволина. Приобрел пароходик «Стефан» и занялся торговлей, возил на Север товары. Что греха таить, многие торговые дома с этого начинали. Остяков спаивали, за бесценок получали от них мясо, рыбу и пушнину.
          Опять же случай был. Промышленник Александр Печокас раз арендовал пароход, набил его до отказа хлебом, тканями, вещами разными и даже швейными машинками. Отправился вниз по Иртышу и … прогорел. А свои купцы смеются: набил бы ты пароход водкой и вином, и аренду бы отбил и сверх того заработал.
          Иван Николаев Корнилов прижимистый был, копейку берег. Постепенно разбогател, развернулся. Стал купцом первой гильдии, миллионщиком. Уже не один пароход плавал, а одиннадцать ходило!
          Под стать Ивану Корнилову и его жена Феликитата Васильевна, хозяйственная скуповатая. Зато дети не к торговле потянулись: младший Василий картины рисовал, Ольга в театре играла, Ефрем садоводством занимался. Старший сын Иван был приказчиком в торговом доме отца, а в свободное время музыку писал, известным композитором слыл.
          Поехал он как-то летом Иван Николаевич Корнилов по делам на север и там скоропостижно скончался. Привезли его в Тобольск, отпели в Захарьевской церкви и похоронили на кладбище за валом.
          Стала торговым домом Корниловых руководить Феликитата Васильевна. Строгая была, боялись ее, за глаза Железной женщиной прозвали. Дом-то она сама построила.
          Дом Корниловых самый красивый в Тобольске. Рядом губернаторский стоит и то скромнее выглядит. Бывает, какие просители из Ишима или Ялуторовска перепутают и к Корниловым ломятся: пустите нас к губернатору!
          – Вы откуда взяли, что здесь губернатор живет? – не пускают их слуги.
          – Ну как же! Такой домина! Вот сколько всего налеплено: завитушки, кружева. Над входом львиная голова. А балкон какой!
          А бывает, кто местный остановится, уши навострит. Со второго этажа несутся звуки вальса.
          – Кто играет?
          – Анна Всеволодовна музицируют-с!
          Корниловы – затейники, еще и домашние спектакли ставят. Родственников приглашают, друзей, могут и самого губернатора позвать.
          Губернаторский дом, что рядом с Корниловским стоит, хоть и не красивый, а важный. На втором этаже работает сам начальник Тобольской губернии.
          Старый дом, лет ему, наверно, сто пятьдесят или больше. Строил его для себя купец Иван Куклин. Запутался в расчетах и взятые в казне деньги вернуть не смог. В итоге почти готовый дом у него у него отобрали для казенной надобности. Сначала в нем генерал-губернатор жил, а сейчас гражданский губернатор живет.
          С балкона губернаторского дома открывается прекрасный вид на Благовещенский сквер, который зовется еще Александровским садом. Когда приезжал в Тобольск наследник престола Александр Николаевич, была здесь просто площадь, по которой по торжественным случаям маршировали солдаты Сибирского батальона. Поэтому прозвали площадь Парадной.
          В народной памяти сохранились предания о веселых шумных гуляньях в старину на Парадной площади. Тогда накрывали длинные столы, на которых выкладывали белый хлеб, мясо, пироги, а поодаль ставили бочки с вином и пивом. До глубокой ночи горожане пили, ели, царя и губернатора славили.
          Лет тридцать назад решили тобольские купцы в память об императоре Александре Втором поставить на площади часовню. Обратились к местному зодчему, архитектор им такой чертеж составил, что руками замахали и в один голос кричать принялись «архитектура невозможная». Ну, исправили его кое-как, говорят, какой-то Парланд помог.
          Весной в Благовещенском сквере продают саженцы деревьев. Можно купить сирень, акацию, тополь и даже вишню. В конце мая идет бойкая торговля рассадой цветов и помидоров. Дед Евген помидоры очень любит. Ест их свежими с солью, а иногда с сахаром – по-малороссийски.
          Летом в Александровском саду устраивают разные развлечения и забавы, качели-карусели. Зимой в саду для детей заливают ледяную горку – катушку. Катаются с нее ребятишки на салазках, а то и просто на куске коровьей шкуры или картонке. До самой темноты здесь слышен ребячий смех.
          Сбоку Парадной площади примостился Мучной рынок, где торгуют крупой и мукой, здесь пожарное депо или просто «пожарка». Пожарная служба трудная и опасная, не всякого на нее берут. Да и дело ответственное – что случись, может весь город сгореть.
          В самом конце улицы (или начале, откуда посмотреть) находится Пятницкая церковь, старая, восемнадцатого века. Знаменита она своей иконой святой Параскевы-Пятницы. Но в последние годы прославилась здесь икона святого великомученика Пантелеймона, присланная с горы Афон.
          Возле Пятницкой церкви через речки перекинут деревянный Пятницкий мост, возле него пристроилось питейное заведение (по московскому примеру зовут его «Трактир на Пятницкой»), здесь постоянно происходят драки и поножовщина. Раз по зиме у городового крестьянина Матвея Зорина мещане Степан Щукин и Василий Нагибин отобрали сорок шесть рублей с копейками. Другой раз отставной солдат Тимофей Балакшин, выйдя из кабака, пьяный на смерть замерз.
          Другое оживленное место города, после Базарной площади, — это пристань.  В прежние времена она была сколочена из бревен и досок. Остатки ее при устье речки Курдюмки видны до сих пор. Когда вода на реке уходит и обнажает топкий илистый берег, торчат в разные стороны ее позеленевшие сваи. Ребятишки исследуют берег, то старинную монету найдут, то пуговку, то осколок от китайской вазы.
          Сейчас пристань не такая, плавучая. Ходит она вместе с водой, вверх-вниз. Зимой остается на мелководье, зажатая льдами. Весной ее стаскивают, устанавливают на прежнее место.
          В двадцатых числах апреля на Иртыше начинается ледоход. Весь город выходит на берег посмотреть, как пихаются и барахтаются огромные льдины, которые река несет на север к устью. Кто-то бросает на лед монетки. Унеси, мол, река, с этими копейками мою грусть-печаль. Кто-то купается в студеной воде, чтобы быть здоровым весь год.
          В это время дует холодный и пронзительный северный ветер, и часто в Тобольск возвращается зима. В начале мая приходят с зимовки первые пароходы.
Пароход – чудо мысли человеческой. Первый в Сибири пароход назывался «Основа». Построил его тюменский купец Никита Мясников. С первого пароходика и началась пароходная история. К концу девятнадцатого столетия ходило по Туре, Тоболу, Иртышу и Оби уже больше сотни пароходов.
          Самый долгий путь – это путь от Тюмени до Томска. Пароход идет его три недели. Сначала по Туре, потом по Тоболу, затем по Иртышу и Оби.
От Тюмени до Тобольска на пароходе можно проехать за трое суток. Правда, есть еще старые пароходы, которые по пять-шесть суток тащатся. Да это время можно и по Московскому тракту добраться, быстрее будет. Ямщик только пряжки считать примется. Были б только деньги, можно и тройку нанять с бубенцами. Ну, на пароходе, конечно, по форсистей. Плывешь на нем, словно богач какой, видами любуешься.
          Народ на пароходе едет разный: богатые и бедные, молодые и старые, умные и глупые. В каюте купцы и офицеры в карты играют, бывает, тыщи проигрывают. Только ты с ними играть не садись, а то какие ухари попадаются, что обдерут как липку, в одном исподнем оставят. На палубе играют дети и прогуливаются светские барышни под кружевными зонтиками от солнца, потому как для дворянки загар – моветон, дурной вкус. Кожа должна быть белая, как китайский фарфор. Только такие прогулки в теплую погоду, когда солнышко ярко светит и река играет мириадами ярких искр. В холод и дождь сидят барышни в каютах, которые специально подогревают паром. Наша братия, свой брат Голяшкин, ютится на палубе под тентом, от холода зубами стучит. Но как только войдет пароход в устье Тобола, как все на палубу полезут. Впереди – Алафеевские горы, а среди них Троицкий мыс с кремлем. Указательным перстом в небо направлена соборная колокольня (выше самого мыса) и блестят золотом купола кафедрального собора Святой Софии. Тут иной обомлеет и промолчит, а иной удивится и молвит, как в старину говорили: «Город-царь. Сибирский Киев». Батюшка-царь, император Николай Второй, когда еще наследником был, тоже эту красоту видел. Да только ускользающей, когда нес его по Иртышу пароход «Николай» в Омск. Зато в Абалаке он сделал остановку и монастырем полюбовался.
          На берегу наполняют свои бочки водовозы, черпают из реки воду ведрами на длинных шестах. Водовоз – профессия в городе уходящая, пока водопровода не было, то каждый горожанин, особенно с горы, относился к ними с почтением, шапку снимал, а теперь иной раз сосед мимо пройдет и не поздоровается. Мало остается водовозов – кто в ломовые подался, кто «ванькой» копейку зашибает.
          Медленно подходит пароход к пристани. На пристани тоже народу всякого полно. Кто встречает, кто провожает, а кто просто пришел на пароход поглазеть. Вон дикоглазая крестьянка со страху креститься: «Господи, страх то какой!»
          Только остановится пароход, только сойдут на берег с него первые пассажиры, как их тут же атакуют тобольские безместные извозчики-«ваньки» с предложением своих услуг:
          – Садись, прокачу с ветерком!
          – Куда едем, барышня?
          – Недорого. Если по подгоре, то тридцать копеек, сторгуемся.
          – Что, господин хороший, поедем к девочкам?
          Всё извозчики знают. И где вина испить, где в карты поиграть, где с девками согрешить. Иной извозчик за целковый обещает гостю город показать, а покажет только сад Ермака, музей и кафедральный собор. Что ж ты, родимый, хотел за рубль? Известный рассказчик был Петр Павлович Ершов, да еще художник Знаменский. Когда какие-то высокие гости приезжали в Тобольск, то городские власти всегда просили Михаила Степановича показать им в городе достопамятные места.
          Минут за двадцать пассажиры с парохода разъезжаются или расходятся. Еще минут через пятнадцать снова собираются у пристани «ваньки». Так весь день встречают и провожают пароходы. Есть еще два места, где можно седока подхватить – это Подчувашинский и Абрамовский перевозы. Правда, на Абрамовском перевозе вообще голяк, потому как с Левобережья, со Старого Уватского тракта тянутся крестьянские телеги, груженные мешками с кугаевской картошкой, редикоровскими кринками с маслом, усольцевскими туесами и коробами с кедровым орехом, клюквой, грибами, рыбой и прочим. Всё это идет прямо на базар или развозится по городским родственникам. Лошадьми правят неулыбчивые мужики из подгородных деревень. К извозчикам отношение у них настороженное, так как зимой сами ездят в ямщину.
          Извозчик против ямщика, словно плотник против столяра. Ямщицкая служба тяжелая: вьюги и бураны, глубокие снега, мороз и волки. Служба опасная, недаром у каждого ямщика за поясом кистень от разбойников.
          Ямские станции или ямы устроены вдоль всего Сибирского тракта. Один перегон между станциями именуется «пряжка». На станциях меняют лошадей, здесь ямщиков сытно кормят жирной похлебкой с мясом, щами и кашей. Путешественникам рассказывают байки про суп из бычьих хвостов (хотя какой из хвостов навар!).  Любят ямщики и чай, поэтому пьют его помногу. Будут сидеть пока большой артельный самовар не опустеет, тогда кто-то из них, обычно старый старший, скажет: «Посидели и хватит. В путь пора».
          На Подчувашским перевозе те же мужики, но из подгородных деревень по Московскому тракту, везут карачинскую малину, домотканые холсты, грибы. Но здесь можно встретить какого-нибудь мелкого чиновника, офицера, землемера или агронома.  Только седоков мало, а извозчиков больше. Разорение одно!
          «Ладно уж, – ворчат «ваньки». – Невелика честь да есть!».

                Вечер

          Ударил колокол на звоннице Знаменского монастыря. Стая голубей поднялась с карнизов и кружится в воздухе.
          Знаменский монастырь – самый старый в Сибири. Еще Тобольск был просто русской крепостью, как в лодочке приплыли сюда монахи Лонгин и Дионисий. Там, где в Бекеревке сейчас часовенка, поставили они церковь во имя Зосимы и Савватия Соловецких. Начали приходить к ним разные люди: беглые холопы, казаки, бродяги. Всех принимали, каждому доброе слово находили. Жили монахи в трудах и заботах, голодали, но не роптали и никому не жаловались.
          Лет пятнадцать монастырь был на левом берегу, но наводнения надоели, и перенесли обитель на правый берег, на Верхний посад Тобольска. Там уж совсем интересное дело вышло – оказались в одном монастыре монахи и монахини.
          Владика Киприан, первый тобольский архиерей, в ужас пришел от такого общежития и разогнал всех. Монахинь по горе оставил, в Успенском монастыре, а монахов послал на речку под горой. Так Знаменский монастырь начинался, а речку Монастыркой назвали.
          Знаменском монастыре упокоились ермаковы воины, увечные и дряхлые ветераны, что служили в Тобольске в «старой» сотне по тридцать и более лет. Могилы их еще лет тридцать тому назад были видны у Преображенского собора.
          Многое претерпел монастырь на своем веку. Пожары и наводнения не раз опустошали его. А еще обитель постоянно беспокоили воры. Раз по осени воры выкрали из ризницы монастыря разных серебряных вещей больше чем на пять фунтов весу. Да неосмотрительны были – сразу пошли в кабак, выпили вина и расхвастались.  Сиделец заведения мещанин Фришман сообщил об этом в полицию. Явился в кабак грозный пристав Никитин и задержал воров, которыми оказались послушник монастыря Сергей Лавров и ссыльный Федор Львов.
          Главная святыня Тобольского Знаменского монастыря – чудотворная икона Казанской Божьей Матери, которая еще «Тобольская» прозвана.
          Эту икону дед Евген знает. Еще его бабушка Мария ей молилась. Стоит образ в Казанской церкви, между царскими и северными вратами, украшен серебряной позолоченной ризой. В обоих венцах драгоценные камни. К венцу Божьей Матери прикреплена небольшая корона из драгоценных камней и жемчуга.
          Сейчас в монастыре монахов немного – человек десять. Словно галки или вороны шляются они по базару, потому как совсем за ними призора нет. Да и не до них совсем. Лет двести назад разместили в Знаменском монастыре духовную семинарию. Всем детям священников было приказано в семинарии учиться.
          Поповичи – народ горячий, глаз да глаз нужен, в былые времена из них лучшие в Тобольске кулачные бойцы получались. Выходили на масленицу против мастеровых, стенка на стенку, и здоровых мужиков, словно котят, по снегу валяли.  В летнее время вместо кулачных боев на праздники борьбу устраивали, и там семинаристы первые.
          Вечер раскрыл нал домами красный свой плащ. Гонят пастухи коров с поскотины на Княжьем лугу. Лают собаки, хлопают двери. На Базарной площади приказчики закрывают лавки, зевают. Тянутся из бани последние посетители.
          С Иртыша тянет свежестью. На пристани перекликаются гудками пароходы. По берегу бреду идут рыбаки. Одни до темноты торопятся домой, другие, наоборот, спешат на ночную рыбную ловлю.
          Время ужинать. Так уж повелось с давних времен, что можно не позавтракать, но нужно обязательно пообедать и поужинать.
          После ужина есть еще время до сна. Это время проводится в развлечениях. Старые люди собираются на завалинках, на лавочках возле домов, чтобы поделиться дневными новостями. Молодежь стайками тянется на Княжий луг или на Панин бугор.
          Куда еще пойти вечером? Знамо дело, простой мужик пойдем в кабак, проводить трудный божий день за чаркой хлебного вина.
          Еще ермаковы ветераны в мир иной не отошли, а дети первый тоболячан женихались да невестились, открыли бояре в Тобольске первый кабак. Не заметили горожане, как спиваться стали. Мир не весел, пока чарку вина не выпьешь. Пили все и мужики, и бабы, и малые дети, и древние старики.
          Из-за общего пьянства воевода Юрий Иванович Сулешев кабак закрыл. Но горожане быстро нашли вину замену. Из Средней Азии привозилась тогда особая травка «шара». Вот и наделали тобольчане кальянов и в каждом дворе пыхали, по-другому говоря, пили дым. Потом слонялись по улицам пьяные, дикошарые, творили там всякое. Воевода стрельцов посылал, те кальяны забирали и «питухов» наказывали, но кальяны снова появлялись. В итоге другой воевода Василий Иванович Хилков рукой махнул и кабак заново открыл.
          Дед Петра Великого царь Михаил Федорович пьянства не уважал, а особенно не терпел табачников. Недаром народ про табак сказывал, что черт достал семена табака из глубин Ада и посеял на могиле блудницы. Курили, конечно, некоторые крадучись, но за это кнутом били и в Сибирь ссылали.
          При царе Алексее Михайловиче стали разрешать открывать кабаки в сибирских городах, только запрещали открывать их возле церквей.
          Царь Петр Алексеевич вино пил и табак курил. При нем было в Тобольске до тридцати кабаков. А названия какие! В Подчувашах стоял кабак «Отряси ноги», тот, что сейчас «Отрясихой» зовется. Только реку переедешь – вот он, родимый, на семи ветрах, дверь болтается. У Пятницкой церкви были кабаки «Мокрый», «Подкопай» и «Скородум», поодаль от них кабак «Веселый». На Большой Пятницкой – «Малотравка». У Прямского взвоза – «Стриженов», у Никольского – «Кокуй», у Казачьего – «Петровский». У гостиного двора кабак «Лена», а в кремле – «Кремлев кабак». Кремлев кабак всем кабакам кабак.
          Хотя царь Петр Алексеевич и «котом сибирским и казанским» был прозвал, и «солдатским кумом», чрезмерного пьянства он не любил. Ты пей, а дело разумей! Для пьяниц он особую медаль придумал: из чугуна, в аршин, с надписью «За пьянство». Носилась она цепи, на которой собаки сидят.
          В то время было запрещено самовольное винокурение, но горожане всё равно гнали самосадку. Для крепости добавляли в ее табак и даже белену и сушеные мухоморы.
          На торговле вином поднялись купцы Походяшины, Кремлевы и Полуяновы. В праздник кабак приносил до двух тысяч чистого дохода!
          При императоре Александре Втором кабаки стали именовать «питейные заведения». В них свидания назначали, сделки заключали, в шашки играли, балалаечников слушали.
          Кабаков и сейчас в Тобольске великое множество! Есть трактиры «Столбовой» и «Бусурмановский», старинный кабак «Кокуй», питейное заведение у Пятницкого моста и прочие. Прогуляет тобольчанин всё с себя, всё пропьет до нитки – самое время идти каяться. А покаялся, всё по новой.
          Вот один мужик так же пил. И под хмелем явился ему раз самый настоящий черт с рогами и хвостом. Сел черт за стол, поглядел на мужика круглыми желтыми глазами с кошачьим зрачком и спрашивает:
          – Пьешь?
          – Пью, -  отвечает мужик.
          – А протрезветь хочешь?
          – Хочу.
          – А ты выйди на улицу и в снег упади.
          Сказано – сделано. Вышел мужик на улицу и в снег упал. А мороз тогда сильный был, он руки и отморозил, да так что доктора пальцы отрезали.
          Прошло сколько-то времени. Снова мужик пить начал. Снова явился ему тот же черт. Сел нечистый за стол и спрашивает:
          – У тебя, поди, всё нутро от вина болит?
          – Болит, -  отвечает мужик.
          – А хочешь, чтоб не болело?
          – Хочу.
          – А ты возьми ножик и в себя воткни.
          Взял мужик ножик и себе в живот воткнул. До смерти не зарезался, но полживота доктора вырезали.
          Прошло еще сколько-то времени. Мужик снова пьет. Снова явился ему знакомый черт. Сел незваный гость за стол и спрашивает:
          – Тебе, поди, надоела такая жизнь? Пальцы отрезали, полживота вырезали.
          – Надоела, – отвечает мужик.
          – А ты пойди, задавись. У меня и веревка припасена.
          Пошел мужик давиться. Черт ему табурет подставил и всё подробно объяснил, как себя быстрее жизни лишить.
          Встал мужик на табурет. На шею веревку надел, а черт рядом стоит и язык показывает.
          Но тут семейные прибежали, и черт исчез. И увидел мужик, что стоит на табурете с веревкой на шее. Снял ее быстрей и с тех пор зарекся пить и с чертом связываться.
          Кроме кабаков есть в Тобольске три ресторана. Один на Рождественской улице зовется «Ярославль» (совсем несибирское название, не понятно, что к чему). Там тебе и шампаньское, и ананасы, и перепелки-рябки. Пойдут цыганки плясать, начнут петь: «К нам приехал наш любимый…» Знай, вынимай «красненькие» и «синицы», а то и «катеньки». А красавица цыганка по ним ножкой бьет, да всё приговаривает, чтобы клали побольше да покрупнее. Тьфу ты, разоренье одно!
          Есть в Тобольске озорники, до женского пола жадные. Для них бардаки открыты. Больше всего их в Вершине. Там две улицы – Верхняя и Нижняя.
          На Верхней улице бардаки самые дорогие – до трех рублей просят. А девки какие там! Глаз не отвести. Красавицы. Говорят, будто все дворянки. Вот и посещают их купцы и офицеры.
          На Нижней улице бардаки рублевые. Девки неопрятные, непричесанные, часто пьяные. Ходят к ним в гости мастеровые, конторщики, солдаты.
          Вот заведение не богатое, не бедное. Хозяйка его мадам Точилкина. Девиц немного -  всего шесть.
          Вот и первая встречает – Маша Ягодка. Приехала из деревни, заработать на приданное. Пока ее милый в солдатах лямку тянет, она тут старается.
          – Дура ты, Машка! – говорят другие девки. – А если прознается? Убьет ведь.
          – Не прознает. Мы уж с ним слюбились. Не девица.
          – А если дурная болезнь? Тьфу-тьфу!
          – Ничо. Бог не выдаст, свинья не съест, – отчаянная Машка, ничего не боится.
          По лестнице спускается Матильда. Но Матильда – это так, для посетителей, крестили Матреной. Большая она баба, дородная, да и не молодая уже. Любят ее торговцы из крестьян: шибко жарко обнимает. Рассказывают, раз устроила она потеху. Приняла в вечер четырех гостей, а потом вышла в залу и говорит: «Кто меня развеселит, я тому пять рублей дам». Было охотников пять, да не на ту дичь напали. Матрену заломать мишка-медведь нужен. И денег не заработали и ушли с позором.
          Жизнь в заведении самая однообразная. Девки спят долго. Ближе к полудню садятся пить чай, а часа в четыре – обедают. Около семи приходит мадам и дает приказ прихорашиваться, готовиться, стало быть, к приходу гостей. Девки не торопятся – пока чулки натянут да корсеты застегнут, уже девять на часах. Потом являются посетители, громотят, требуют девку самую красивую, а к часу ночи в заведении уже дым коромыслом, полный угар.
          Выходит потом, допустим, из заведения какой купчина по зиме. Зацелованный, обласканный Матильдой или Машкой. Морда красная, перегаром разит. Сядет в сани и велит вести его домой. Дома рухнет пластом на кровать, на пуховую перину и будет храпеть до утра.
          Когда гостей нет, то барышням скучно – лясы точат или играют в карты.
          - Машка, погляди в окно. Ни идет ли кто?
          - Идет баба с базара. Несет корзину.
          - А в корзине чо?
          - Не видно, тряпицей закрыто.
          Любят девки еще гадания. Посему заглядывает в заведение тетя Груня, старая цыганка. Раскинет карты и начнет рассказывать: вот дорога дальняя, вот нечаянный интерес, а вот сердешна карта. Девки случают, уши развесят. Тетя Груня и рада – всему верят.
          Самое страшное время для девок – это приход доктора Афонского. По договору с мадам является он в заведение раз в две недели. Велит всем полупочтенным барышня раздеваться донага и на осмотр идти. Сам же осмотр, как Страшный Суд: вдруг чего этот дотошный эскулап найдет! А находки одинаковые бывают: люис или беременность. Тогда уже не работать, вышвырнет хозяйка за дверь без выходного пособия.
          С дитем, конечно, проще, его можно и в приют отдать или даже на порог к какой-нибудь богатой семье подкинуть. Вообще в Тобольске, как мёдом намазано, все девки из деревень сюда нежеланных детей подкидывать везут. Что неделя, то подкидыш. Вы думаете, глупые, если вы ребеночка на порог к купцу Трусову или Сыромятникову подкинули, то его возьмут и как купеческого сыночка или дочку вырастят? Нет, они его на завтра в детский приют снесут.
          Вечер. Состоятельные граждане едут в Общественное собрание на Рождественской улице. В Собрании никогда не скучно – устраивают балы, маскарады, танцевальные, музыкальные и литературные вечера, показывают сценические представления драматического общества. Можно в Собрании поиграть в шашки, шахматы или карты. Открывается Собрание в шесть часов вечера, а закрывается в половине второго ночи. Не работает Собрание на Страстной неделе и Пасху и Рождество.
          Еще одно место, которое любят посещать почтенные и полупочтенные господа – это театр или Народная аудитория. Сказочный теремок возвели на Большой Архангельской лет десять назад. Сначала все ходили, глазели да языками цокали, а теперь привыкли, но всё равно иногороднему гостю нет-нет тобольчанин скажет: «А у нас театр без единого гвоздя построен!» Это, значит, чтоб другие восхищались и завидовали, ведь во многих сибирских городах театры уже из камня, а у нас – из дерева.
          Ставят в театре очень серьезные вещи: «Преступление и наказание», «Горе от ума» и «Дядю Ваню». Иногда, конечно, комедии ставят, водевили всякие. Актеры знаменитые выступают Владимир Тальзатти, Павел Питаев-Пронский, Радина, Корсаков.
          Всю публику тобольского театра можно поделить на три группы. К первой группе принадлежат приезжие интеллигенты, которые всё видели и всё слышали. Они посещают местный театр от скуки, чтобы поддержать провинциальных актеров. Ко второй группе можно отнести средний городской класс, состоящий из торговцев, мещан и ремесленников. Третью группу составляет галерка, которая всегда выражает свое порицание или одобрение криком и свистом, в соответствии с производимым на них впечатлением.
          Есть еще одно разделение зрителей, но это уже касается самых горожан. Как в древнем Константинополе были две партии: «зеленые» и «голубые», так и в Тобольске есть сторонники и поклонники талантов. Одни больше обожают смотреть любительские спектакли драматического общества, а другие предпочитают Народную аудиторию.
          Горожане театр любят. На первый спектакль публика идет гурьбой, билеты разбирают еще задолго до начала, и все довольны. На второй показ уже с неохотой. А на третий, четвертый… Как-то в пятый раз подряд «Без вины виноватые» показывали, так в зале три человека сидели.
          Правда, появился недавно у театра опасный конкурент – синематограф. Фильмы и раньше смотрели, так что «Прибытием поезда» уже никого не напугать и не удивить. А полгода назад свой синематограф открылся – электро-театр «Lux». Однако, чтобы фильм посмотреть, нужно 75 копеек заплатить. Дорого, конечно, зато необычно, диковинно. После просмотра еще долго о картине разговоры и пересуды будут.
          Иногда приезжает в Тобольск бродячий цирк. Лет десять назад известный клоун и дрессировщик Дуров заезжал. Ехал он на пароходе из Тюмени в Томск со всеми своими зверями. Но по пути заболела у него одна очень ценная собачка и пришлось остановиться на несколько дней в Тобольске. С Дуровым ехали на пароходе фокусники, жонглеры и даже чревовещатель Штраус.
          А лет шесть назад цирк Стракай в Тобольске гостил. Цирковой силач гири подкидывал. Нашелся среди горожан охотник с ним потягаться – столяр Еремеев из Тырковки, известный борец. Но цирковой уложил его, как малого ребенка, и тырковский герой ушел со сцены, держась руками за ушибленные места.
          Сейчас, говорят, затевают свой собственный цирк в Тобольске построить, будто бы уже выбрали место на Мокрой улице. Ребятишки с этой улицы, как узнали, то очень обрадовались и решили циркачами быть. Один кричит: «Я стану клоуном, буду народ смешить!» А другой говорит: «А буду фокусы показывать!» Их так и прозвали «Циркачи».

