Безногий дядька Колька

«Хорошо тому живётся у кого одна нога!
Одна штанина у него не трётся и не надо сапога.
 Ой, хорошо!!!»

              Так – любил припевать мой дед по материнской линии, что-то из народного фольклора. Потомственный кубанский казак был легко ранен в двух мировых войнах, выжил после брюшного тифа в Гражданскую, а ногу потерял на строительстве в 1948 году... Сорвался топор с бревна и рубанул по старому шраму возле колена. Ему бы сразу в больницу, а он занялся самолечением, по привычке думая, что обойдётся, позднее развилась гангрена и врачи ампутировали ногу почти по самое бедро.

              Дедушка – опытный плотник-краснодеревщик, чуть немного окреп, первое, что начал делать, это изготавливать из деревянной колоды себе протез с наплечными ремнями крапления. Он потом долго стоял в углу, когда с годами получил более – менее приличный, со сгибающимся коленом, от государства.  Старик не ждал готовой помощи сразу со стороны, из-за нищеты и разорения, царящего вокруг, от копеечного социального обеспечения не хватавшего на сирот, инвалидов, потерявших кормильцев... Прожил ещё после этого 33 года, вместе с сыном и дочерями построил большой дом в Крыму и поднял с бабушкой на ноги всех семерых детей. Так делали все, кто остался целым после страшных годин войны – нужно было рассчитывать прежде всего на себя!

                ***

          ... Описываемые ниже события начались в конце сороковых годов прошлого века. Тогда по стране много было одноногих, одноруких, слепых и других искалеченных жуткой мировой трагедией. Государство создавало производственные предприятия для них, обеспечивало материалами и находило нужные заказы – делало, наверное, всё, на что тогда было способно. Население к инвалидам быстро привыкло и особой жалости они уже не вызывали, особенно если за послевоенные годы не нашли своего места в обществе, спились и дебоширили.

                Даже в нашем небольшом городке при обществе слепых и в комбинате бытового обслуживания создали и работали цеха Инватруд. Вообще-то мы являлись особенными. Ещё с начала 19 века в посёлке, а потом и городе исторически было развито грязелечение и рапные ванны, чудесным образом влияющие на заживление старых ран, способствующие восстановление утраченных функций опорно-двигательной системы организма. В курортном парке располагались корпуса санаториев, в которых с войны и немного позднее размещались госпиталя.  Ряд инвалидов, подлечившись, оставались трудиться здесь же и им, по возможности,  выделялись на постоянное проживание старые комнатки в общественном секторе, до революции предназначавшиеся многочисленным курсовочным больным, а затем реквизированных обществом у богатых частников для собственных нужд.

               Дворы эти были похожи один на другой (помните в кинофильме «Ликвидация». Только там двухэтажные бидонвили, а у нас – одноэтажные) и днями были заполнены многочисленными послевоенными детьми, которые всё свободное время бегали между постройками, играя в разные уличные игры. Поэтому мы, через мальчишек и девчонок из каждого двора, знали почти всех местных жителей в своей округе. Деревенские традиции были очень сильны в малых городках, от того называли взрослых просто дядями и тётями, а стариков – бабушками и дедушками, добавляя имя. 

              В одной из таких маленьких коммунальных квартирок и проживал с тётей Дусей - бывшей вдовой, работающей санитаркой на курорте, дядька Колька. «Колек» было несколько в нашем микрорайоне и, чтобы их не перепутать, каждому приклеивали опознавательную кличку, а так, как он был без ног, ампутированных почти до таза, то и прозвали его «безногим», не в обиду будет сказано. Из 18 семей, проживавших в их дворе, только в шести были мужчины, поэтому остальные женщины, хоть немного, но всё равно мужним завидовали...

                Где мастер научился сапожничать, мы не знаем, возможно, в госпиталях или специальных реабилитационных центрах для инвалидов. Учитывая его малоподвижность, местная администрация разрешила быткомбинату построить мастерскую – небольшое деревянное сооружение, больше похожее на будку, размерами 2 на 2,5 метра, прямо через дорогу от места проживания, на перекрёстке центральной улицы и перпендикулярной к ней Комсомольской. Как раз на границе со сквером. Место было проходное, многолюдное, у всех на виду и дядьку Кольку знали во всём посёлке, который в 1952 году получил статус города.