          Солнышко закатилось. Благочестивые горожане помолились и ложатся спать. Матери детей баюкают, колыбельные поют, про серого волчка и ласкового котика.
          Темнеет. Загораются желтые фонарики у питейных заведений, красные – у бардаков. Запоздалый горожанин спешит домой за крепкие двери и надежные засовы.  Скоро выйдут на улицы те, кто днем по домам сидел – воры, грабители и мошенники разные.
          На улице Ротной, за старыми казармами, район зовется «Америка». Про него поговорка сложена: «Через Америку – в Сузгун». В Америке несколько кабаков и дешевый бардак, в котором на девок смотреть слез не хватит.
          В Подшлюзах притон под названием «Мертвая могила» – завалившаяся на один бок изба, хозяйка которой слепая старуха, слывущая ведьмой. Ночью стекается туда всякий сброд, там постоянно бывают драки и пьяные кутежи.
          В Банном логу бани топятся, а меж ними шныряют распутные девки. Заплатишь денежку – еще и в баньке попарят.
          Самые опасные места в Тобольске – мосты. В ночное время на них прохожих грабители поджидают. Одинокого путника не только разденут до нитки, да еще ножиком пырнут.
          Шел как-то зимней ночью из гостей домой Коля Силин, известный в Тобольске силач, нес под мышкой гармонь. На Качалинском мосту выскочили два грабителя.
          - Снимай, -  кричат, -  полушубок.
          Коля Силин зевнул, медленно положил гармонь на снег. Взял, да и стукнул грабителей головами между собой. Потом подобрал гармонь и как ни в чем не бывало пошел дальше.
          Силину еще повезло. На том же мосту шайка их пяти человек по осени напала на семинариста Балашева, проломила ему голову гирькой, и только вовремя подоспевший караул помешал его ограбить. Говорят, что Балашев находится теперь в отделении душевнобольных.
          Между тем, тьма всё гуще, а фонарики у кабаков и бардаков всё ярче. Вот вышли из трактира знакомые остяки, что днем яростно торговались на базаре, затянули:
                Река – мой,
                Лодка – мой,
                Весла – мой,
                Мы поехали домой.

          Пропили все деньги.
          В кабаке в это время – дым коромыслом. В углу, над негорящей лампадкой, засиженный мухами образ, то ли Спас, то ли Никола. Вдоль стен грубые лавки и изрезанные столы. Посетителей много: мужики из подгородных деревень, мастеровые, отставной солдат-калека с деревянной ногой, рядом с ним хмельная деваха и какие-то серые личности без определенного места жительства и занятий. Посетители пьют, закусывают, спорят. Мужичок на табурете бренчит на балалайке.
          Хозяин или по-старому целовальник – огненно-рыжий мужик, чисто, Иуда Искариот. Знался, видать, в былые годы с лихими людьми, а может сам в Сибирь за разбой попал. Помощница у него сиротка Ксюша, ангельская душа, будто малая жемчужинка в грязи.
          Бывал дед Евген и в таких местах. Внутри бесы пируют, а ангелы за дверями плачут.
          У хозяина питейного заведения много обязанностей, но справляется он с ними крайне плохо. Целовальник хоть и должен следить, чтобы посетители не напивались до крайней степени, ему совершенно безразлично, дойдет ли гость до дому или упадет и замерзнет на улице, или будет огражден в ближайшем переулке.   Правило у хозяина такое: коли вышел за порог, то я за тебя не ответчик. Помнится, у Селивановского моста мещанина Андрея Шульгина мертвого нашли. От пьянства, сердешный, помер.
          Если у посетителя в кабаке карманы подчистят или одежду сопрут, хозяин снова не причем. Скажет, что не видел, с гостями был занят, вино разливал. Сам гость виноват – не надо было в карманах деньги оставлять.
          Если посетителя раздерутся между собой, то хозяин обязан полицию звать. А оно ему надо? Нагрянет околоточный – шум поднимется. Потом слава пойдет, и посетителей отпугнет, поскольку всякий желает спокойно отдыхать.
          Как-то раз в питейном заведении Сыромятникова по Большой Архангельской улице между крестьянами Петром Богдановым и Сергеем Вдовиным произошла ссора из расчета за выпитую водку. Во время ссоры Богданов ножом нанес Вдовину рану в левую часть груди, а Вдовин ударом кулака выбирал Богданову несколько зубов. Оба потерпевших были отправлены в губернскую больницу.
          Да и сами служители закона в питейные заведения с неохотой заходят, разве только в свободное от работы время, пропустить стаканчик. Опять же заходить – риск большой. Посетители разные встречаются, у лихих людей может не только ножик за голенищем быть, а и револьвер. Сделают дырку, потом ее не законопатишь.
          Тобольский полицмейстер для губернатора организует иногда облавы на кабаки. Но Тобольск город маленький. Об этих облавах загодя всё известно. Скажет, допустим, какой-нибудь полицейский Иван Иванов о грядущем предприятии своему куму, кум с женой поделится, а жена-сорока уж всем соседкам растрезвонит. Так что нагрянет облава, а в кабаке всё чинно, пристойно, посетители чаек попивают и степенные разговоры ведут. Ну задержат для порядка пару бродяг, и на этом облава закончится.
          Лет пять назад губернатор вместо питейных заведений велел чайные открывать. Чай не водка – много не выпьешь. Горожане и здесь выход нашли, начали вместо чая в чайник вино наливать. Ходит, бывало, по чайной хозяин и спрашивает: «Кому еще чайку?» А «трезвые» посетители ему отвечают: «Мне!» А бывает другая беда, когда чаю – хоть залейся, а к чаю ничего нет.
          Вот так и живем. Сыт, пьян и нос в табаке!

          Вечер. У деда Евгена гости. Дед зажег лампу, гостей чаем напоил. Сел на лавку и сказывает свой сказы. Сказы чудные. В них ангелы в дом к людям заходят, а Никола Угодник город от огня бережет.


;

                Сказы деда Евгена
                Про деревья

          Раньше в Сибири береза не росла, а росли всё елки да сосны. И вдруг начала расти береза – дерево тогда еще местными жителями невиданное. Посмотришь, ствол белый, а на нем отметины черные. Остяки перепугались и побежали к своему главному шаману. Тот поворожил и говорит: «Скоро сюда придут белые люди». Всё, по его словам, сталось. Скоро сюда русские пришли и деревни построили. А березу с тех пор зовут «След белого человека».
          Русские, когда в Сибирь пришли, татары здесь уже ладно жили, мечеть почти во всех юртах была, но кое-где по старинке в тополях молились. Наши-то по-своему это переделали. Какой новосел селился, обязательно тополь сажал. Этот тополь рубить нельзя, то деревня вымрет.
          Строили дома из сосны. Хорошее это дерево. Кедр – тоже. В новый дом, когда переходили, то ветку кедра для дедушки-суседушки приносили, под лавку ставили и говорили: «Вот тебе, дедушка, кедринка на новоселье, люби и жалуй нашу семью!» Чтобы быть богатым надо носить с собой кедровый орех-двуглазку.
          Липа тоже дерево хорошее, девичье. Липняки-то они священные. Под Тобольском их несколько, один на Саусканском мысу, на ханском кладбище. Вот что про липу народ сказывает. Ходила в старые времена по миру девочка-сиротка, ходила она много лет, выросла, заневестилась. И вот углядел ее один молодчик на тракте, захотел силой взять. Только она ему не далась, тогда молодчик эту девушку убил и в землю зарыл. А над ее телом липа выросла. Из липы у нас сельницы делают и ложки режут.
          А вот осина – дерево проклятое, мало куда в хозяйство годная. Проклята из-за того, что на ней Иуда удавился. Предал Христа за тридцать серебреников, а потом совестно стало. Вот он и удавился накануне Пасхи. С тех пор осина листвой дрожит, даже в самую тихую погоду. Говорят, если в Великий четверг затопить печь осиновым дровами, то ведьмы придут уголька просить.
          Колдуны и ведьмы рябины боятся. Рябина – дерево хорошее. Ее в палисадниках сажают. Живую рябину рубить нельзя. Кто ее срубит, тот ослепнет или умрет. Рябину только сухую убирают. Кроме рябины, сажают у нас еще черемуху. На черемуху отзимье бывает. Она такое время выбирает, когда цвести. Черемухи, как и рябины, нечистая сила боится.
          Возле дома елку никогда не сажают. Ель – дерево мертвых. До сих пор на похоронах еловые ветки на дорогу бросают. Говорят, если покойник к живым захочет вернуться, то об иголки уколется. Если елка, возле дома посажанная, укоренится, то в доме кто-то умрет.
          Ива – дерево сорное. Ее у нас «тал» зовут, растет она как сорняк, особенно любит речные берега. Если начал тал расти, будь уверен, за несколько лет он весь берег затянет. Никуда особо он не идет, в основном на дрова.

                Про зверей

          Что ж рассказать про зверей лесных? Да про них сказки сказывают и песни поют. Однако ж можно попробовать.
          Вы знаете, ребятушки, что Бог сотворил мир за шесть дней? Так вот, в пятый день сотворил Бог больших морских животных, рыб и птиц. В шестой день создал Бог всех зверей земных и всякий скот.
          Сотворил Бог человека и назвал его Адам. По велению Бога пришли к Адаму все звери, скот, птицы и все гады земные и морские. Разделил их человек по родам и видам: зверей к зверям, скот к скоту, птиц к птицам, гадов к гадам. И дал Адам всем им имена. В первый день дал имена зверям, на второй день – скоту, в третий день – птицам, и в четвертый день – гадам.
          Вот медведь почему медведем назван? Потому что знает, где мёд найти.
          Был когда-то медведь человеком, был могущим богатырем. Собрался он раз в дальнюю дорогу, а мать ему наказала, чтобы не хвастал своей силой, не обижал слабых, сирот и вдов, почитал стариков. Богатырь ничего из этого не выполнил. Хвастал он силой, обижал слабых, сирот и вдов, не почитал стариков. За это его  Бог наказал обрасти шерстью и в лесу жить.
          Медведь понимает человеческую речь, радуется и горюет, любит своих детей, постится в Рождественский пост – сосет лапу.
          В лесу медведя по имени не поминают, иначе придет, а называют «хозяин», «косолапый» или «дедушка». Если снять с убитого зверя шкуру, то он как человек выглядит: медведь как мужик, а медведица с грудью, как и бабы. Один раз, говорят, убили охотники медведя и медведицу, начали обдирать, у медведя под шкурой нашли кисет с табаком, а у медведицы – бусы.
          В лесу нельзя громко петь, а то волк придет. Про волка старики рассказывали так. Волка черт вылезал из дерева и хотел на Бога натравить, но оживить не смог. Долго он бегал и кричал: «Куси его!» Пока Бог не крикнул: «Куси его!» Деревянный волк ожил и вцепился черту в ногу. Поскольку черт волка создал, то волк нечистый, колокольного звона боится, ему нельзя давать освященную пищу. Мясо волка нельзя есть.
          Волков на скотину насылают колдуны. Сами колдуны могут в волков превращаться и других превращать. Сказывают, что на охоте убили трех волков, а когда начали снимать с них шкуры, то под первой нашли жениха, под второй – невесту в подвенечном платье, а под третьей – гармониста с гармошкой.
          Все звери в лесу подчиняются лешему. Хотя у каждого зверя своя душа и свой характер. Самый вредный зверь – росомаха. Ее у нас еще «лесной собакой» зовут. Все звери ее боятся, и даже медведь не отваживается с ней связываться.   Самый хитрый зверь – лисица. Ленится она строить собственную нору, а стремится из норы барсука выжить. Раз задумала лиса выжить барсука и стала таскать к его норе всякий сор. Убирал барсук, убирал, наконец надоело ему, взял и ушел.
          Да много чего еще рассказать. Если уж подробно про каждого зверя, то целая книжка наберется.

                Про птиц

          Раньше у каждой птицы, как Богом положено, свое гнездо было. Кукушка и та в гнезде сидела и яички грела. А как дело сталось, что она гнезда своего лишилась? Принялась кукушка в Благовещенье гнездо вить. А в Благовещенье, все знают, работать не нельзя: птица гнезда не вьет, девица косы не плетет. С тех пор кукушка проклята, летает по чужим гнездам. Некоторые, правда, другое рассказывают. Проклята кукушка за то, что Христа выдала. Когда Господь в саду молился, пришли его стражники cхватить, а сразу найти не могли. А кукушка тут как тут: «Ку-ку, он здесь!» Вот и проклята с тех пор.
          Воробей тоже птица никудышная, на Благовещенье гнездо завивает, потому как праздника не знает. Старые люди его Христопродавцем зовут. Когда Спасителя распинали, воробьи палачам гвоздики в клювах подносили. За такое дело воробьи не ходят, а припрыгивают: лапки у них навечно веревочкой связаны. Один голубь тогда Иисусу помог. Сел на крест и воркует: «Ум-мер, ум-мер!» За то голубям награда положена – человек их кормит. Под которой кровлей голуби водятся, там пожара не будет. Голубей бить и есть грех.
          А вот птица синица, невелика, а свой праздник помнит. Как народ сказывает:
          - Птица синица! Где ты летала, что ты видела?
          - Я в Иерусалиме была, страшно видела, как евреи Христа распинали, рученьки, ноженьки гвоздями пробивали, кровь святую напрасно проливали.
          - Птица синица! Где ты летала, что ты видела?
          - Я в Иерусалиме была, радость видела, как Христос из мертвых воскрес, смертью смерть попрал, лежащим во гробах жизнь даровал.
          Ворон – птица вещая, недобрые вести приносит. Живет он триста лет оттого, что питается одной только мертвечиной. Сказывают, был когда-то ворон белым, как снег, а черным стал в наказание. После Всемирного потопа выпустил его Ной из ковчега, узнать просохла ли земля, а ворон улетел и не вернулся. За это ворон наказан питаться падалью. Через какой двор ворон перелетит, каркая, там будет покойник. Ворон каркает на церкви – к покойнику на селе, каркает на избе – к покойнику на дворе.
          Совушка – вдовушка. Если сердце совы положить на спящего человека, то он расскажет все свои сокровенные тайны. Сова близ дома кричит – к новорожденному. Брат совы филин, клады сторожит.
          Орел, хоть и у нас редкий гость, но тоже встречается. Орел божья птица, царь птиц и владыка небес. Говорят, в гнезде орла иногда находят волшебный камень огневик. Если человек его возьмет и будет с собой носить, то от всякой беды спасется.
          Вот и всё, что можно рассказать про лесных и полевых птиц.

                Про рыб

          Все люди – это рыбы в житейском море. Неводом их ловят «ловцы человеков». Всякие в тот невод попадают: русские, татары, евреи, скупые, блудники, разбойники и прочие. Когда будет Страшный Суд, отделит Господь Бог плохую рыбу от хорошей.
          Так про людей сказано. А если про настоящих рыб говорить, то сотворил их Бог на пятый день.
          Сибиряк без рыбы не может быть. Сибиряк без рыбы не живет. «Рассейские» ребенку до года рыбу есть не дают, иначе говорить не будет. Рыба немтая, и ребенок немтой будет. У нас в это не верят, поэтому и маленьких детей рыбой, отобранной от косточек, кормят. Рыбы-то не немтые, они между собой говорят, только человек этого не слышит и не понимает.
          Рыбу у нас по-разному добывают: неводят, сети, фитили, мордушки ставят, удят, острогой бьют. Старые лодки на дрова не рубят, не сжигают, они на берегу свой век догнивают. Обычай старинный, дедовский.
          Всякая рыба делился на «чистую» и «нечистую». «Чистая» рыба – это осетр, стерлядь, нельма, моксун. Ее сырой есть можно. Щуку тоже едят, к примеру, ямщики любят из нее строганину. Щуку зимой нужно на мороз вынести, на поленницу положить. Она проморозится и станет, как полено. Тогда и ее есть можно.
          Щука в реке главная рыба, а не осетр. Щуки живут по много лет. Добывали в Тобольске очень старую щуку, была она как бревно, а от старости мхом поросла. Остяки и вогулы верят, что в глухих урманах есть озера с черной водой. Звери к ним не подходят, утки на них не садятся. В этих озерах водятся огромные щуки. Щука может лодку перевернуть и рыбака заглотить.
          Говорят еще, что на восточной стороне есть святое озеро с чистой водой, в том святом озере плавает святая щука. К этой щуке обращаются знахари, чтобы она сняла с больного порчу, сглаз, ведьмины прострелы и людские наговоры. Правда, остяки щуку за рыбу не считают. Моксун – рыба, а щука – нет.
          «Нечистая» рыба – это угри там всякие, миноги. Миноги у нас в Иртыше не водятся, а вот угрей даже ловили. Раз дедушка Павел в Подчувашах угря в фитиль поймал. Мерзкая рыба, на змею похожа.
          У нас многие налима не едят, брезгуют. Рыба эта собирает со дна всякую гадость. Раз попался в сеть утопленник, а к нему налим присосался. Одни не едят, а другие, наоборот, очень любят уху из свежего налима.
          У каждой рыбы свой характер. Ерш рыба противная, вредная, хотя из ершей уха самая вкусная. Попросился ерш раз в озеро пару дней пожить, а потом разжился, размножился и выжил всех рыб, кроме окуня. Ленивая рыба карась, ленивая и капризная. Лежит карась в иле целыми днями, питается червячками и личинками.   Чебак – хитрый, находчивый и смелый, щуку вокруг плавника обведет.
          Все рыбы в реке подчиняются водяному. Когда на реку приходишь, надо с Хозяином поздороваться. На рыбалке нельзя громко разговаривать, петь, смеяться, нельзя черта поминать. Первую пойманную рыбу, чаще всего, мелкую, назад в реку выпускают. Некоторые рыбаки при этом приговаривают, чтобы она плыла и привела родителей, бабку и деда. После этого, считается, должна попасться крупная рыба.
          Кроме водяных верят еще простолюдины в русалок. Их в Иртыше полно, да и в других реках они встречаются. Думаешь, что русалка – это девушка красоты неписанной с рыбьим хвостом? Ан нет, у нас русалки – это страшные бабы косматые, титьки до пояса висят. Губят они людей, присасываясь против сердца, как пиявки присасываются. Если человека спасти, то у него до конца жизни ожог останется, как отпечаток губ. Еще русалки фитили портят, сети рвут и рыбу отгоняют.
          Когда с реки идешь, особенно, если улов несешь, надо Хозяина поблагодарить. Необычайно большой улов, говорят, к худу.
          Рыбу нельзя живьем бросать в кипяток. Варил раз один мужик на берегу уху и бросал в кипяток живую рыбу. Вышел из леса лешак и задавил его.

                Про гадов

          Гады – это все нечистые животные и вредные насекомые. Их много разных: змеи, лягушки, жабы, ящерицы, мухи, слепни, блохи, клопы, тараканы, вши и прочее. Хотя «гадиной» зовут у нас и змею, и ящерицу. Ящерки-то они безобидные, их обижать нельзя.
          Змеи, говорят, произошли от крови Каина. Каин убил камнем в поле брата Авеля. А потом ушел в дальние края, дом построил. Но случилось землетрясение, дом развалился и задавил Каина. Стало быть, ему тоже от камня смерть приключилась.
          Змеи бывают черные и красные. Красные они самые опасные, на человека прыгают. Коли красную змею увидишь, то сразу беги. В лес нельзя ходить на Сдвиженье. В этот день змеи в клубок сплетаются, к зиме готовятся. После Сдвиженья остается на земле только та змея, которая человека укусила. Укушенного змеей лечат, заговаривая на крапиву и масло.
          Был случай, одной женщине, которая на покосе спала, змея в рот заползла. Баба начала болеть. Тогда позвали знахаря, повели ее в баню и начали парить. Змея вылезла и тут же издохла.
          Говорят, что лягушки – это люди, которые утонули во время Всемирного потопа. Другие сказывают, что в лягушку превратилась одна глупая баба, которая решила в святой воде белье постирать. Если лягушку убить, то дождь пойдет. Кто захочет стать колдуном, тот должен пойти в горячую баню, снять крест и положить его под пятку. После этого из-под полка выскочит лягушка. Сначала она будет маленькая, а потом станет расти и расти, пока не займет всю баню. Тогда нужно влезть ей в разинутую пасть. Если влезешь, не боишься, то станешь колдуном.
          Лягушек можно в руки брать, а жаб нельзя – от этого на руках бородавки появляются. В жаб ведьмы превращаются, чтобы молоко у чужих коров уводить.
          Мухи прокляты. Когда Христа распинали, они мучителям помогали. Муха упала в щи – к подарку либо к гостинцу. Зимой муха в доме появилась – к покойнику. На Семенов день мух и тараканов хоронят в гробиках из репы. После этого погибают все мухи и тараканы. Комары, оводы и мошка тоже нечистые. Жил когда-то на земле злой великан-людоед. Могущий богатырь убил великана, тело его сжег, но из пепла появились комары. Живут они, чтобы человеческую кровь пить.

                Про людей

          В шестой день творения взял Бог горсть земли и сотворил из нее человека. Но первый человек не дышал, не ходил, и не говорил. Тогда Бог вдохнул в него жизнь. Человек ожил. Стал дышать, ходить и разговаривать. Назвал Бог его Адам.
          Жил Адам в чудесном саду, который назывался Рай. Там и все животных жили.
          Долго жил Адам один, но однажды затосковал. Видит он, что все звери, птицы и гады подвое. У льва есть львица, у голубя – голубица. А у него нет подруги.
          Видит Бог, что Адам затосковал. Навел Он на него глубокий сон, вынул у Адама одно ребро и сделал из него женщину. После привел ее к Адаму.
          Адам испугался и за дерево спрятался, а сам думает: «Что это за чудо? Никогда я не видел в своем саду такого зверя…»
          Бог говорит: «Выходи, Адам, не бойся. Я привел тебе подругу».
          - А как мне ее звать?   спрашивает Адам.
          - Зови как хочешь.
          - Я назову ее Ева, -  сказал Адам.
          Еще другое говорят. Говорят, что первый человек был сотворен, как два человека вместе. Было у него две головы, два туловища, четыре руки и четыре ноги. Бог разделил его надвое. С тех пор человек в жизни ищет свою половинку.
          Стали жить в Раю Адам и Ева. Были они, как маленькие дети, поэтому не знали, где добро, а где зло. И ходили голыми, но своей наготы не стеснялись.
          Среди гадов жил змей. Был он зол на Бога за то, что сотворен безногим. Решил змей Богу отомстить и первых людей погубить.
          В центре Рая росло огромное дерево с прекрасными плодами. Было оно Божьим. Бог разрешил Адаму есть плоды со всякого дерева, но не трогать плоды с Божьего дерева.
          И вот однажды Адам пошел на прогулку, а к Еве приполз змей.
          - Чего тебе, змей? – спросила Ева.
          - Я твой друг, -  сказал змей.
          - И зачем ты приполз?
          - Я просто хочу спросить, а пробовали ли вы плоды с того дерева, что растет в центре сада?
          - Никогда не пробовали, -  сказала Ева.  - Сказано, если мы отведаем плодов с Божьего дерева, то умрем.
          - Вы не умрете, -  сказал змей, -  а сами станете как боги.
          Ева поверила змею и сорвала плод с Божьего дерева. Попробовала и не умерла.
          Тут и Адам вернулся и попросил поесть. Ева дала ему тот же плод.
          И тут открылись у них глаза и увидели они, что оба голые. Сделали себе одеяние из травы и веток.
          Осерчал Бог на людей, что запрет его нарушили и съели плоды с Божьего дерева. Проклял Бог змея, а Адама и Еву выгнал из Рая.

                Алафеевские горы

          В древние времена жили на земле злые люди, великаны, чудища разные, ящеры. И жил в ту пору праведный человек по имени Ной. Решил Бог уничтожить злых людей, великанов и чудовищ и послать на землю потоп. Узнал Ной, что Бог хочет послать на землю потоп и сделал большой корабль, Ковчег. Собрал Ной на Ковчег каждой твари по паре, только не стал чудищ брать. Только собрал Ной зверей, как полил дождь. Сорок дней и сорок ночей шел дождь. Поднялась вода выше самых высоких гор на три сажени.
          Были и другие корабли, да только все они в море затонули. Вот возле деревни Ермаковой под Тобольском холм Шолом есть. Плыл по морю корабль, но утонул. Занесло его песком и илом, и стал холм. Там разные старые вещи находят.
          Стояла вода сто пятьдесят дней, а потом медленно убывать начала. Когда вода ушла, появились из воды горы, на которых Тобольск стоит. Зовут их Алафеевскими.
          Гор много. Называются они по-разному: Сузгунская сопка, Киселевская гора, Панин бугор и прочее. Главный среди них Троицкий мыс, на котором стоит кремль, построен кафедральный собор с колокольней.
          Гора эта у местных жителей звалась Алтын-агинак, что значит «золотых искр гора». Другие спорят, что звалась гора не Алтын-агинак, а Алтын акинак («золотой меч»), а иные и вовсе – Алты акинак («шесть мечей»). Как бы то ни было, но прежнее название горы нам уже не узнать. Гора эта была у местных жителей священной, никто на ней не селился. А еще рассказывают, что в течение тридцати лет видели татары на этой горе в облаках христианский город, и колокольный звон слышали. Все дивились и недоумевали, что будет. Было это до похода Ермакова.  Когда русские пришли и поставили на горе крепость и церковь Живоначальной Троицы, то стали гору звать Троицким мысом. Один старик сказывал, что в нем, глубоко под землей, лежит самоцветный камень. И будет он там лежать до самого Страшного Суда.  Вот когда рассыплется Троицкий мыс и покажется из него самоцветный камень, то всему миру придет погибель.
          Рядом с Троицким мысом – мыс Чукман с памятником Ермаку. Когда-то стояли на мысу дома, но потом их снесли. Хотели построить здание для духовной семинарии, но как-то не сладилось. Уже потом памятник поставили и сад посадили.
Через лог, в котором речка Курдюмка течет, напротив Чукманского мыса находится Панин бугор. Назван он так, потому что на нем селились ссыльные поляки – «паны». Хотя, по здравому разумению, это гора всегда так называлась, еще до польской ссылки. На Панином бугре, рассказывают, раньше стоял татарский городок Бицик-тура, хотя татары поправляют рассказчиков и называют селение Пицек-тура («городок жены»). Жила в этом городке вторая жена хана Кучума, дочь мурзы Девлет-бая. Но кладоискатели уже давно срыли городок до основания. По велению митрополита Корнилия, на Панином бугре был поставлен крест, а место приказано было называть Крестопоклонной горой. Но горожане и сейчас его зовут Панин бугор. Панин бугор – место нехорошее, никто селится не хочет. Чудится здесь.
          Возле перевоза через Иртыш высится Чувашский мыс, на нем постоянно древние черепки находят. На мысу живет «чудо», которое может ребенка похитить, поэтому на мыс маленьким детям ходить запрещено.
          Между Чувашским мысом и Паниным бугром расположилась Киселевская гора. Названа она по деревне Киселевке, которая на ней когда-то стояла. Здесь проходит дорога в деревню Жукову, а место называют «Тырковка». Говорят, что здесь жил когда-то дворянин Тырковский. Хотя само имя Тырковского горожанам уже забыто.  Сейчас в Тырковке всего один дом – сторожка городской управы.
          Есть еще под Тобольском Сузгунская сопка. Сказывают, раньше на этой городе стоял маленький красивый городок, как игрушечка. Жила в нем младшая жена хана Кучума Сузге. Раньше часто на сопке в темные ночи огонь видели, а перед рассветом появлялась то белая лошадь, то черная собака с горящими глазами. Одни говорили, что место нечистое, другие указывали, что здесь надо клад искать. Ям старатели нарыли дивно, сопку даже «рытая гора» стали звать. Вершина сопки голая, круглая поляна, один песочек, по краям чахлые сосенки растут. За это назвали Сузгунскую сопку Лысой горой, как в старинном Киеве. Некоторые горожане верят, что сюда тобольские ведьмы на шабаш собираются, они же в темные ночи костры жгут.
          Напротив Сузгунской сопки, через речку, располагается Алемасовская гора. Некоторые горожане считают, что на горе жила женщина по имени Алема. Сейчас на месте ее жилища стоит деревня Алемасова, она же зовется Житородской, потому как хорошо там родится жито.

                Корона Сибири

          Вот ты говоришь, что история Сибири от Ермаковских времен ведется? А я тебе другое скажу. В давние-давние времена, когда не было в Сибири ни остяков, ни татар, ни русских, жили на этих горах человечки, люди маленького росточка. Росту в них было не более аршина.
          Ладно человечки жили. В горах для себя нор и ходов понаделали, чтобы друг другу в гости ходить. В реке ловили рыбу, по лесам грибы-ягоды собирали, охотились на бурундуков, зайцев и куропаток. Ездили же верхом на собаках.
          А еще были те людишки чародеями. Знали они силу воды и огня, ведали, где в земле злато и серебро лежит, умели чужому человеку глаза отвести.
          Был у них свой царь. А у царя, как водится, корона была. Корона не простая, а волшебная. Когда царь ее надевал, то мог по воздуху летать и по воде как посуху ходить. Мог невидимым становиться, мог будущее видеть. Много чего мог…
          И вот один раз надел этот царь свою корону, и видит, с полудня люди неведомые идут. Много людей. Сами идут, да еще детей тащат и всякий скарб везут. А ростом они в два раза выше!
          А шли самые обычные люди. Это для карликов этих они великанами показались. Шли люди новые богатые земли искать. Земли, где в реках вода от рыбы кипит. Земли, где леса жаровые до самого неба стоят, а шишка сама валится.
          Рассказал царь всё своим подданным. Стали они думу думать, что с великанами делать. И решили на них войной пойти.
          Людишки местные не вояки были. Сроду не с кем не сражались, не бились. Но тут их обида задела. Что ж, говорят, так просто наши леса и реки злым великанам достанутся? Не бывать этому!
          Вооружились, кто, чем мог. Один человечек палку взял, другой – камень, третий – кость. Одни на сели собак, другие – пешим строем отправились.
          Про человечков люди знать -  не знали. И шибко удивились, когда на них напало цельное войско. Сами воины маленькие, как дети трехлетние! Орут, улюлюкают, плачут, хохочут. Не долгой битва была. Куда там людишкам аршинным против обычного человека! Всех раскидали. Кого за пень закинули, кого – за колоду, кого – за белую березоньку.
          Побежали людишки к своему царю. Прости, кричат, побили нас великаны.  Снова стал царь с придворными думать и гадать, как великанов от себя отвадить. И надумали прислать великанам откуп великий – злато-серебро и каменья самоцветные. Целый воз. Пусть великаны откуп возьмут и их в покое оставят.
          Отвезти откуп вызвались трое самых храбрых. Да только не знали они о природе человека, алчность в нем живет, жажда золота непомерная. Ему одну монетку покажи – с ума сойдет от жадности.
          Люди дар приняли и спрашивают:
          - А много у вас этого добра?
          Человечки простодушные и отвечают:
          - Много. Целые горы.
          Люди их сразу схватили и пытать стали, где злато-серебро лежит, где самоцветные камни запрятаны. Стали человечков огнем жечь, руки выворачивать, ножами резать. Двое человечков умерли, но тайну не выдали. Третий же не выдержал пытки и проболтался. Пообещал людям показать клады заветные.
          Царь местный всё это видел. Он, как только откуп людям повезли, волшебную корону надел и всё проследил.
          Собрал царь весь свой народ и сказал:
          - Беда идет к нам большая. Соберите всё ценное и бегите в свои норы и ходы подземные и там спрячьтесь.
          Всё собрали человечки до последней монетки, до жемчужинки, до камушка, и в своих норах затворились. Надел царь корону, руки к верху поднял, да и обрушил все горы. И себя, и всех подданных землей завалил.
          Говорят, с тех пор живут человечки внутри этих гор (их люди Алафеевскими прозвали) и свои сокровища стерегут. Главное сокровищ – волшебная корона. Кто ее получит, тот царем всей Сибири станет.
          Остяки и самоеды зовут этих человечков сиртя или сихиртя, а русские – чудь белоглазая.

                Сказ про хана Кучума и атамана Ермака

          У Муртазы-хана, царя Бухарского, было три сына. Разделил царь Муртаза страну свою на две части, старшим сыновьям поровну, только младшему сыну царевичу Кучуму наследства не дал.
          Собрал Кучум войско, Сибирь завоевал. Местные жители его ханом своим признали. Уважали сильно, каждый сибирский князь или мурза хотел с Кучумом породниться.
          У Кучума было три жены. Жен своих он расселил по разным местам. Одна жена жила у него в Абалаке, вторая жена – на Панином бугре, а третья – в Сузгуне. И ездил он к ним в гости по пятницам…
          Пришел однажды к хану Кучуму русский мужик, высокий с черной бородой. Ермак его звали.
          – Прими меня к себе, великий хан.
          – Что ты умеешь делать? – спросил Кучум.
          – Охочусь хорошо, рыбачу, -  ответил мужик.
          – У нас все охотятся и рыбачат. Что еще делать умеешь?
          – Умею дома строить, корзины плести, ложки резать, горшки лепить…
          – Что ж ты хочешь?
          – Дай мне земли, я на ней дом построю.
          – И много тебе земли нужно?
          – Мне немного надо. Если дашь мне земли величиной с бычью шкуру, то и этого будет достаточно!
          – Поселись на Тоболе, – сказал Кучум. – Я дам я тебе земли столько, сколько займет бычья шкура.
          Ермак шкуру порезал на узкие ремни и сделал из них круг, так чтобы на дом хватило, и на реке Тобол поселился. Рыбу ловил, огород посадил.
          А рядом с Ермаком был городок Карачи, советника хана Кучума. У Карачи было два сына, оба прекрасные стрелки. Раз поехал Карача с сыновьями на охоту и увидел, как на том берегу Тобола Ермак в лодке налаживает удочки.
          Решили охотники над ним подшутить. Выстрелил младший сын – сбил с Ермака стрелой шапку.
          Старший сын Карачи сказал:
          – Я собью червяка с крючка!
          Выстрелил он – не попал, только стрелой удочку сломал.
          Через некоторое время прислал Ермак хану Кучуму корзину с рыбой. Посмотрел Кучум в корзину, а в ней все рыбки по порядку лежат, как солдаты по росту. Позвал Кучум своих советников, поглядели они на рыбок и сказали:
          – Скоро придет сюда русское войско!
          – Где Ермак? – закричал Кучум. – Позвать мне его сюда!
          А Ермака уже и след простыл.
          С тех пор много времени прошло. Однажды прибежали к хану слуги и кричат:
          – Беда, хан! По реке щепа плывет! Много щепы!
          А плыли по Тоболу казачьи струги, корабли с пушками, вел казаков атаман Ермак.
          Послал Кучум против Ермака огромное войско. Три дня казаки с кучумцами бились. Победил Ермак. Казаков сто человек полегло, а кучумцев – целая тысяча. Кучум в степь ускакал, а Ермак его город занял.
          Три года Ермак по Сибири походами ходил – всё ему больше хотелось, славы и богатств.
          Раз казаки ему сказали:
          – Слышали мы, что идет богатый купеческий караван. Пойдем, атаман, купцов пощипать. Ты добудешь, и мы добудем!
          Ермак послушал их, взял дружину, и поплыли казаки на стругах по Вагай-реке. В юртах тогда был праздник. Собралось много народу с разных мест. Увидели люди, что плывет корабль.
          – Вот идет корабль, – сказали они. – Враги это или друзья?
          На кораблях стояли казаки в полный рост. Выстрелили в них стрелки, но никто из казаков не шевельнулся. Поняли люди, что это Ермак чучела в казаков одел. А сами казаки на кораблях спрятались.
          – Я поплыву ближе, – сказал один стрелок, – залезу на корабль и посмотрю.
          Он взял нож и поплыл к кораблю. Только хотел на корабль забраться, как один казак удалил его саблей и отрубил стрелку голову. Выскочили другие казаки и принялись из ружей палить. На берегу паника началась – кто сбежал, кто столбом застыл, кто в обморок упал. Тут и сам Ермак показался. Встал на струге и стал из ружья целиться. В это время один стрелок, Куташ его звали, изловчился и выстрелил в Ермака из лука. Стрела попала Ермаку прямо в лоб. Атаман покачнулся, упал со струга и камнем на дно пошел.
          Хан Кучум после этого еще лет двадцать прожил, по степям кочевал. В степях и умер. Похоронили Кучума на берегу маленькой речки и курган над ним насыпали. После того уж сюда русские пришли и дома свои построили.

                Сказ об атамане Ермаке, о хане Кучуме и красавице Сузге

          Кто Ермак Тимофеич был неизвестно. Всяко о нем болтают -  кому только верить. Известно только, что из казаков был. Погулял Ермак Тимофеич хорошо на Дону, да на Волге-реке. Много купцов ограбил и богатство их взял.
          Захотелось Ермаку Сибирь увидать, а казаки его отговаривают, мол, что нам здесь воли мало. Он их не послушал, товарищей собрал и в Сибирь пошел. Богатств ему хотелось мехов, каменьев самоцветных, серебра там, золота.
          А владел тогда Сибирью хан Кучум, а у его была молодая жена Сузге. От нее Сузгун прозывается.
          Послал Кучум войско, чтоб Ермака разбить. То войско Ермак разбил и город Кучума взял и богатств много всяких. Кучум едва только жив остался, в степь ускакал.
          Захотел Ермак молодую жену Кучума увидеть, а только Сузге, как прознала, что Ермак идет, кинулась в Иртыш с высокого яру и с той поры не стало ее на свете.
          Долго ее Ермак с Кучумом воевали. А потом решили, что места в Сибири всем хватил. Была у Ермака с Кучумом мирьта, то есть мирились они и обещали не воевать больше. Ну ради этого выпили, конечно, да сидели в лодочке оба пьяные.  Вспомнил Кучум про ермаковскую обиду, про красивицу Сузге, выждал время, да и толкнул Ермака в Иртыш-реку. Ермак в кольчуге был, камнем на дно пошел.
          Некоторое время спустя неводили татары на Иртыше, а вместо рыбы богатыря вытащили. То Ермак был. Сжалились нам ним, простому-то люду Ермак худого не делал, похоронили его на яру, там река между гор течет.
          Ермаку Тимофеичу вечная слава!

                Сказ о постройке Никольской церкви

          С основания Тобольска прошло лет двадцать пять. У первых тоболячан уже дети народились. Жили горожане просто: на огородах репу сеяли, в реке рыбу ловили, в лесу зверя били, железо ковали и горшки лепили. Но случился в один год скотский падеж. Без скотины, понятное дело, русский мужик жить не может – ни молока испить, ни дров привести. Что только не делали! И заговоренной водой поили, и древесный огонь добывали. Ничего заразу не берет. Отчаялись многие. «Бросит,  - говорят, -  это место и уйдем, куда глаза глядят».
          Раз под горой, на берегу речки Курдюмки ребятишки играли.
          Идет незнакомый дедушка. Голова у него лысенькая, бородка седенькая. Шабур на нем старый, за спиной котомка, в руке посошок. Божий странник.
          Остановился он и спрашивает:
          - Как живете, зайцы?
          - Слава Богу! – отвечает один мальчонка, который постарше.
          - А всё ли у вас ладно?
          - Да всё ладно, дедушка! Только третьего дня корова наша издохла. И у соседей тоже.
          - Это дело поправимо,  - говорит странник. – Вот бы на той горе церковь поставить. Вышло бы и людям на заглядение и Господу во славу.
          Сказал так и исчез.
          Ребятишки в рёв – испугались. Домой побежали, стали взрослым сказывать. Те в толк никак не возьмут: что за странник такой? А в одном доме стояла в красном углу икона Николая Чудотворца. Ребятишки и показали на нее: вон тот дедушка!
          Поняли тогда взрослые, кто к ним приходил. Решили всем городом церковь поставить.
          Построили ее за десять дней, в одиннадцатый день освятили в честь Николая Чудотворца. На следующий день скотский падеж прекратился. В те времена церковь деревянная была, потом каменная была построена. По ней Никольский взвоз назван.

                Клад хана Кучума

          Слышали ли вы, детушки, про клад хана Кучума? Если не слышали, то я вам расскажу.
          Когда Кучум покидал свой город Сибирь после битвы с Ермаком, то приказал он слугам свои богатства вывести. Потребовалось на это сорок повозок. Но не все сокровища уместились, и решил хан бросить оставшуюся часть на дно глубокого колодца, чтобы они казакам не достались.
          Казаки, когда в сибирскую столицу вступили, скоренько про клад узнали, прямо, чутье у них какое-то было. Поймали одного ханского слугу, молодого парня, и давай его пытать: расскажи, куда хан свой сокровища спрятал? Он и показал заветный колодец. Попробовали казачки клад достать, да не смогли. Колодец-то полон воды оказался – ведрами не вычерпаешь. Они и палками шарали, и «кошками» цепляли – ничего не смогли найти. Долго над колодцем тешились, пока атаман не заругался: нечего дурью маяться! Так и бросили это занятие.
          Три года Ермак в Сибири провел. Ходил походами по Иртышу, Тоболу и Тавде. Так в одном походе погиб. А казаки без атамана на Русь ушли.
          Потом в городке князь Сейдяк жил, пока его в плен воевода Данила Чулков не взял. После этого татары город бросили и назвали его Искером, что значит «старая земля».
          Немного прошло времени, начали русские круг Искера селиться. Строились все. Одному бревно надо, другому – кирпичи, третьему – камни на каменку в бане. Всё с Искера брали. Так город по бревнышку растащили. Клад тоже искали, землю копали, случалось, находили кто-что.
          Про колодец все знали. Был он под горой, у речки Сибирки. Вниз сруб из лиственницы, а сверху были плоские белые камни положены, где-то с аршин длиной.   Взяли раз Алимасовские мужики камни от того колодца, да, видать, у татар заклятье было наложено,   все от неизвестной болезни умерли, кто камни взял. После этого бросили клад Кучума искать.
          Что это за клад был никто не знает. Одни говорят, что сундук с золотом. Другие, что корчага с серебром. Третьи, вообще, выдумали, что у хана Кучума золотой трон был.

                Сказ об Абалакской иконе Божьей Матери

          Было это лет через пятьдесят после основания Тобольска. В подгородном селении Абалак жила бедная вдова Мария. Один раз приснились ей три иконы, стоящие в воздухе, в облаках: в центре Знамения Божьей Матери, справа – Николая Чудотворца, а слева преподобной Марии Египетской. Со средней иконы заговорила с Марией Пресвятая Богородица. Она сказала: «Объяви, Мария, мою волю народу. Чтобы вместо ветхой Преображенской церкви на Абалакском погосте построили новую церковь во имя Знамения с приделами Николая Чудотворца и преподобной Марии Египетской».
          Вдова побоялась рассказать свой сон соседям. Через несколько дней вышла Мария из дома, а в руках несла только что испеченный хлеб. Вдруг словно туманом ее накрыло. И увидела женщина в воздухе уже не три, а только две иконы – Знамения и Марии Египетской. Третьей иконы не было, а Николай Чудотворец стоял пред ней в архиерейском облачении. Упрекнул ее святой, что не сказала жителям о первом видении и напомнил, что абалакские жители должны построить церковь.
          И в другой раз явился Марии святой Николай. Делала она что-то по дому, управлялась. Вдруг почувствовала запах ладана и услышала голос Святителя Николая:  «Что ж ты не объявляешь видения и повеления? Неверием своим ты сама на себя наводишь озлобление». Марию так скрутило, что руки вывернулись назад. От боли она рухнула на пол. Тут сама Пресвятая Богородица печально сказала: «Ей тяжко. Мне жаль ее». Боль прекратилась, а видение закончилось.
          Мария рассказала о своих видениях священнику и соседям. Но на постройку церкви нужно было разрешение владыки.
          Мария пешком пошла в Тобольск. По дороге притомилась она и прилегла под кустом отдохнуть. И снова явился ей Николай Чудотворец. Сказал ей очень строго: «Отчего же ты, Мария, медлишь? Если промедлишь, то всем телом расслаблена будешь. А если они тебя не послушают, то не ты, а они пострадают».
          Пришла Мария в Тобольск, узнала, где архиерей живет, и прямо к нему направилась. Во главе епархии стоял тогда архиепископ Нектарий. Выслушал он всё, что ему женщина рассказала и пожелал проверить неграмотную Марию. Показал он ей несколько богородичных икон, среди которых она узнала икону, которая являлась ей во сне. Это была древняя Новгородская икона «Знамение».
          По велению владыки Нектария стали валить лес, бревна сплавлять по реке и поднимать на гору. Быстро построили церковь и освятили во имя Знамения Пресвятой Богородицы.
          В это время один из тобольских горожан по имени Ефим лежал больным, уже и к смерти готовился. Зашел к нему в дом знакомый нищий Павел и спросил: «Слышал, Ефим, что в Абалаке строят новую церковь? А ты закажи для нее икону Пресвятой Богородицы». Ефим заказал икону тобольскому иконнику Матвею Мартынову. Мартынов быстро за дело взялся. Посредине написал новгородскую икону «Знамение» и добавил к ней предстоящих – Николая Чудотворца и преподобную Марию Египетскую. Пока икона писалась, Ефиму становилось всё легче и легче. Когда икона была полностью готова, Ефим взял ее и понес из Тобольска в Абалак.
          По дороге к нему народ пристроился, с молитвами да песнопениями.  Проходили через деревню Шанталык. В этой деревне жил крестьянин Василий, которого была слепая дочь Анна. Сейчас точно и не узнать, от чего она ослепла. Кто-то говорит, что зрения она лишилась от неведомой болезни за два года до этого. Кто-то говорит, что Анна была слепой от рождения. Василий вышел встречать икону и приложился к образу. Дочь его приложилась и мгновенно прозрела. В честь этого события построили в деревне церковь, стала она селом Ивановским.
          Народ назвал икону чудотворной. Принесли ее в Абалак и установили в новой церкви. После этого стали в село приезжать больные, молиться перед иконой. Многие исцелились.

                Сказ о Казанской иконе Божьей Матери

          Было это лет триста назад. Весной кусучие мухи на город напали. Не было от них спасения людям и скотине. Потом дожди пошли и скотский падеж начался.
          В Знаменском монастыре жил в то время дьячок Иоанникий, человек совсем неприметный, ни силой, ни умом незаметный. Кто ж думал, что его Господь отметит и свою волю через него городу скажет и как правильно делать нам укажет.
          Так вот. Где-то в начале июня Иоанникий после утренней службы пришел к себе в келью, лег и уснул. И видит он во сне, как отворились дверь и зашел в келью незнакомый человек, облачение на нем архиерейское, но не праздничное, а какое в пост положено надевать. Подошел незнакомец, тронул дьячка за плечо и говорит: «Встань, Иоанникие! Спеши и скажи архимандриту и всему освященному собору и города сего держателю и всему народу, первое завещание Пресвятой Богородицы, чтобы они построили церковь в три дня и в четвертый день посвятили ее Пресвятые Богородицы чудотворного Ее образа Казанского». А еще сказал неведомой гость, что Казанская икона стоит в кладовке церкви и ликом повернута к стене. Вот эту икону и нужно достать и в новой церкви поставить.
          «Если примут завещание Пресвятой Богородицы, -  добавил гость неведомый,   то благодать Божья будет на Тобольске. Если же не примут, то еще большие бедствия обрушатся на город: скот весь перемрет, и все люди за их прегрешения, как черви уничтожены будут». Сказал и исчез.
          Проснулся Иоанникий и в толк не возьмет: сон это был или явь, сбудется или нет?
          «Что ж, -  думает он, -  я человек неприметный, маленький, как букашка. Мне ли Божью волю передавать! Помолчу пока…» И решил на всякий случай никому ничего не рассказывать.
          Прошло несколько дней. Сидел Иоанникий в своей келье и богослужебную книгу переписывал. Знаешь же, что в старину книги вручную переписывали? Это уж потом печатные стали.
          Сидит, стало быть, переписывает он. Вдруг отворилась дверь и вошел тот же человек в архиерейском облачении.
          «Иоанникие, зачем не сказал архимандриту и народу того, что тебе было передано?» -  спросил он. Дьячок со страху сказать ничего не смог, а гость исчез.
          «Опять мне видение, -  думает Иоанникий. – Видать, писал я, да и утомился, заснул над работой…» И снова дьячок ничего никому не рассказал.
          Прошло еще несколько дней. Дьячок спал в своей келье, и в третий раз явился ему тот же человек и крикнул ему в гневе: «Почему же ты не сказал веленного тебе?! Из-за тебя гнев Божий падет на город: хлеб сгниет, а вода затопит. Встать скорее, расскажи архимандриту, воеводе и всему народу. А не скажешь – жизни лишишься!»
          Но и в третий раз Иоанникий не открыл Божьей воли народу.
          Прошло еще несколько дней. После вечерней службы пришел дьячок в свою келью, лег и уснул. И вдруг слышит он, как где-то далеко два колокола зазвонили, а потом чудесное пение послышалось. Один из поющих и сказал ему: «Зачем не сказал сегодня того, что повелено тебе! Завтра перед всем народом наказан будешь». И все исчезло.
          Наступил канун праздника Казанской иконы Божьей Матери. Иоанникию выпало читать о явлении святого образа в Казани. Вдруг отворилась дверь трапезной, и оттуда вышел знакомый святитель. Дьячок его видел, а народ – нет.   Подошел к дьячку и гневом молвил: «Читаешь о явлении образа Божьей Матери, а сам не веруешь!» Поднял святитель руку и ударил дьячка со словами: «От сего часа будешь ты дряхл, пока не совершиться Божье дело!».
          Дьячок рухнул как подкошенный, весь народ перепугал. Спешно вынесли его на воздух. Там он все иеромонаху Макарию рассказал. Свой рассказ дьячок повторил архимандриту Иосифу и письменно изложил.
          Известили воеводу. Но на постройку церкви нужно было разрешение архиерея, но архиепископа Симеона не было в Тобольске. Тогда решили действовать сами.
          Построили церковь за три дня. Пока строили исцелились два человека – казак Кондрат Залесов и казачья жена Домна Парфенова. На четвертый день новую церковь освятили. В иконостасе поставили чудотворную икону, которую нашли в кладовке.

                Сказ о Почаевской иконе Божьей Матери

          Почаевскую икону в Ивановский монастырь купцы привезли, из Почаевской лавры. Поставлена икона была во Введенской церкви, и лет тридцать ничем себя не проявляла. Но как-то летом случилась в Тобольске холера. За месяц шестьсот человек умерли. Паника была страшная. Где были лекари, не было лекарств. Где были лекарства, не было лекарей. Мертвецы лежали в открытых гробах по нескольку дней, потому как их не успевали хоронить. Известью покойников не пересыпали, можжевеловым дымом не окуривали. Правда, могилы очень глубокие копали.
          В разгар народного бедствия прихожанин Андреевской церкви Иван Пермяков во сне услышал голос, который говорил ему: «Вот в Тобольске гостит Абалакская икона Божьей Матери. Почему бы нам не принести Почаевскую икону из Ивановского монастыря?»
          Пермяков проснулся, рассказал свой сон домашним, потом соседям. Очень быстро про это весь город узнал. На завтра огромная толпа горожан пришла к епископу Амвросию и потребовала принести икону в Тобольск.
          На следующий день икона была принесена в город. По улицам прошел крестный ход, через три дня эпидемия пошла на убыль, а затем и вовсе прекратилась.
          С тех пор икону стали в Тобольск приносить. Неделю гостит она в городе, а затем ее торжественно уносят в Ивановский монастырь.

                Сибирские присловия

          Знаете ли, ребятушки, что раньше у жителей каждого города свое прозвище было? Почему, к примеру, пермяка зовут «солены уши»? А в Рязани грибы с глазами?
Сибирь – золотое дно. Тепло, жарко, да масляно. Из зависти прочие русские прозвали сибиряков «чевошниками».
          Началась Сибирь с Тюмени и Тобольска. Тобольск женится, Тюмень замуж идет. Пожили вместе немного, а сколько городов наплодили! Тобольск – городам сибирским отец, а Тюмень – мать.
          Каждый сибирский город раньше свое прозвище имел. Жители Тобольска звались «квасники». Вспыхнул раз деревянный кремль, они и стали его тушить квасом из ближайшей квасной. В итоге весь квас вылили, а кремль не потушили.
          Жители Тюмени звались «горшечники» или Артамоновичи. Сказывают, жил в былые времени мастер-горшечник по имени Артамон, от него и пошло прозвище. До сих пор, подъезжая к Тюмени можно видеть множество горшечным мастерских.
          Ишимцев звали «блинники» за то, что они делали фальшивые монеты, называемые у простолюдинов «блинами». Жители Кургана были прозваны «конокрадами», потому как в город пригоняли из степей краденных лошадей. Туринцы – «самосадники». Это прозвище дано им за самовольное винокурение.
          Жители Тары имели прозвище «коловичи». В восемнадцатом веке они отказались присягать новорожденному сыну царя Петра Великого и Екатерины Алексеевны. Науськали их староверы. Дескать, Петр – Антихрист, а присягать сыну Антихриста нельзя. Когда это известие дошло до царя, то он приказал зачинщиков посадить на кол. Вот откуда такое прозвище.
          Енисейцы – «гроболазы». Рассказывают, что плыла раз по Енисею барка, а на барке находился гроб с покойником. Енисейцы приняли барку за торговое судно, а гроб с покойником за ящик с товаром. Когда сторожа уснули, они этот гроб с барки похитили.
          Есть прозвища и у жителей сибирских деревень. Но про то отдельный сказ.

                Сказ о небесном камне

          В летний воскресный день это случилось. В Никольской церкви служба шла. Пел хор, люди молились.
          Вдруг загремело в небе. Что-то тяжелое пробило купол и крышу придела Димитрия Солунского, и к ногам прихожан упал черный камень.
          Все бросились в разные стороны. Креститься начали. Дети заплакали, бабы запричитали.
          Когда страх пропал, самый смелый из прихожан подошел и камень поднял. Стали его друг другу передавать. Голоса послышались:
          - С самого неба…
          - Небесный камень…
          - Святой…
          Служба продолжилась, но не было уже в ней такого торжества и радости.  Люди с опаской смотрели на камень: для чего прилетел с неба этот гость, горе или радость он сулит? По домам расходились с разговорами, по дворам судачили.
          Небесный камень положили в Димитриевском приделе. Со следующего дня, узнав о камне, стали приходить в церковь люди. Одни хотели на камень посмотреть, другие приложиться к нему. Говорили, что одна больная женщина к камню приложилась и выздоровела.
          Но потом всё изменилось. Не стали люди в Никольскую церковь ходить. Только тут объяснение простое нашлось. Одна древняя бабка сказала, что камень совсем не святой, а наоборот – нечистый, поэтому черный. Другой бабе во сне привиделось, что черт с Панина бугра в церковь камни кидал и одним попал.
          Дошли слухи до владыки, он и приказал камень убрать от любопытных глаз куда подальше. Было объявлено, что всяк, кто станет камню поклоняться, будет строго наказан. Но куда там! Жители Тобольска – люди вольные. Не от крепости сюда бежали, а сами шли. Стращай – не стращай.
          Вот так в один день собрались с двух сторон. Одни шли исцелиться, к камню приложиться, а другие шли, чтобы камень бесовский из храма выкинуть. У церкви встретились и давай драться. Изрядно бока друг дружке намяли. Хватились, а камня нет. Все, конечно, к священнику Никольской церкви: где камень?
          «Не знаю,  - говорит священник, -  с вечера был на месте. Куда сейчас девался, не ведаю».
          Так и разошлись по домам. А где тот камень до сих пор никто не знает.

                Соляная

          Кусок в соль макают только нехристи. Сказывают, предал Иуда Христа, а после на тайной вечере сел рядом с Ним и думает: «Вот как я ловко сделал, что подле Христа сел, никто не дознается, что я Его предал!» Сидит, ест. Остальные апостолы тоже едет. Христос и сказал: «Один из вас меня предал». Апостолы зашумели, стали пытать: «Скажи кто». Только Христос на это ответил: «Кто в солонку кусок макнул, тот меня и предал!»

          Слышали вы такую поговорку «Соль дороже золота»? Конечно, слышали. Без соли еда невкусна. Без соли, известно, ни человек, ни зверь не живет. Какой бунт в Москве когда-то был? Соляной.
          Это сейчас соль копейки стоит, а в прежние времена за нее пушниной платили. Купцы Строгановы на соли поднялись, хотя и хлебушек растили, и зверя били. Нашли они в Перми рассолы богатейшие. Говорят, самому царю Ивану Грозному деньги давали.
          В старину везли в Тобольск соль по Иртышу из совсем дальних мест, где степняки свои табуны пасут. Есть в степях солончаки, есть озера соленые. На этих озерах издавна соль добывали, в мешки сыпали, на телеги грузили и на базар отправляли.
          По Иртышу, известное дело, хоть от Китая плыви – не тряхнет. Правда, есть несколько опасных мест, но это от Тобольска к северу. Вернее всего, судно на мель сядет, на косу песчаную. Особенно, когда вода к августу ушла.
          Так один раз и случилось. Отправили из города Тары в Тобольск барку с солью. Верст за пятнадцать от города вынесло ее течением на мелкое место. Так быстро всё случилось, что кормщик отвернуть не успел, не вывел судно на глубокое место, на стремнину. Села она прочно. Пароходов, чтобы ее с мели снять, тогда еще не было.
          Послали в город гонца. Так и так, села барка на мель за селом Преображенским, приезжайте и забирайте соль.
          В Тобольске из-за соли купцы переругались, передрались. Один кричит: «Я соль заберу!» Другой кричит: «Нет, я!»
          А на самой круче, недалеко от того места, где барка на мель села, стояла деревенька в два двора, жили в ней братья Быковы Илья и Филипп. Пока именитые купцы ссорились, они сторожей подкупили и всю соль к себе в амбары перевезли. Когда в Тобольске спохватились и за солью приехали, хвать, а соли то нет.
          - Где соль? – кричат купцы.
          - Нету, -  отвечают сторожа. – Растаяла от воды.
          Купцы поматерились, да так и уехали ни с чем.
          А та деревенька до сих пор стоит. Соляная зовется.

                Мельники

          Первым мельником был в наших краях Абрам Созонов. С Двины он пришел, сразу за Ермаком.
          На родине своей Созоновы водяные мельницы ставили, Абрам и решит за дедово дело взяться, поставить мельницу близ Тобольска на речке Аремзянке.
          Нанял Абрам работников. Шустрые плотники оказались, быстро за дело взялись. Только не идет оно – днем венцы кладут, а утром их как не бывало. Так валандались неделю.
          Вот раз Абрам работников вечером по домам отпустил, а сам в балагане на берегу улегся. Только не спится ему что-то. Ночь была светлая, лунная. Видит Абрамка, что ходит по стройке какой-то незнакомый человек, ходит и ворчит.
          Абрам не из робкого десятка был, взял, да и крикнул:
          - Ты кто такой? Пошто там ходишь? А ну иди сюда!
          Мужик – ничего. Подошел, скалится:
          - Ну, чего звал?
          Абрам смотрит. Мужик как мужик, в шабуре, только левая пола мокра, обмочил, видать, где-то.
          Мужик подождал немного и интересуется:
          - Ты, Абрамка, мельницу задумал строить, а у Хозяина разрешение спросил?
          - Спросил…
          - Спросить-то спросил, но сделал это неаккуратно, впопыхах. Ты будто сначала в дом вошел, а потом разрешение спрашиваешь. Вот я на тебя и сердит.
          Понял Созонов, что водяной пред ним. 
          - И как быть? – спрашивает Абрам. – Работу бросить и уйти? Я ведь мельницу не для себя строю, а для людей. Давай, уж как-то мириться.
          У Созонова был штоф водки припрятан, на всякий случай, а работники из дома пирогов принесли, хлеба полкаравая и яиц вареных с пяток. Разложил Абрам всё на скатерку, стаканчики достал.
          - Садись, дедушка водяной, хозяин под водой. Будем пить, есть и разговоры разговаривать.
          Водяной стаканчик водки выпил, пирогом закусил. От яиц отказался, соли тоже в рот не взял.
          - Вот, Абрамка, Хозяев всегда уважай. В баню там пойдешь или в лес, всегда надо разрешение спрашивать. А по своей работе меня больше привечай. На Никиту-гусепролета чужую лошадь в омуте топи. Хотя я не жадный, можешь и поросенка принести или гуся без головы. Только ж опять с уважением. Иначе я колесу испорчу или запруду разорю. Если кто у мельницы станет без креста купаться или в неурочный час, ты не лезь, не вмешивайся. Слышал ведь, что говорят: «С каждой мельницы водяной подать возьмет». Помни это, Абрамка, и детям своим накажи.
          - Второй стаканчик выпил и невидим стал.
          Абрам все остатки водки в воду вылил, туда и пироги бросил.
          Утром пришли мужики. Работа спорится, за неделю поставили мельницу. Абрам в деревне старую лошадь купил и в омуте утопил. Рассчитался, стало быть, с Хозяином.
          Абрам дожил до глубокой старости. Было у него четыре сына: Иван, Василий, Петр и Филипп. Созоновы мельницы ставили. Где какая речка они тут как тут. На многих речках мельницы поставили – на Агитке, Инжуре, Супре, Рогалихе и прочих.

                Губернатор Гагарин

          Приехал Гагарин в Тобольск осенью, уже и по реке шугу несло. Встречали его на берегу воевода со стрельцами. Колокола звонили, а из крепости пушки палили.
          Сел губернатор в карету и поехал прямо в собор, святым иконам помолиться. У собора его владыка, митрополит Филофей встречал и попы с иконами и хоругвями.
          Поселился сначала губернатор Гагарин в доме воеводы. Но не понравилось ему: тесно, грязно да дымно. Приказал найти мастеров, чтобы к зиме ему дом поставили.
          Приструнил Гагарин тобольских казачков. Они, слышь-ко, разбаловались при воеводе, службу забросили, разжирели, обросли бабами и детишками. Всё соображали, как бы не трудиться, а барыш иметь.
          Обошел губернатор крепость. Что сказать? Тридцать лет простояла, дыра на дыре, местами и тын завалился, и башни накренились. А если неприятель какой нагрянет? Приказал Гагарин архитектору Ремезову поставить каменную крепость с высокими стенами и башнями. Некоторые из тех башен до сих пор на Троицком мысу можно видеть, хотя уже давно нет той крепости, а вместо стен столбики с забором стоят.
          Наладил губернатор Гагарин торговлю, стали в Тобольск купцы приезжать. Одни из Бухары, а другие прямо из Китая. Говорят, по Иртышу до Китая можно за три месяца доплыть, а посуху три года надо добираться. Да и доберешься – не попадешь, потому как вдоль всей границы стена построена от земли до неба. Зовется она Великой стеной.
          По приказу Гагарина мужики в степях в древних курганах золото рыли. Почти за даром ему всё отдавали, потому как мужикам везде клин: царь запретил, а губернатор приказал. До царя, конечно, далеко, а губернатор рядом. Что не по нему – сошлет, куда Макар телят не гонял.
          С севера в Тобольск пушнину везли. Здесь шкурки отбирали по цвету и качеству меха, в кипы связывали, и на каждую кипу печать ставили. Говорят, многие кипы до царя не доходили.
          Дом у Гагарина стал напротив собора, на берегу Иртыша. Тут уж мастера расстарались, сделали дом на заглядение, в резьбе, с разными колобашками и балясинами. Внутри дома были шелковые обои с золотыми и серебряными цветами и картины. На ходе стояло чучело огромного медведя, такого страшного, что гости с непривычки пугались.
          На службу в Софийский собор губернатор Гагарин ходил на красной ковровой дорожке, которую ему расстилали от ворот дома до паперти собора. Вдоль дорожки в ряд стояли солдаты с ружьями. Выезжал по Тобольску Гагарин не иначе, как в карете, запряженной шестеркой коней. Колеса у кареты были окованы серебром, а подковы у лошадей были серебряными.
          Обед ему подавали на шестнадцати золотых подносах. Во время обеда играла музыка, а простому люду выбрасывали горсти серебра «на драку».
          Рассказывали, что кроме Тобольска Гагарин построил два дома в Петербурге и Москве. В его московском доме потолок верхнего этажа был стеклянный, и над головами гостей плавали живые рыбы. Одни золотые образа с драгоценными камнями стоили таких денег, что можно было купить целый город вместе со всеми жителями.
          Известия, что Гагарин стал богаче самого царя, дошли до столицы. Петр Великий и вызвал к себе губернатора. Там пытал, кнутом бил, а затем повесил.
          Как узнали про это в Тобольске, кинулись в Гагаринский дом. Сначала обои ободрали, потом начали полы вскрывать. Так весь дом разобрали, но ничего не нашли. А богатство Гагарина до сих пор ищут, и найти не могут.

                Тобольские оружейники

          Знаете, детушки, отчего улица Туляцкая в Тобольске Туляцкой зовется? Про то у деда сказ есть.
          Двести лет назад хотел царь Петр Алексеевич открыть в Тобольске Оружейный двор. По приказу царя нужно было выбрать в Туле восемь мастеров-оружейников и в Сибирь отправить. Воевода тульский всё дословно понял. Отправил в Сибирь мужиков, а баб и ребятишек послать забыл.
          Поселили мастеров в Тобольске за речкой Монастыркой, в избенках на берегу Иртыша, а Оружейный двор открыли ближе к горе. Стали делать оружейники ружья, фузеи, палаши и сабли. Попробовали даже пушки отливать.
          Вот живут оружейники в Тобольске, а их жены и дети в Туле горе мыкают. За год все запасы потратили, всё проели и пропили. Глупые пошли с сумой по дворам, просить, Христа ради. А умные послали весточку в Тобольск, к своим милым. Так мол и так, помираем с голоду. Заберите нас с собой в Сибирь далекую, а не то панихиду заказывайте.
          Как получили то письмо оружейники, сначала зарыдали-заплакали, а потом пошли к тобольскому воеводе. Воевода их выслушал и говорит: «Я пред вами не ответчик, не я вас в Сибирь посылал. А если хотите, чтобы жен и детей ваших сюда прислали, то подавайте челобитную самому царю Петру Алексеевичу».
          Главный тобольский мастер Дементий Золотарев написал грамоту и попросил прислать в Тобольск жен и детей. Сжалились дьяки да подьячие, дали подводы и привезли семьи в Тобольск. Добирались они больше года. А как приехали, то-то радости было!
          Но знаете ведь, что у нас ничего даром не делается? Подарки требуют и отдарки. Губернатор Гагарин приказал мастерам отлить самую большую пушку, чтоб была как в Москве, у царя под окнами.
          Отлили оружейники огромную пушку, под стать московской. Поглядел Гагарин, пушку похвалил и велел сделать для нее одно ядро. Ядро мастера скоренько сделали. У них государевых заказов – целый воз. А тут пушка, баловство какое-то!
          И вот пушка готова, и ядро к ней готово. Надо пушку проверить, испытать. Как узнали про то тобольские жители, побежали к губернатору, в ножки кланяться: «Батюшка Матвей Петрович, не стреляй, пожалуйста, из своей пушки, а то всему городу урон будет».
          Губернатор никого слушать не стал. На ближайшее воскресенье назначил выстрел из своей пушки. Полгорода собралось на это посмотреть. Забили в пушку целый мешок пороха, ядро закатили. Да как бабахнули! Улетело ядро на полверсты.
          Обрадовался Гагарин, велел выдать каждому мастеру по серебряному рублю. И приказал сделать два новых ядра.
          Оружейники расстроились и рассудили меж собой: «Теперь не будет нам покоя от губернаторских забав. Седня сделай два ядра, завтра – четыре. Будет батюшка Матвей Петрович из пушечки пулять, а мы спины от зари до зари не разгибать».
          Что делать? Как быть? Как беду избыть? Придумали оружейники пушку крадучи повредить, чтобы больше стрелять не могла. Ломать – не строить. Пошли тайком, хоть и жалко было своей работы, а пробили ей ствол.
          8 августа – у Матвея Гагарина именины. Собрались к нему праздновать воеводы, бояре, офицеры и купцы.
          Накануне именин велел губернатор пушку с Оружейного двора укатить на Княжий луг. А там на лугу, в честь своего праздника, устроить народное гуляние.
          В назначенный час приехал на Княжий луг сам губернатор, а за ним все гости собрались. Смотрят на пушку и диву даются.
          – Вот какую царь-пушку мои мастера сварганили! – хвастается губернатор. – Ядра в сто пудов чуть не на версту пуляет!
          А сам приказывает:
          – Эй, ребята, заряжай пушку!
          Еще разухарился и приказал:
          – И чтоб двойным зарядом.
          Бабахнуло так, что все вокруг на землю попадали. А кто дальше стоял, у тех с голов шапки сорвало.
          Пушку разорвало.
          Так у губернатора весь праздник пропал. Ну, собрались как попало с гостями и отправились здоровье вином поправлять.
          На следующий день приказал губернатор привести к нему главного мастера.  Поглядел на него Гагарин и строго так спросил:
          – Сознавайся, мастер, был ли злой умысел или вы плохо работу сделали? Отчего пушка моя треснула?
          Отвечает ему главный мастер:
          – Сделали мы работу отлично. Пушка наша не хуже московской вышла. Да только ты нас от работы оторвал. У нас заказов – на много лет припасено. Некогда нам дурью маяться! Мы сами пушку повредили…
          Разгневался губернатор:
          – За такие слова мог бы я с тебя живьем шкуру содрать. Но коли ты честно признался, но прощу я тебя. Не стану больше вас по пустякам отрывать, делайте оружие.
          Больше губернатор Гагарин к оружейникам никогда не обращался. Да и они ему глаза шибко не мозолили.
          Как губернатора не стало, пришел приказ оружейникам отправляться в Усть-Каменогорск. А один не поехал, Пиленок у него было прозвище, молодой да ранний. Остался он и стал делать охотничьи ружья. По времени женился, детей народил. Дети Пиленка, в метриках записаны уже как Пиленковы. А внуки бросили оружейное ремесло, торговлей занялись, принялись в Сибирь чай возить. Вот и стали Пиленковы в Тобольске именитые купцы, первые богатеи.

                Мышиная охота

          У владыки Антония, митрополита Тобольского и Сибирского, жили два певчих Ефим и Савва. Любил владыка их слушать.
          Раз на праздник Преображения Господня певчие вовсю расстарались и митрополиту угодили. Владыка их наградил. Савве он новый кафтан подарил, а Ефиму – башмаки. Савва назавтра новый кафтан надел, а Ефим решил башмаки поберечь, пока под лавку поставил.
          Как-то вечером стали спать ложиться. Ефим увидел, что его новые башмаки мыши погрызли. Сел он на лавку и горько заплакал, до того обуви было жаль.
          Пришел Савва.
          – Ты что, брат, плачешь?
          – Да вон гляди, какая беда, – ответил Ефим. – Подарил мне владыка новые башмаки, а их мыши погрызли.
          Ефим взял один башмак, а из башмака мышонок выскочил.
          – Ага! – закричали певчие. – Попался!
          Принялись они гоняться за мышонком. Гонялись так целый час, всё в комнате верх дном перевернули. Не заметили, как свечу уронили. Упала свеча в подпол, а там оказался бочонок с порохом.
          Раздался взрыв. Певчих в двери выбросило. Владыка с кровати упал. В доме крик, беготня. Пожар занялся.
          – Воды! – кричат. – Воды!
          А воды в доме с ведерко осталось, водовоза только утром ждали…
          К утру пожар догорел. Несчастные певчие стояли на пепелище и плакали.

                Тобольские рукавичники

          Какое ремесло в Тобольске самое главное? Какой промысел самый важный? Сейчас, конечно, косторезный. Мастерская Овешкова на всю Россию прославилась. Но раньше были в Тобольске и оружейники, и серебряники, и пряничники. А самый главной промысел был – рукавичный.
          Жила когда-то давно на улице Кузнечной молодая вдова Анюта Воронова. Муж Анюты в молодые годы служил стражником на каторге, через это разбогател и в отставку вышел. Деревенскую девчушку за себя замуж взял. Родились у них двое детей: старшая девочка и малец.
          С мужем жили худо. Муж, если трезвый, то человек. Если пьяный, то зверь. Бил он Анюту смертным боем. Но раз в Святки шел он из кабака Кокуя, возле собственных ворот упал и замерз. Мороз тогда лютый был.
          Схоронили его на кладбище возле Богоявленской церкви, за валом тогда еще не погребали. Поплакали на могилке, на поминках киселя попили и блинов поели.
          Осталась Анюта с детьми. Как жить? Думала, в деревню возвращаться, но там жизнь не мед: то урожай, то неурожай.
          В доме Анюты были икона Богородицы Троеручицы. Знаете ведь про такую икону? Пресвятая Богородица с тремя руками изображена. Рассказывают, что шла раз Она с младенцем Христом через глухое место, через лес, и напали на Нее разбойники. Она от разбойников побежала, прибежала к реке, а плыть не может. Вот Она и взмолилась: «Господи! Да мне еще одну руку, я бы тогда от разбойников убежала и ребенка спасла». И дал Господь ей третью руку.
          Вот однажды вечером рассказывала Анюта сынишке сказки, про рукавичку между прочими рассказала. Что это не просто рукавичка была, а целый дом.
          Вот и придумала Анюта рукавички шить. Чтобы были те рукавички с вышивкой, с бисером или с яркими лентами.
          В сундуке у мужа нашла Анюта одну полтину – деньги небольшие, но овцу можно купить. Пошла она на базар, накупила сукна, цветных ниток, бисера и ярких лент кумачовых. А торговцы над ней смеются: «Куда тебе это? Не с ума ли ты, милая, сошла? Купила бы ты хлеба, крупы, мучки, авось, до тепла бы дотянули…»
          Пришла Анюта домой и принялась рукавички шить. Руки быстро ходят. Сшила первую пару, бисером их и вышивкой украсила. После этого на базар понесла. Встала так бочком у лабаза, а рукавички в руках держит.
          Шел в ту пору по торговым рядам купец Федор Кремлев, богатей, на торговле вином поднялся. Увидел он молодую красивую бабу с рукавичками и спрашивает:
          - Ты, красавица, рукавички продаешь? Или свои из-за пазухи вытащила?
          - Продаю, Федор Федорыч, -  отвечает Анюта.
          - Сколько просишь?
          - А сколь не жалко?
          Поглядел купец пристальней и говорит:
          - Да за такие рукавички и рубля не жаль!
          Вытащил он серебряный рубль и вдове отдал. Рубль – деньги немалые, можно теленка купить.
          - Благодарствую, Федор Федорыч, -  поблагодарила его вдова и уже уходить собралась. Однако купец ее остановил:
          - Слышь, что скажу. Ты этот промысел не бросай. Он тебя прокормит. Верно говорю.
          Вторую пару Анюта хоть и не за рубль, а за полтину с полуполтиною продала. Третью – за полтину и четыре алтына.
          Прознали про такой промысел ушлые бабы тобольские. Понашили рукавиц, понесли на базар, да только брать их никто не захотел. Прославили они тогда молодую вдову ведьмой. Но купцы-молодцы по-своему переиначили. Кто Анютку увидит – никогда не забудет, а кого она поцелует – весь век счастлив будет.
          Как-то пришли к Анюте две соседские девчушки-соплюхи и просят:
          - Тетка Анюта, возьми нас к себе.
          - Зачем?
          - Так рукавички шить!
          Стали втроем работать, рукавички шить, бисером и вышивкой украшать.  Стало рукавиц много, стали они на базаре дешевы. Тут уж их не только купцы смогли купить. Потом стали перчатки для богатых дам шить, мохнатки и голицы.
          А ту первую пару, что Кремлев купил стали волшебной считать. Раз к Кремлеву в дом воры залезли, ничего не унесли, кроме пары вышитых рукавиц.

                Про губернатора Чичерина

          Правил Сибирью в восемнадцатом столетии Денис Иванович Чичерин. Предок его был итальянец Чичерини. Приехал он к русскому двору еще при деде царя Ивана Грозного Иване Великом. От Чичерини пошли дворяне Чичерины.
          Сам Денис Иванович в молодые годы служил в Семеновском полку и дослужился до майора. После смерти Елизаветы Петровны получил отставку, но при Екатерине Великой был снова возвращен на службу и направлен в Тобольск, на место Федьки-варнака (губернатора Соймонова).
          Здесь он развернулся. Хоть не царь Сибирский, но около того. Одних слуг держал до полутора сотни. За стол с ним разом человек тридцать садилось, все офицеры да именитое купечество. А больше других водил он дружбу с купцами Корнильевыми. 
          Часто нападало на Чичерина законотворчество. Здесь он был дотошным до безобразия, кучу указов написал: об охоте весной, о пожарах, мостовых, запрете извозного промысла, даже о тараканах. За исполнением указов следил тщательно – рыскал по Тобольску с толпой драгун и проверял. Раз у одного горожанина в неурочный час баня топилась. Так, по приказу губернатора, баньку по бревнышку раскатали. Крестьян тоже наказывал нещадно. Сек, к примеру, если кто землю плохо пашет или хозяйство скверно ведет, даже за бурьян перед домом.
          Еще любил губернатор Чичерин погулять, особенно в Святки. В избранный день Святок Денис Иванович отправлялся по гостям. У крыльца губернаторского дома он садился в огромные сани, устланные коврами. Свита губернатора, светские дамы, гайдуки и драгуны размещались в санях поменьше. Еще одни сани занимали музыканты.
По знаку Чичерина поезд отправлялся в путь. Впереди ехали сани с музыкантами.  Музыканты трубили в трубы, гремели в литавры, били в барабаны и производили страшный шум, отчего горожане стремились быстрее покинуть улицу, потому как зазевавшегося прохожего гайдуки могли и стегнуть кнутом поперек спины.
          Когда впереди показывался богатый дворянский или купеческий дом, губернатор приказывал остановиться. Тут же гайдуки с саней колотили в ворота и велели открывать. В доме мгновенно зажигались огни, лаяли цепные псы, бежали слуги. Ворота открывались, и наконец на крыльце являлся насмерть перепуганный хозяин, а за ним хозяйка, по старинному обычаю, с подносом вина и закуски.  Музыканты бежали мимо них в прихожую, а следом за ними в дом вламывались незваные гости, то ли люди, то ли звери: в страшных масках медведей, волков и лисиц, с лицами, вымазанными сажей, с коровьими и козьими рогами. От предложенного угощения они отказывались, били посуду, бросали друг в друга пирогами. Хозяина заставляли пить до потери сознания, а хозяйку плясать до упаду, как бесы заставляли преподобного Исаакия. Хозяев тащили с собой, а шумный и пьяный поезд мчался в другой богатый дом. Так всю ночь катались по городу, а утром усталые и похмельные горожане еле живы возвращались домой.
          В Масленицу Чичерин гулял также. По всему городу звенели колокольчики и бубенцы многочисленных троек, в них катались маскированные и шуты, возили огромное чучело Масленицы. На площадях города устраивали катушки, которые с утра до вечера были полными веселыми горожанами. Кабаки стояли битком набитые посетителями. На окраине города шли борьба и кулачные бои.
          Вот так и жил губернатор Чичерин. Писал указы, проводил балы, бражничал. Но однажды нашла коса на камень – митрополит Павел Второй потребовал с губернатора публичного покаяния. Не любили друг друга они давно. Когда губернатор в Тобольск приехал, владыка ждал, что придет он к нему к ручке, за благословлением, а тот не пошел. Не пришел губернатор и на этот раз, не стал каяться принародно.
          Начали они друг другу пакостить. Для начала узнали, кто когда спать ложиться. Когда укладывался губернатор, митрополит начинал ездить по Тобольску, и все встречные церкви начинали звонить в колокола. Когда ложился спать митрополит, губернатор приказывал устраивать учебные стрельбы или концерт духового оркестра, чуть не под самыми его окнами.
          В конце концов митрополит приказал в картине Страшного суда, в Рождественской церкви нарисовать горящим в Аду губернатора во всех орденах и медалях. Губернатор не остался в долгу и заказал себе, правда, только икону, где ему намалевали горящего в Аду митрополита. Это икона была передана семье купца Василия Корнильева.
          Дошли вести до самой царицы Екатерины Великой. Она не любила этого митрополита, изувером называла, поэтому посодействовала, чтобы его сместили.
          Денис Иванович Чичерин провел на губернаторстве еще два года и дряхлым стариком, но с большими богатствами, вышел в отставку

                Кладенный крест

          Вот ты говоришь, что не было в Сибири пугачевского бунта, что на Волге да на Урале пугачевцы буянили? А я вот другое скажу. Как поднялся бунт, отправил Пугачев несколько своих сотен на Тобольск, чтобы захватить государеву казну, пушнину и пушки. Губернатор Денис Иванович Чичерин как про это узнал, сразу объявил военную тревогу и начал войско собирать.
          В это время пришел к губернатору какой-то мужичок, тулупчик на нем рваный, шапчонка облезлая.
          – Ты кто такой будешь? – спросил Чичерин.
          – Я, батюшка губернатор, от Пугачева сбежал.
          – Отчего сбежал? Или не кормили тебя?
          – Да нет, батюшка губернатор, у Пугачева харчей много. Жизнь веселая, пей да гуляй.
          – Отчего тогда сбежал-то?
          – Так кровь людскую надоело проливать, страшно стало. Вот помру, спросит за всё Господь.
          – А ты бы в монахи шел, грехи замаливать.
          – Так и пойду, если пустишь.
          – А много у Пугачева войска?
          – Много. Войска у Пугачева, как песку речного. Да только всё оно на Волге. Здесь немного, да и то, те шальные казачки, что от дому отбились.
          – А далеко они от Тобольска?
          – Да уже недалече, под селом Тугулымским стоят.
          Обрадовался губернатор, мужика отпустил и велел позвать к нему полковников, майоров и капитанов.
          – Коли у Пугачева здесь войска немного, то и пяти сотен достаточно будет, – сказал Чичерин. – Пять сотен пойдут бунтовщиков разогнать, а еще пять в городе останутся на случай, если баталия неудачной случится.
          – А кто солдат поведет? – спросил майор Ефрем Заев.
          – Вот ты и поведешь. Возьми с собой капитана Семена Палицына и поручиков Рожицкого, Наймушина и Аврамова.
          Под колокольный звон выступили тобольские сотни в поход. Сам митрополит их благословил, велел с победой возвращаться.
          Быстро добрались до Тюмени, запасы пополнили и пошли дальше. Пришли в село Тугулымское. Где пугачевцы? Нет, не слышали про таких. Только один ямщик сказал, что слышал про пугачевцев в Исетском, дескать, появились там его гонцы, народ мутят, староверов на бунт подбивают. Пошли в Исетское, только и там пугачевцев не оказалось. Дальше пошли на Шадринск, следом на Копейск, а за ним на Троицк. Так несколько недель за призраками и гонялись.
          Но вот и пришла пора первую кровь пролить. В широкой степи, где не бугорка, не холмика, встретили тобольцы отряд пугачевских казаков, человек за пятьдесят. Обрадовались легкой победе – нас то больше, шапками закидаем! Но в том отряде Пугачева есаул был, Змеюланов прозванием, заговоренный. Не пуля, не сабля его не брала. Выйдет, бывало, один против десяти, не успеешь глазом моргнуть – всех десять в капусту порубит. Рассказывали, что к его матери Огненный Змей летал.
          И вот видит майор Заев, как по степи мчится всадник на вороном коне и саблей его солдатиков одного за одним рубит, и сладу ним никого нет.
          На всякую силу найдется другая сила, на всякого доку найдется больший дока. В войске Заева был один неприметный солдатик, молчун. Сорвал он с груди медный крест, смял его зубами, зарядил ружье заместо пули. Да как пальнет! Змеюланова из седла вынесло.
          Подбежали к нему казаки, а он уж без памяти, перед смертью проклял солдатиков, чтоб дома никогда не увидели.
          Сделалось всё по слову Змеюланова. Из того похода никто не вернулся. Кто в степи сгинул, кто картечь скосила, кто жизнь отдал в Ильинской крепости.
          Прошло с тех пор сто лет. Пахали по весне крестьяне поле и нашли каменный крест пугачевских воинов. Эта находка заставила их вблизи того места искать клад. О кладе узнали жители соседней деревни и тоже захотели обогатиться. Слово за слово, до дубинок дошло. Примчался волостной старшина и крест этот забрал. Да его и сейчас можно видеть в Тобольском музее.
          Надпись на кресте гласит следующее: «Сей крест заветный кладенная сия поклажа сибирским пугачевским воинами двадцати пяти человеками, есаулом Змеюлановым свидетельствована казна и положена в сундук счетом, инпериалами сто тысяч, полуинпериалами пятьдесят тысяч, монетами тоже пятьдесят тысяч, да кто сей крест заветный счастливым рабом найдет тот и казну нашу возмет — нашу казну возмите и посибе делите друг друга не обитте — но вместо нашей казны по завету нашему положите в ту яму двух младенцев, то во избавлении их положите за каждую голову по двести монетов, но не звонкой, а бумажной царской для вечной потехи стражам нашим, а без исправного завета и к казне к нашей не приступайте, ибо наши стражи страшны и люты, чего делают рабам противно их не видно, а за свое будут стоять крепко; по вынятии сего заветного креста и завета готового ищите отговорщика, а отговорщик должен знать как показано на семи главах сего креста, как сделать завет, потом завещания и как нашим сторожам управляются по зделании завету к вынятии поклажи приступать в шестую полночь, а когда казну нашу вымите, то сей крест ... и засыпте свой завет слушатся отговорщика как сказано выполните и казну нашу получите. Аминь».

                Большой пожар

          Не только своей славой известен Тобольск. Знавал город и мор, и наводнения, и пожары. «От вора что-то спасется, а от пожара – нет», -  говорили старики. Самым большим был пожар 27 апреля 1788 года. Дату эту раньше все горожане помнили.

          Начался Большой пожар во время божественной литургии, около одиннадцати часов утра, в архангельском приходе. Мещанин Безсонов гнал самосадку в огороде к свадьбе дочери, да не доглядел. Загорелся соседский сарай мещанина Прянишникова. Пожар быстро заметили с каланчи. Но когда туда прибыла пожарная команда, полыхали четыре окрестных двора. Погода была жаркая, а сильный ветер начал кидать горячие искры с дома на дом. Часа за два выгорела вся линия домов до Иртыша.
          Нагорные жители сперва с опаской, а некоторые даже со злорадством глядели, как горят дома бедняков. «У наших домов кровли железные, – говорили они меж собой, – а гора высокая, до нас пожар не достанет».
          Однако в первом часу пополудни ветер сменился и начал дуть в сторону горы. Жители кинулись спасать свое имущество, государеву казну, пороховые погреба, острог и губернаторский дом. Всё было без толку, уголья начали падать как дождь на все их дома. Загорелись палаты архиерея, дома губернатора и вице-губернатора, угли и пепел сыпались на головы горожанам. Младшая дочь вице-губернатора Екатерина от горящего угля получила рану на груди, а несколько человек на глазах прочих вспыхнули факелами и сгорели заживо.
          Губернатор Алябьев едва смог спасти из горящего дома младенца Александра. Его жена с трудом выбралась сама. Вице-губернатор, спасая государеву казну, едва не сгорел вместе с ней.
          А ветер еще больше усилился, он уже не дул в одном направлении, а метался во все стороны, повсюду сея огонь. Суеверным казалось, что это и не ветер вовсе, а пляшет между домами какой-то демон из Пекла. Многие пытались спастись от огня на лодках по речкам, но здесь же вместе с имуществом лишись жизни. Церкви божьи горели. Из них выносили иконы и драгоценные священные предметы. Выносили и метрики церковные, но они уже на улице сами собой вспыхивали от жара. Били в набат. Но помощи не было, каждый сам спасался как мог. Люди бежали к Иртышу, как звери от лесного пожара бегут к воде. Здесь дрались за лодки, чтобы спастись за рекой, широкой от весеннего половодья (десятью днями раньше пронесло лед). Тогда все ясно увидели, что спасения городу уже не будет.
          Пожар бушевал всю ночь. Зарево от него видели за многие версты.
          – Что это такое? – спрашивали несведущие. – Что это горит?
          – Тобольск горит, – отвечали знающие. – За грехи человеческие обрушил Господь на город огненную кару.
          – А какие такие грехи?
          – Да известно какие! Именуется христианами, а живем как язычники, храмы пусты стоят, а на позорища народ толпится… А вельможи облачились в парчу и бархат, в злато персты одели. Братья женятся, бессовестные, на двоюродных сестрах, а племянницы за дядьев замуж выходят.
          Утром пожар продолжился. Горело всё, что не горело вчера. То, что горело вчера, то сегодня догорало.
          Однако не все лишились бодрости духа. По велению владыки Варлаама из Софийского собора была вынесена на площадь икона Всемилостивого Спаса. Была она огромных размеров и выносилась из храма только во время народных бедствий. В огне и дыму владыка провел службу. Народ горячо молился.
          Как только закончилась служба, ветер вдруг потерял свою силу. Хотя пожар продолжался, появилась надежда, что город спасется.
          Пожар закончился в десять часов вечера. Жители лишились всего. Многие спасли имущество из горящих домов, но не смогли унести его далеко. Да и на тех местах, куда оно было вытащено, всё пропало. Сгорело десять каменных домов и больше тысячи деревянных, множество казенных зданий, лавок и магазинов, тракторов и кабаков. В огне погиб сорок один человек.
          Несколько дней пожарище курилось дымком. На пепелище бродили безутешные жители, выли собаки. Тысяча домов уцелела, то это были жилища бедняков.
          В добавление ко всему погода ухудшилась, на смену жаре пришли дожди и холод. Погорельцы рыли землянки в склонах Панина бугра, а многие перебрались за реку.

                Чудинка

          В деревне Верхней Филатовой, под Тобольском, близ Сузгунской горы, жил бедовый мужичок Ванька Никитин. Житье было самое пропащее. В доме шаром покати, век не топлено, ничего не сготовлено. Даже мыши и те с голодухи сбежали. В хлеву не то, чтобы коровы, козы не было. В огороде ни свеклы, ни лука – одна лебеда. Нивка такая, что кошке негде лечь – сама на одной земле, а хвост на другой.
          И задумал Ванька на Сузгунской горе клад искать. Многие там копали, но всё без толку. Столько ям понарыли! Гора на решето стала похожа.
          Сперва Ванька над Иртышом на бугре копал, потом в логу под горой. Пытался рыть на берегу, у самой воды, где речная волна бьется и вымывает кости древнего зверя мамонта. Да только ему, бедовому, и здесь удачи не было.
          Клад найти непросто – точное место надо знать. Решил Ванька пойти за советом к колдуну Савке, что жил в деревне Саргиной.
          Колдун Савка хорошо жил. Всех знахарей в округе извел, поэтому только к нему народ шел. У кого, к примеру, чирей на ноге вскочит или ячмень на глазу, все к Савке шли. Купленную корову во двор заводить – опять же в Савке. Свадьбу гулять – снова к Савке. Брал за это колдун деньгами, сукном, крупой и прочим, самосадкой не брезговал.
          Дом у Савки высокий. Ворота тесовые, ставни с резьбой. В доме чистота и порядок. Прибирается в нем молодая вдова Марфуша. Злые языки говорят, что она Савке навроде жены.
          Вошел Ванька, поздоровался.
          – Чего тебе, мужичок? – спрашивает колдун.
          – К вашей милости пришел, Савелий Игнатич, – отвечает Ванька. – Помощи прошу.
          – Если надо помочей, то иди к соседям. Они тебе и помогут.
          Помочи – это общее дело. Надо ли сено косить, хлеб жать или дом строить, родственников и соседей звать приходится. Про это и пословица говорит: «Один в поле не воин».
          – Мне другой помощи надо…
          – Какой?
          – Помоги мне клад найти.
          – А мне что с того? – интересуется колдун Савка. – Ты клад найдешь, а мне какая корысть?
          – Поделюсь с тобой, не обижу.
          – Ну тогда слушай. Чтобы клад найти надо цветок папоротника, разрыв-траву, шапку-невидимку или косточку-счастливку. Про цветок папоротника ты, думаю, знаешь. Добыть его несложно. Вечером накануне Иванова дня надо в лес пойти. Сесть возле куста папоротника, очертить землю круг себя ножом и ждать полуночи. В полночь цветок раскроется с огнем и треском. Тогда его сорвать нужно и бежать домой. Будет за тобой гнаться нечистая сила, да только беги и не оглядывайся. Если донесешь до дома цветок, то клад найдешь.
          Разрыв-трава волшебная крушит все преграды и ломает замки. Ищут ее также под Иванов день. Для этого нужно косить ночью лесную поляну, на разрыв-траве коса разлетится на куски.
          Чтобы добыть шапку-невидимку в Пасхальную утреню нужно пойти в баню, найти под полком банника, сорвать с него шапку и бежать без оглядки в церковь. Если добежишь – будешь обладать шапкой-невидимкой, иначе банник догонит и убьет.   Для добывания косточки-счастливки надо сварить ночью в черной бане черную кошку.
          Накануне Иванова дня клады просушиваются – выходят на поверхность в виде огоньков. Еще люди видят горящую свечу.
          – Спасибо, Савелий Игнатич! Всё понятно стало.
          – Погоди! Чего такой прыткий? Найти клад – это еще полдела. Его еще нужно взять. Клады сторожат кладовые бесы. Могут стеречь клад проклятые люди и нечистые покойники. Также говорят, что хозяин клада и после смерти бродит вокруг и стережет его строго и чутко.
          – И как одолеть этого хозяина? – спрашивает Никитин.
          – Я тебе особый заговор дам. Нечистая сила тебя не тронет. Как найдешь клад, про наш уговор не забудь.
          Попрощался Ванька с колдуном и домой отправился. Решил пока место поискать, а уж потом черную кошку в бане варить или разрыв-траву добывать. Еле-еле Ивановской ночи дождался (она как раз через неделю была). Тихонько из дома вышел и направился на Сузгунскую гору.
          Ночь темная была. Ветер шумел, за рекой гроза собиралась. На Алемасовской горе филин ухал, в деревне Поварниной из брошенного дома ему сыч отвечал. Деревья недобро листвой шелестели, ругались.
          Вдруг видит Ванька под одной березкой огонечек мерцает, будто кто-то свечку зажег. Мужик то место заприметил, даже ветку на дереве сломал для признака. А после, довольный, домой убежал.
          Через два дня взял Ванька лопату, топор и мешок и пошел клад добывать. Время он выбрал сумеречное, то есть уже не вечер, но еще не ночь. Да и не так страшно, как в глухую полночь, когда одни ведьмы на своих метлах ездят.
          Вот и знакомое место и приметная береза со сломанной веткой.
          Огляделся Ванька по сторонам, а то вдруг кто-то по соседству злато-серебро копает. Взял лопату и принялся копать.
          Долго он копал, сопрел весь. Наконец лопата ударилась обо что-то твердое. Откидав землю, увидел Васька котел. Попробовал его поднять – не идет, будто в него свинца наклали.
          Вдруг откуда ни возьмись появилась девушка в белой рубашке.
          – Что ищешь, мужичок?
          – Клад ищу, – отвечает Ванька. А сам глядит, девушка незнакомая, ни в одной окрестной деревне ее не видел. Ростиком маленькая. Кожа белая, глаза зеленые. Волосы в косе светлые, серебром отливают.
          – Не бери этого клада, – говорит девушка. – Не тобой положено, не тобой и возьмется.
          – А ты кто такая?
          – Чудинка я, – отвечает девушка. – Клад этот заговоренный восемьсот лет стерегу.
          Испугался Ванька, даже про топор забыл. Понял, что кладовик пред ним.  Попытался перекреститься, а рука не слушается. Попробовал молитву шептать – губы онемели.
          – Не бойся меня, – говорит кладовик. – У нас с тобой уговор будет. Если не будешь пытаться этот клад взять, то я тебя награжу. А не захочешь по-доброму, тогда в реке утоплю.
          – Да какой тут уговор! – отвечает Ванька. – Весь я в твоей власти, ни рукой, ни ногой пошевелить не могу. Не стану я этот клад добывать.
          – Вот и хорошо, – говорит чудинка, – вот и славно. За это я тебе дам кусок золота, а ты уж умно им распорядись. Вот если бы ты другое сказал, то не быть тебе живому. Пошустрее тебя охотники были. А где они теперь? В Иртыше рыб кормят.
          Тут же около Ваньки оказался кусок золота, наверное, в полфунта весом.
          Ванька поглядел и говорит смело:
          – Не дорого же ты ценишь свой клад, если полфунта золота мне отвалила.
          – Что ты хочешь? – спрашивает чудинка. – Хочешь я тебя гончаром сделаю? Будешь горшки лепить и горя не знать. А хочешь я тебя бондарем сделаю, лучшим бондарем во всей волости, и люди тебя станут уважать.
          – Нет, – отвечает Ванька. – Не хочу быть бондарем и горшеней быть не хочу.
          – А что ж ты хочешь?
          – Не надо мне золота. Есть у меня одна страсть. Хочу ружья делать. Да такие, чтобы не хуже, чем у Пиленковых.
          – Ладно, будь по-твоему, – сказала чудинка и исчезла.
          Ваньке вмиг стало понятно, как ружье смастерить, как ствол ковать, как цевье и приклад вырезать и прочие премудрости.
          Первое ружье сделал он неказистое. Как говорится: «Первый блин комом». Зато потом пошли из-под его рук ружья на заглядение, как у старого мастера.
          Два года прошли, открыл Иван мастерскую. Стал свои ружья «Сузгунские» по всей губернии продавать. Потом и в других местах узнали, стали к Никитину за ружьями приезжать.
          На заработанные деньги купил Иван землю, пашню и покосы. Начал учет вести: сколько сена поставил, сколько хлеба собрал.
          А колдун Савка все рядом ходил и от злости зубами скрипел. Наконец не выдержал и сам к Никитину пришел.
          – Забыл ты, Ивашка, по наш уговор? Клад найдешь – поделись.
          – Не забыл, - отвечает Никитин. – Я тебе, Савелий, не только часть от клада дам. Я тебе весь клад отдам. И ничего взамен не попрошу.
          Привел Иван колдуна к той приметной березе.
          – Вот это место. Копай и найдешь большущий котел, а в нем злато-серебро.
          – Ладно, Иван, уговор ты выполнил, – говорит колдун. – Стало быть, в расчете.
          Как дальше дело было, не ведомо. Да только потерялся колдун Савка. Раз ушел со двора и пропал. Марфуша сказывала, что он пошел клад искать.

          Вот такой сказ. Ружья «Сузгунские» мастерской Никитиных до сих пор в Тобольском музее хранятся, там же хранится «Книга хлебов, пашен и покосов» Иванова внука Александра Дмитриевича Никитина.

                Как по улицам слона водили

          «По улицам слона водили, как видно на показ…» О каком городе писано? О Санкт-Петербурге? Нет, опять же о Тобольске.

          Было это лет сто пятьдесят назад. Кокандский хан подарил нашему царю Николаю не золото, не серебро, а живого слона. До Тобольска слон дошел своим ходом с торговым караваном и в июле был уже в городе. Разместили его в конюшне пехотного батальона вместе с лошадьми. Лошади сначала шарахались от него, но потом ничего, привыкли, потому как зверь хоть и большой, но смирный. Чтобы слон в конюшне не застоялся, принялись водить его по улицам, один раз и того хлеще – отвели гулять на Княжий луг. Чтобы со слоном чего плохого не случилось, были приставлены к нему два стражника с ружьями.
          Бывало, ведут слона по улице, а во дворах собаки лаем заливаются, с ума сходят. Мелкие шавки всё норовят зверя за ногу цапнуть. Вот дурные! Нога у слона что столб, на который ворота навешаны. 
          Много людей в Тобольск приезжало. Видано ли дело? Слон не на картинке, а вживую. Мужики с бабами и детишками из подгородных деревень приезжали.
          – Что он ест-то?
          – Да всё. Что дашь. Любит морковку, капусту. А нет их, так траву жует.
          – А мясо ест? – пугались бабы. – Вона у него какие клыки торчат…
          – Не, мясо не ест. Слон – зверь мирный.
          – Так он как корова! Там, наверно, слонов этих доят? А чо? За раз целая бочка молока.
          – А ты купи слона и погляди…
          Крестьяне даже докучную сказку придумали «А ты купили слона».
          – Купи слона.
          – Давай.
          – Ты говоришь: «Давай». Он говорит: «Давай». Она говорит: «Давай». Они говорят: «Давай». Все говорят: «Давай». А ты купи слона.
          – Не надо.
          – Ты говоришь: «Не надо». Он говорит: «Не надо». Она говорит: «Не надо». Они говорят: «Не надо». Все говорят: «Не надо». А ты купи слона.
          – Не хочу.
          – Ты говоришь: «Не хочу». Он говорит: «Не хочу». Она говорит: «Не хочу». Они говорят: «Не хочу». Все говорят: «Не хочу». А ты купи слона.
          И так до бесконечности.
          Главный богатей Тобольска Иван Васильевич Пиленков прямо предложил губернатору Сомову слона не отдавать, а свой зверинец сделать.
          – А государю мы что скажем? – спросил губернатор.
          – Скажем, что слон издох.
          – Нет, так дело не пойдет. Царь потребует его кости отдать. А за слона накажет.
          – Ничего. Дальше Сибири не сошлют!
          Жулики тоже к слону присматривались:
          – Украдем слона?
          – Украсть – не штука. Куда потом его девать? Он ведь не иголка!
          Прожил слон в Тобольске всё лето. Между тем дни стали короче, а ночи длиннее. Дожди пошли, дороги раскисли, а зверя всё не забирают (забыли, что ли о нем). Стоит слон в конюшне и от холода дрожит. Гулять с ним совсем перестали.
          Губернатор ночей не спит, а всё думает, как со слоном поступить. Скоро холода, белые мухи полетят. И надумал отправить его своим ходом дальше.
          Как только распогодилось, слона из Тобольска повели. Провожать вышел весь город. Некоторые с ним еще долго шли.

                Иван Коренев

          Слышали ли вы сказ про беглого каторжника и колдуна Ивана Коренева? Нет? Тогда я вам о нем расскажу, только, чур, не перебивать и с вопросами глупыми не приставать.
          Коренев не из Тобольска был, родился он в Пермской губернии, в маленьком городке, название которого я позабыл. Во время игры в лапту Иван случайно убил товарища, испугался и убежал в лес. В лесу он наткнулся на шайку бродяг, которые ходили по городам, прося милостыню Христа ради. Нищие его приняли, дали ему новое имя и велели отныне называться Григорием Семеновым. Ватага шла в Ирбит, где начиналась ярмарка. Но по случаю торговли в городе собралось еще шесть таких же ватаг. Произошла настоящая битва, одна ватага была изгнана из города. Ватага же Коренева выкупила у сибиряков, что пришли раньше, место просить милостыню у городских ворот. Нищие насобирали кусков, подкрепились.
Из Ирбита бродяги направились в Шадринск. Под Шадринском Коренева поймали крестьяне, по ошибке приняв его за поджигателя. Его избили и выдали властям. Тут вскрылись его прежние «заслуги», и Иван попал на каторгу, на самую лютую, на реку Кару. Разные люди были на той каторге, на золотых приисках. Был и один старик чародей. Перед смертью он Ивану свой дар передал. Известно, что колдун умереть не может, пока свой дар не передаст. Вот он и передал свой дар, Коренев многое стал «знать»: кто глаза отводить, как клады искать и прочее. С каторги Иван Коренев бежал, его поймали, он бежал снова. Много раз он сбегал и много раз его ловили.
Коренев умел находить разрыв-траву. Искал он ее по крупным росам и ясным звездам. С этой травой ему кандалы были не страшны, перед ним ни один замок не стоял, всякие двери и ворота отпирались.
          В итоге попал Иван Коренев в Тобольск. Посадили Коренева в острог, приковали к стене. Попробовал Коренев цепь порвать, да не смог. Ту цепь монахи из Абалакского монастыря выковали и в храме освятили – не сломаешь, не порвешь. Вот так и сидел.
          В Тобольске Коренев приобрел большую известность. Арестанты его уважали, чиновники представляли диким зверем, а их жены ходили к Кореневу, он им ворожил, судьбу предсказывал.
          Так был и сидел Иван Коренев, но однажды сбежал. Вечером еще был, а утром стражники пришли, а его нет, на полу цепь валяется, не порванная, не сломанная. Как сбежал – неведомо. Видать, нечистая сила ему помогла.

                Марьино ущелье

          Знаете, детушки, что Брысий лог еще зовется Марьиным ущельем? Знаете. А знаете почему? Ну так я вам про то расскажу.
          Лет сто или сто пятьдесят назад в Брысином логу жила девушка-сирота Марья. Отец ее, отставной солдат Иван Филиппов, умер, когда было ей годиков пять. Жили они с матерью Аграфеной бедно, но не жаловались и на судьбу не роптали. Огородик садили, коровенку держали. Мать кружки и мережи вязала.
          В одно лето разболелась-расхворалась тетка Аграфена и к зиме умерла. Схоронили ее за валом, рядом с мужем.
          Осталась Марья пятнадцати лет одна на белом свете. Соседи всё судили да рядили. Одни велели замуж идти, другие советовали в работницы пойти, а третьи монастырскую жизнь пророчили. Как быть? Замуж идти – приданного нет. К Богу никогда не рано, но и никогда не поздно. Решила пойти в услужение в богатый дом.
          В богатом доме трудилась Марья от зари до зари. И стирала, и гладила, и дрова колола, и хозяйское дитё нянчила. В том богатом доме по праздникам собирались разные богачи, купцы, промышленники, офицеры и светские дамы. Гости ели, пили, танцевали и в карты играли.
          Раз в гостях был красавец офицер пан Стаховский. Не ссыльной – по службе в Сибирь попал. Вот и приглядел пан Стаховский в том доме Марью.  Понравилась ему красавица служанка. Стал он за ней ухаживать, начал подарки дарить, слова красивые говорить, замуж звал. Другие слуги вразумить Марью пытались – не ровня ты ему, бедная служанка. Влюбилась девка по уши, голову потеряла.
          Честно сказать, пан Стаховский на Марье жениться и не собирался. Зачем она ему нужна без приданного-то? У самого пана из имущества – вошь на аркане. «Грошей не маем, зато гонор маем». Ему бы дочку купца какого, да чтобы побогаче. Пусть невеста на черта похожа, зато с приданным.
          Раз сказал пан Стаховский Марье, чтобы шила белое подвенечное платье.  Та обрадовалась, свою кубышку открыла и всё накопленное непосильным трудом портному понесла. Сшил портной ей чудное белое платье. Надела его Марья и как белая лебедушка стала.
          Еще через два дня сказал ей пан Стаховский:
          - С вечера огня не зажигай. Надень белое платье, сиди у окошка и меня жди. Я за тобой приеду.
          Поняла Марья так, что хочет пан ее убёгом замуж взять. Отпросилась она у хозяйки пораньше и пошла на Завальное кладбище, прямо на могилы родителей. Там могилу матери руками обняла и слезами оросила. В старину ведь так заведено было: попросить родительского благословения, хоть у мертвых.
          Вечером надела Марья белое платье и села у окошка. Долго ждала. Уж и темно стало, время осеннее, а пан Стаховский всё не едет.
          Вдруг возле дома остановилась черная карета, запряжены в нее были вороные кони. Вышел из кареты пан Стаховский, постучал в окошко и сказал:
          - Поехали, Марья. Уже всё готово: в церкви поп ждет, свечи горят, хор поет.
          Села Марья в карету. Кучер на козлах стегнул коней, и поехали они.
          Долго ехали. Через широкое поле, через темный лес. Луна взошла. Над дорогой всё совы летают, а вдоль дороги ели черные стоят, не шелохнутся.
          Приехали в какое-то незнакомое село и прямо в церкву. Церковь старая, деревянная, черная от времени. Поп старый, согбенный весь. Дьякон седенький, горбатенький. Вместо хора какие-то бабы страшные. Поют, будто по покойнику причитают. Свечки горят, но темно в храме.
          Обвенчал их поп, и хор венчальную песню допел. Вышли молодые из церкви.
          - Ну,  - сказал пан Стаховский,  - теперь ты, Марья, моя навеки. Садись в карету, в наш дом поедем.
          Оглянулась Марья. Вместо села – дремучий лес, вместо церкви – огромный кедр-выворотень. А жених ее – рогатый и с хвостом, зубы скалит.
          Перепугалась Марья, давай, молитву шептать да кресты класть.
          - От меня, глупая, не открестишься! – говорит нечистый. – Поедем в мой дом.
          И вдруг между ним и Марьей белое облачко появилось. Это Ангел-хранитель был. Взмахнул он белыми крыльями, и нечистый исчез.
          - Счастливая ты, Марья, -  сказал Ангел-хранитель. – Тебя мать еще при жизни отмолила.
          Сказал так и невидим стал. Марья после этого в монастырь ушла.
          Пана Стаховского мертвого через три дня за городом в овраге нашли. Говорили, что его за карточный долг убили. Было это в тот день, когда служанка Марья из богатого дома пораньше отпросилась и на кладбище к родителям пошла.

                Брысины

          В давние времена странствовал Иисус Христос по белу свету. Застала Его в поле темная ночь и пришлось в стогу ночевать. Утром глядит Он, а мыши у Него все запасы поели и валенки прогрызли.
          – Ах вы, негодные! – заругался Христос на мышей и кинул в них рукавицу, а рукавица превратилась в кошку.

          Лет сто назад в селе Аремзянском жили два брата Рябовы Иван и Митрофан. Жили они весело, работать не любили, а любили пить и гулять без всякой меры.  Мужики, что только не делали. И добром просили, и худом грозили, а им всё трын-трава. Один раз аремзянские не выдержали, да и выселили Рябовых из села.
          Поначалу братья не расстроились. Избенку поставили. Время было летнее – грибы, ягоды, в августе шишка подошла. А на выселок к ним кто с четвертью водки, кто с бочонком вина заглянет. Опять же призора никакого нет! Разлюли-малина!
          Прожили беззаботно до осени. Кое-как картошку с огорода собрали и опять бездельничают.
          Только раз видят Рябовы, все дороги от дождей раскисли, по тракту и то ездить перестали, а к ним на выселок тем более, не едет никто, хлеба и вина не везет. До первого снега подъели все запасы. Что делать? Только с сумой по миру идти.
          Сидят братья в избе, в окошко глядят, а в животах с голоду урчит.
          Иван и говорит:
          – Хоть бы черт нам хлеба достал!
          Только сказал, как появился на пороге незнакомый старик, то ли странник-богомолец, то ли варнак-бродяга. Полушубок на нем древний, из дыр овчина торчит, а за плечами мешок. Поздоровался старичина, поставил мешок у порога.
          – Что в мешке? – спрашивают братья.
          – Отгадайте загадку, – отвечает дед и сам загадывает. – Две царапки, две расцарапки, два войка, третья маковка. Что это такое?
          – Так это кошка! – сказали братья.
          – Да не одна, – осклабился дед и мешок развязал.
          А из мешка выскочили кот и кошка, невиданные, страшные, шерсть короткая, лапы длинные, а мордочки как у лисы вытянутые.
          – Вот ваш хлеб, – говорит дед.
          – Да какой же это хлеб!? – закричали братья. – Что ж делать станем, когда с голодухи этих кошек съедим?
          – Вот дураки! Да им цены нет. Когда мыши в доме заведутся или крысы нападут, кто спасет? Кошки! Так что берите кошек и черта больше не поминайте!
          Сказал это и исчез.
          Братья смотрят, кошки ничего себе, смирные.
          – Давай, Ванька, кошкам имена дадим, – говорит Митрофан.
          – Давай.
          – Ты, кот, будешь Брысь, – начал Митрофан. – А ты, кошка, будешь Брыся.
          Кошкам на то наплевать, хоть горшком назови, только в печь не ставь. Походили они немного по избе и на двор запросились. 
          Стали жить вчетвером: брат Иван и брат Митрофан, кот Брысь и кошка Брыся.
          Дня через два явился к ним на выселок богатый мужик из деревни Кирюшиной.
          – Спасите от мышей! – кричит.
          – Так же мы тебя спасем?
          – Вчера мимо моего дома странник проходил, древний старик в рваном полушубке, он сказал, у вас кошки ловчие есть. Одолжите кошек на денек.
          – Как это «одолжите»? За здорово живешь?
          – Я вам заплачу.
          – Сколько заплатишь?
          Ну, срядились за пять рублей.
          Мужик кошек забрал, а через день кошки домой сами прибежали.
          Потом у другого мужика в амбаре хомяк завелся, начал припасы портить. Мужичина – к Рябовым, за кошками. С него тоже денежку взяли.
          И пошла слава о ловчих кошках по всей волости. Что страшные, так это ничего. Главное, что охотники знатные. Но не плодовиты – по два-три котенка в приплоде. Котят по первости братья продавали, да только не живут эти кошки в другой семье. Видать, «не по дому кошка».
          Появились у братьев денежки, а на денежки всегда друзья найдутся. Стали на выселок старые товарищи приезжать, сманивать с ними вина выпить. Да тут непонятное вышло. Не стали братья с ними дружбу водить, помнили, как недавно без куска хлеба сидели. Как приехали бражники, так и уехали.
          Прошло несколько лет, братья новый дом поставили. Еще пару лет минуло, женились. Разъехаться, стало быть, пришлось. Старший брат в прежнем доме остался, а младшему новый срубили. А кошки всё при них. Их и воровали, и продать просили (большие, скажу, деньги сулили).
          По ловчим Рябовским кошкам, Брысю и Брысе, назвали люди деревню Брысина.

                Золотой самородок

          В деревне Кориковой, под Тобольском, жила-была бедная женщина.  Богатства у нее была коровенка да курочка. Вот подходит престольный праздник, нужно как-то отметить, и решила женщина курочку зажарить, самой курятинки покушать и соседей угостить. Зарубила она курицу, а как резать стала, то в желудке ее нашла желтый блестящий камень. Пошла баба к соседу, тот говорит:
          – Не знаю, что это за камень. Может у попа спросить?
          А священник жил в селе Кугаево, за семь верст от Кориковой. Что ж делать? Завернула баба камень в тряпицу и пошла к попу.
          Поп в это время с семьей трапезничал. Посреди стола самовар большущий, артельный. На столе, по случаю праздника, пироги, шаньги, кулич, творог, вареные яйца.
          – Христос Воскресе! – говорит женщина.
          – Воистину воскресе! – отвечает поп. – Зачем пришла?
          – Да вот, батюшка, курицу резала и в желудке камень нашла. Не скажешь ли что за камень?
          Тряпицу развернула и камень попу подала.
          Батюшка поглядел и говорит:
          – Похоже на золото. Но нужно в город ехать, ювелиру показать, он точно скажет.
          – А где его найти? Город-то большой…
          – Так спросишь там. Язык-то, сама знаешь, до Киева доведет.
          Добралась баба до города, где пешком шла, где на телеге подвозили. Вот ходит она по улицам и у каждого встречного спрашивает: «Где живет юверил?» Никто ей не отвечает, некоторые даже смеются. Наконец нашелся один добрый человек, он и объяснил:
          – Ювелира нужно искать в городском ломбарде, что на Базарной площади.
          Пришла баба в ломбард, а там старый еврей-приемщик сидит. Подле него маленькие аптекарские весы с гирьками, большая лупа, тетрадка да чернильница с ручкой.
          – Чего тебе, женщина? – спрашивает приемщик.
          – Да вот, господин хороший, – поклонилась баба, – принесла камень показать? Не скажешь ли что за камень?
          Развернула баба тряпицу и камень приемщику подала.
          – Где ты где камень взяла? – спрашивает приемщик.
          – Я курицу резала и в желудке нашла. Показала его сначала соседу, он велел попу показать. Пошла я в село, показала камень попу. Поп поглядел и сказал в городе юверилу показать. Отправилась я в город, где пешком шла, где добрые люди на телеге подвозили. Так и добралась. Стала я по улицам ходить и у каждого спрашивать, где юверил живет, да только никто мне ничего не сказал, а одни даже смеялись. Наконец нашелся добрый человек, дай ему Бог здоровья, он и сказал сюда идти.
          Еврей видит, баба темная, глупая и суеверная.
          – Ты, – говорит, – пойди, милая, погуляй, на базар сходи или в церковь. А я тут всякими кислотами буду камень проверять. Тебе на это смотреть не стоит, да и опасно очень. По всему дому дух нехороший пойдет.
          Баба ушла.
          Приемщик похимичил, поколдовал. Видит, чистое золото, настоящий самородок. Тут и баба явилась.
          – Что, господин, узнал? – спрашивает. – Золото это али нет?
          – Нет, не золото, – отвечает приемщик. – Так просто камень желтый.
          – А что ж тепереча мне с им делать?
          – Ничего не делай. Выбросил я его.
          Баба заревела и ушла. А приемщик бегом к настоящему ювелиру.
          – Купи золотой самородок.
          – Где ж ты его взял?
          – Да баба какая-то приходила. Курицу, говорит, резала и в желудке нашла. Показала камень сначала соседу, потом попу. Поп и указал, ехать в город и показать камень ювелиру. Я посмотрел. Точно, золото. Ну, и купил у нее.
          – Сколько просишь?
          – Пятьдесят рублей.
          – Так точно ли золото? Может, колчедан железный ты за золото принял?
          – Я его кислотами проверял. Чистое золото.
          – А в микроскоп смотрел?
          – Нет.
          – Вот я посмотрю. Если в самом деле золото, дам тебе пятьдесят рублей. А если нет, то ничего не дам.
          Ювелир пошел в микроскоп глядеть. Через некоторое время выходит.
          – Нет, не золото. Пирит, колчедан железный.
          – А где камень?
          – Так я его в отхожее место выбросил. Если надо, то лезь и доставай.
          Приемщик расстроился и ушел. А ювелир бегом к купцу Третьякову.
          – Купи, – говорит, – золотой самородок.
          – Ты где его взял? У нас ведь в Иртыше или в Тоболе золота не намыть.
          – Да баба какая-то в ломбард приходила. Резала курицу и в желудке камень нашла. Пришла в ломбард и приемщику продала, а уж приемщик мне его продал.
          – Сколько хочешь?
          – Сто рублей. 
          Купец Третьяков взял камень, повертел его, даже на зуб попробовал.
          – Нет, – говорит, – не дам сто. За пятьдесят отдашь?
          Ювелиру деваться некуда, согласился. Отсчитал ему Третьяков пять красненьких бумажек.
          Только ювелир ушел, а купец Третьяков бегом к городскому голове купцу Жарникову.
          – Владимир Васильевич, купи золотой самородок.
          Жарников повертел в руках самородок, на ладони взвесил.
          – Где взял?
          – Баба какая-то в ломбард принесла. Говорит, курицу резала и в желудке у нее самородок нашла. Врет, наверно. Приемщик его купил и продал ювелиру, а уж тот мне его уступил.
          – Сколько просить?
          – Двести рублей.
          – Ты с ума сошел? Больше сотни не дам.
          Третьяков и так, и сяк. Продал камень за сто рублей и ушел.
          Жарников не утерпел, завернул камень в платок и через полчаса пошел к вице-губернатору.
          Вице-губернатор промурыжил его часа полтора в приемной. Сказали, что с бумагами разбирался, а на самом деле обедал.
          – Чего тебе, городской голова?
          – Ваше превосходительство, диковинка у меня.
          – Какая такая диковинка? Перо Жар-птицы?
          – Самородок золотой.
          У вице-губернатора даже глаза загорели.
          – Показывай, давай.
          Городской голова платок развернул и самородок ему сует.
          Взял вице-губернатор самородок, аж от покраснел от жадности.
          – Где ты, голова, его взял?
          – Баба какая-то в ломбард принесла. Говорит, в желудке у курицы нашла. Приемщик его купил, продал ювелиру. Ювелир продал самородок купцу Третьякову, а Третьяков мне его уступил.
          – Сколько просишь?
          – Да куда наживаться. Самую малости и прошу…
          – Так сколько?
          – Пятьсот рублей.
          Ну, срядились за двести. Жарников аж скривился.
          Вице-губернатор положил самородок в шкатулку и поехал губернатору показывать.
          Губернаторский дом большой, в два этажа. С балкона тенистый сад виден и часовня в саду.
          – Доброго дня, ваше высокопревосходительство!
          – И вам доброго дня, господин вице-губернатор! Что стряслось?
          – Да вот принес вам золотой самородок показать.
          – Где вы его взяли?
          – Да баба какая-то в ломбард принесла. Приемщик его купил, а потом продал ювелиру, ювелир продал самородок купцу Третьякову, Третьяков – городскому голове, а городской голова – мне.
          – Занятная история, – сказал губернатор. – Напоминает русскую народную сказку про самоцветный камень. Так вы мне его продаете?
          – Что вы, господин губернатор, я его вам подарю.
          – За это похлопочу для вас о награде.
          – Покорнейше благодарю.
          Отдал вице-губернатор шкатулку и уехал. А губернатора сомнение взяло: на самом ли деле это золотой самородок? Велел он вызвать к себе самого главного во всей губернии ювелира. Тот и подтвердил, что это настоящее золото. А что губернатор с тем самородком сделал, про то нам неведомо.

                Сказ про батюшку Кондрата и тобольского архиерея

          Вот, ребятушки, рассказал вам дед про губернаторов и простых людей, про лентяев и мастеров, про чертей и ангелов. Расскажу я вам про духовных людей. Всякие среди наших попов встречаются. По бороде Аврам, а по зубам Хам. Крест на шее, а черт на гайтане.
          Батюшка архиерей, отец наш, на Софийском дворе живет. Здесь у него и дом с балконом, и сад с яблонями, и баня, и конюшня. Сказывают, один раз во дворе пруд выкопали, чтобы в нем уточки плавали, от этого кафедральный собор чуть не рухнул, трещину дал. Ну, кинулись, быстро забросали яму всяким мусором и землей засыпали.
          Архиерей не на век поставлен. Есть и выше его начальники. Если придет из столицы приказ, то этого снимут, а нового поставят. Все люди живые, все люди разные. Иной владыка добрый да кроткий, а иной такой, что лучше лишний раз глаз ему не казать.
          Сказывают люди, раньше архиереи такие бывали, что простого народа не чурались. Всякий мог к нему прийти, хоть простой мужик из дальней деревни. Сейчас не так. Владыка дружбу только с губернатором водит и с именитым купечеством чай пьет. Не по чину ему с мужиками лясы точить.
          В одним подгородном селе жил-был батюшка Кондратий. У отца Кондрата – ума палата, всё по полочкам. Приход большой – сорок деревень с выселками. Три села большие, богатые. Прихожан – тьма. И всех надо окрестить, исповедать и причастить, обвенчать, а когда срок придет, в последний путь проводить. И каждому надо ласковое слово сказать.
          Сам отец Кондрат с малых лет с крестьянской жизни привычный. И пахать, и боронить, и сено косить, – всё он умел. Дом у батюшки – на заглядение: высокий, ставеньки в резьбе, ворота крепкие, тесовые. Опять же хозяйство своё. Корова Зорька, конь Савраска, поросенок без имени, овечек дюжина и курочек десяток.
          Матушка-попадья красавица, дородная, грудь пышная, стан широкий. Пять детей родила, а красоты своей не растеряла.
          Батюшка Кондрат, бывало, так Бога благодарил: «Слава тебе, Господи! Приход у меня большой, богатый. Матушка-попадья красивая, детишки здоровые и смышленые. Всё у меня ладно».
          Что я вам скажу, ребятушки. Не поминайте Бога всуе, не говорите там «только бог знает», «ей богу» и прочее. Никогда не божитесь, потому как Господь и так всё видит. И больше того, не возносите к Богу пустых молитв: «вот бы ко мне завтра Ванька в гости пришел», «вот бы я Машке приглянулся», «вот бы мне на экзамене легкий вопрос попался». А больше всего просите у Бога прощения.
          Вот раз в праздник Святой Пасхи отец Кондрат, после светлой заутрени, вина выпил и стал прихожанок целовать. Они – ничего, рады радешеньки. Но был в селе в это время гость из города, купчина знатный. Тот купчина и донес архиерею, что в таком-то селе такой-то поп в Светлое Христово Воскресение стал баб тискать и целовать. Владыка рассердился и вел после пасхальной седьмицы того попа представить ему для наказания.
          Получил отец Кондрат извещение, что явиться нужно ему к архиерею после светлой недели за наказанием. А какое наказание? Никто не знает. Может, владыка от души поматерит. Может, от церкви отлучит. Матушка-попадья на всякий случай ему подорожники собрала, поплакала, повыла.
          Приехал батюшка Кондратий в Тобольск, сразу к владыке не пошел, а решил пока у родного братца на постой остановиться. Брат его в церкви Михаила Архангела дьяконом служил. Вечером сели родственники, бутылочку распили и про дела свои грешные поговорили.
          Утром голова болит, а надо к архиерею на поклон идти. Пришел отец Кондрат на Софийский двор. Рано еще было, часиков семь. На дворе ни души.
          Зашел в архиерейский дом и сразу поперся на второй этаж, в главную залу. А там домовая крестовая церковь, золоченный трон стоит, но стенам в золотых рамах всё епископы, архиепископы и митрополиты.
          Ходит по зале старенький дедушка и цветочки на окошках поливает. Увидел отца Кондрата и спрашивает:
          - Чего тебе, батюшка?
          Отец Кондрат, душа простая, всё ему рассказал.
          Старичок послушал и головой покачал:
          - Ой, и будет тебе от архиреюшки! Посиди пока на стульчике, подожди.
          И ушел в другую комнату.
          Посидел батюшка Кондрат не очень долго, может, с полчасика.
          Вдруг раздался шум, и в залу вошел сам владыка, во всем облачении и с посохом в руке. Круг него всё иереи, протодьяконы и служители.
          Кинулся отец Кондрат к архиерею, к ручке приложиться. Глянул и обмер. Да это же тот самый дедушка, что полчаса назад здесь цветочки поливал!
          Кинулся со страху батюшка наш бежать, а со всех лестниц кричат:
          - Попа ловите! Ловите попа!
          Не помня себя, прибежал отец Кондрат к брату. Они еще одну бутылочку приголубили.
          А на завтра от архиерея отцу Кондрату предписание: «Зажился ты на одном месте, словно камень зарос. Так что езжай на Север, просвещать остяков».
          Вот такие дела, детушки. Не буди лихо, пока оно тихо.

                О жизни и смерти

          О жизни скажу вам, ребятушки. Жить жизнь – не в поле ехать. Каждому суждено родиться, жениться и, когда срок придет, умереть. На земле никто не останется.
          Говорят, что до рождения все дети возле Бога. Каждому уже судьба определена: этот станет добрым человеком, а этот – злодеем. Что на роду написано, того не изменить. Младенцы еще помнят свою жизнь до рождения, но подрастают и всё забывают.
          Каждому человеку дается от рождения Ангел-хранитель и бес-искуситель. Один за правым плечом стоит, другой – за левым. Вправо никогда не плюй, чтобы Ангела-хранителя не обидеть.
          Раньше у нас бабы в бане рожали, на коленях стояли, а сейчас уже не так, всё по-новому. Кое-где в деревнях еще по старинке, с бабкой-повитухой, которая роженицу парит и новорожденного правит, чтобы не было родимца, чтобы ножки ходили, а ручки работали.
          Ребенка крестят на седьмой день после рождения. Если больной или слабый родился, то и раньше. Самая плохая участь – умереть дитю без креста, будет потом маяться, не в Рай, не в Ад не попадет. Таких и на общем кладбище не хоронили, а отдельно за оградой. Нечистые эти места, где некрещенные дети похоронены.
          Прохор Казаков как-то ездил в деревню Защитину, да и припозднился. Время было осеннее, темнеет рано, а они с кумом засиделись. Вот подъехал Казаков к Глубокому буераку. Что за пропасть! Бегут к нему ребятишки маленькие. Сами бледные, а глаза как уголья горят. Одни голенькие, другие в белых рубашонках. Казаков перепугался, коня стегнул и погнал, а ребятишки следом за ним. То обгоняют коня, то сторонами бегут. Кое-как Казаков от них угнал. Приехал домой, конь весь в мыле, дрожит. Дома Прохор водки стакан выпил и стал жене рассказывать. А теща Степанида Ивановна на печи лежала и весь рассказ слышала. Вот она и говорит: «За Глубоким буераком в поле место нехорошее, там раньше некрещенных детей хоронили».
          Имена детям дают по Святцам. Посмотрит батюшка, этого Егором назовет, а того Ильей. Для девок – также. Марья там или Дарья. А вот незаконнорожденным хуже. Тут имена «плохие»: Пуд, Мамант, Меланья или Маремьяна. Касьян – тоже имя «плохое», один раз в четыре года именинник.
          Кроме имени у нас всегда прозвище дадут. Вон тот мужик с родимым пятном – Пёстрый. Этот, белый и румяный, прозван Сметана. А та баба, сухая и горбатенькая, – Корочка.
          Первого ребенка в семье могли прозвать Первак, Первуша или Перша. Второго именовали Вторуша, третьего – Третьяк. Некрасивый ребенок будет Некрас, долгожданный – Ждан, неспокойный – Истома.
          От этих прозвищ потом роды произошли, их сейчас фамилиями называют. Еще роды от занятий происходят.
          Когда-то давно приехал сюда кожевенник Тимоха, громадный мужик, глазища что плошки, бородища лопатой и кулаки, как гири пудовые. Дома в Суздале он сырые кожи мял, в Тобольске тоже самое затеял, поэтому прозвали его Сыромятник. От Сыромятника пошли Сыромятниковы. Сперва они на государевой службе состояли, а потом торговлей занялись. Нынешний Александр Адрианович Сыромятников на все руки мастер: купец, промышленник, винокур, пивовар и прочее. В Тобольске по этому поводу шутят: «Дел как у Сыромятникова».
          О семье скажу вам, ребятушки. Человек без честного имени и потомства – это хлебное зерно, брошенное в землю и даром пропавшее в земле.
          Помните, ребятушки, старинную притчу? Как-то одного мужика спросили: «Как ты живешь?» Он и ответил: «Часть денег в долг даю, другую часть – долг отдаю, а третью – за окно кидаю. В долг даю – сына кормлю, долг отдаю – отца содержу, за окно кидаю – дочь питаю». Сын – родителям опора, а дочь – гостья в родительском доме. Вырастет и из отчего дома упорхнет, уйдет в чужую семью, к чужим людям. Пойдет за мужем, потому как не муж создан для жены, а жена для мужа.
          Каждая невеста для своего жениха родится. Если война пройдет, то много баб без замужества вдовами оставит.
          Раньше, говорят, женились рано. Девушек уже лет в пятнадцать замуж выдавали. В восемнадцать лет уже не возьмут – «перестарок». Такой дорога только в монастырь.
          Это сейчас каждый себе жену может найти, если не сидеть на печи да не греть кирпичи. А в старину женщин не хватало. Казаки, что с Данилой Чулковым пришли, все на татарках да на остячках женились. Бывали казачки в Москве, щеголяли в столице в дорогих шубах. На одну шубу целую деревню можно было купить, вместе с крестьянами. Сманивали они с собой девок и баб молодых. Поехали, мол, со мной в Тобольск, будешь с золота есть, будешь с серебра пить, будешь соболей носить. Те, доверчивые, и ехали. А в Сибири оказались – дикий край. Куда ж ты, милая, денешься? Это сейчас лес – в небо дыра, а по тем временам вообще не проехать было. По рекам только и ездили: летом по воде, зимой – по льду. Круг Тобольска щелкают зубами серые волки. Съедят и костей не оставят. Да и казачки под венец уже не звали. Проигрывали баб в карты и кости, а когда просто дарили друзьям или сдавали во временное пользование за пять рублей в год. Дошли слухи о тобольских беззакониях до властей. Власти подумали и решили торговлю женщинами запретить, а впредь набирать охотниц для житья в Сибирь.
          Жену, детушки, надо брать по породе. По семье надо смотреть, чтобы не было немтых, чокнутых или пьяниц. Пьяный бес-то прилипчивый, если отец горькую пил, то и сын в рюмку глядит.
          На бедной не женись и за богатой не гонись. Если женишься на бедной, то сам обеднеешь. Если женишься на богатой, то к ней в работники пойдешь. Станет она под окошком чай из блюдечка попивать, а ты от работы спины не разгибать. Не бери у попа кобылу, а у вдовы девку. Бери за себя ровню.
          Жениться не напасть, да кабы женившись не пропасть. Не верь коню в поле, а жене в доме. Говорят, раньше в доме на самом видном месте плеть висела, чтобы жена мужа боялась. Но я вам так скажу, ребятушки, где есть страх, там любви нет.
          Сейчас, бывает, что и жена мужа бьет. Все девушки хорошие, все девушки пригожие, а откуда злые жены берутся? Злая жена – злее зла. Лучше хлеб есть с водой, чем жить со злой женой.
          Ну вот, детушки, рассказал вам дед о жизни, осталось про смерть рассказать. Умереть сейчас рано, но когда-нибудь, да и надо. Не страшно умирать, страшно перед Богом стоять.
          Мы на этом свете только гости, придет время все по своим домам разойдемся. Сказывают, в давние времена пришел к одному царю странник и попросился пустить его на ночлег.
          - Это не постоялый двор, а царский дворец! – закричал царь в гневе.
          - А кто здесь жил до тебя? – спросил странник.
          - Мой отец.
          - А кто до него?
          - Мой дед.
          Понял царь мудрость странника. Придет время, поселится во дворце новый царь.
          Все люди разные, но все смертные. Смерть она разная. К кому-то как страшный скелет с косой приходит, а кому-то как ласковая тетушка.
          В гробу карманов нет. Приходим в эту жизнь ни с чем, и уходим ни с чем.
          В земле деды-прадеды лежат, но всякое слово на земле слышат. Не было бы смерти, не было бы жизни. Колос срезаем, чтобы хлеб есть. Старики уходят, молодым дорогу дают.
          Живите, детушки, честно. Жизни не бойтесь, но о смерти помните. Господь с вами! Аминь. ;


                Словарь старинных и диалектных слов

Арап – чернокожий человек; слуга в богатых домах в XVIII веке
Балаган   шалаш
Вехотка – мочалка
Вогулы – старое название манси
Вымочка – место, где не взошла озимая рожь
Гайдук – выездной лакей в богатом доме в XVIII-XIX веках; иногда телохранитель, сопровождающий хозяев в поездках
Гнус – общее название кровососущих насекомых
Голица   кожаная рукавица без подкладки, надеваемая поверх варежек
Громотить – громко разговаривать
Грошик – медная монетка в ; копейки
Дедушка-суседушка – домовой
Древесный огонь – огонь, добываемый трением
Жито – рожь, ячмень или всякий яровой хлеб
Заборка – дощатая перегородка в доме
Золотарь – тот, кто занимается очисткой выгребных ям, уборных и вывозом нечистот в бочках
Зыбка – подвесная колыбель для младенца.
Иконник – иконописец
Катушка – ледяная горка
Катенька – простонародное название сторублевой банкноты
Кибас – глиняное грузило для рыболовных сетей
Красненькая – простонародное название банкноты в 10 рублей
Куим – глухонемой
Куржак   иней
Куть – кухня
Лешак – леший
Лобарь – небольшой осетр
Мирьта – замирение, мировая
Моксун – муксун
Мордушка (морда) — рыболовная снасть-ловушка, сплетённая из прутьев
Немтой – немой
Остяки – старое название хантов
Отдарки – отдача, ответные подарки
Отзимье - возвратные холода весной и в начале лета
Палаш — холодное оружие с широким к концу, прямым и длинным клинком
Пимы – валенки
Плица – лопатка для насыпания муки
Позорище   зрелище
Помочи – совместная работа, помощь соседей и родственников
Поскотина – пастбище, выгон
Пошто   почему
Прапорец – флюгер
Рассейские – прозвище жителей Европейской России
Родимец – детский церебральный паралич
Самоеды – старое название ненцев
Самосадка   самогон
Свадьба убёгом – тайная свадьба, без родительского благословения
Сельница – хлебная чашка, форма для хлеба
Сиделец – продавец за стойкой в кабаке или трактире
Синица – простонародное названия банкноты в 5 рублей
Снохачество – сожительство свекра со снохой
Тоболячане – старое название жителей Тобольска, в конце XIX века вместо него закрепилось название «тоболяки»
Точить лясы – заниматься пустой болтовней, сплетничать
Угловик (угловичок) – угловая полка
Удить – ловить рыбу на удочку
Урман – темнохвойный лес, тайга
Уросить – капризничать
Фитиль – ловушка из мережи в виде цилиндра на деревянных дугах
Фузея – старинное кремневое гладкоствольное ружьё
Целковый – старое название серебряной монеты в 1 рубль
Чалдон – коренной житель Сибири, потомок первых русских переселенцев XVI-XVII веков
Чахотка – старое название туберкулеза легких
Чирки – кожаная обувь, род башмаков
Шабур – крестьянский кафтан из грубого холста
Шарать   шарить
Шибко   сильно
Штоф – старинная русская мера жидкости равная 1/10 ведра (1,23 л)
Шуга – первый признак замерзания реки, белые комки льда на поверхности
Юлка – юла
Ярица – яровая рожь.