                ***

              Послевоенное время было суровое. От голода избавились быстро, а вот денег у населения было всегда впритык и хватало только на пропитание и приобретение минимума необходимых вещей. Ходить в школу в одежде с аккуратными заплатами, или заштопанными дырами - считалось не зазорно, лишь бы была чистой. А про обувь, то вообще особый сказ. От старшего ребёнка сандалики переходили к меньшим, позднее, когда пальцы начинали упираться в носок, то он просто отрезался и они продолжали носиться до тех пор, пока большой палец не начинал вылезать за пределы подошвы ... 

                Про их физическое состояние из-за такой длительной интенсивной носки (смотаться за день к морю и обратно – это 12 километров, а потом ещё поиграть в футбол на школьном стадионе, считалось нормальной дневной нагрузкой), говорить не приходилось... Но сапожник брался за любую работу! Пришивались новые или ремонтировались старые застёжки и хлястики, накладывались латки на боковые дыры ... Подошва наращивалась или менялась несколько раз за «жизнь» обувки.               
               
                Вообще-то, дядька Колька был для нас любопытным и  интересным: всегда в настроении, улыбчивый, контактный с пацанами, со всеми любил поговорить, поюморить (это в его-то физическом состоянии!). Мы, частенько, из его будки слышали бормотавшие под нос песенки, а с нами общался шутками и прибаутками. Даже мысль не приходила в голову, посочувствовать, пожалеть его, безногого горемыку. Когда ремонт обуви был небольшим, или «на ходу» (снимаешь туфель и стоишь на одной ноге перед будкой, опираясь на узкий прилавок), он, входя в ситуацию (носок оторвался? Подумаешь, мелочь!), предлагал подождать и мы с удовольствием смотрели как ловко он работает. В таких случаях он квитанции не выписывал и, если затраты были минерными (три - четыре стёжки нитками или несколько гвоздей), оплату, порой, не брал.

                Габариты мастерской позволяли ему руками дотягиваться до всех сторон и полочек, где, в только ему понятном  порядке, при наличии неимоверного количества разных кусков кожи, резины, ниток, инструментов и многочисленных приспособлений, находились необходимые предметы. Для нас, со стороны, там царил полный бардак! Особенно после зимы, перед началом тепла было много работы. Слева на полу лежала горкой ещё неотремонтированная обувь, а справа на полке, видимой через оконце, красовалась готовая - после реставрации.

             ... Когда беготня по дворам надоедала или было грязно, то нам разрешалось постоять рядом, наблюдая за его спорой работой.  На сапожную лапу надевался туфель, клещами отрывался старый, сношенный кусок каблука, накладывалась новая резина, закрепляемая на месте 3 – 4 гвоздями. После этого острым специальным сапожным ножом делалась грубая обрезка и начинался процесс прибивания подошвы.

               Мастер не брал гвоздики по одному своими жёсткими, толстыми мозолистыми пальцами, он просто из нуждой коробки (по размеру и форме) отправлял в рот их целую жменьку, забив один - другой на губах уже был наготове. Гвоздики стремительно, в два резких удара «залетали» в каблук, который после чистовой обрезки и протирки наждачной бумагой закрашивался обувным кремом и становился внешне как новый!

               ... «Пьёт, как сапожник», — устойчивое выражение в народном фольклоре – это не про него, всегда трезвого и аккуратно выглядевшего в своём чистом длинном фартуке, прикрывающем отсутствие ног. Хотя, в какие-то «свои», памятные даты, дядька ностальгировал, появлялся на рабочем месте в старой застиранной гимнастёрке с серебристой медалью «За отвагу» на левой груди и тогда, сквозь терпкий, специфический аромат  кожи, резкий запах клея, можно было уловить пахучесть алкоголя ... У кого откроется рот упрекнёт инвалида первой группы, не сидящего на шее государства, а приносящего посильную помощь, за маленькие, редкие слабости!

                Оценивалась вся работа совсем недорого, выполнялась качественно, гарантированным квитанциями от быткомината. С учётом того, что в магазинах особенно выбирать было не из чего, то заказов было прилично, а денег хватало на проживание и хлеб с маслом. Кстати, черная икра продавалась во всех  гастрономах райпотребсоюза в баночках или на развес, стоила всего раза в три - четыре дороже сливочного масла...

                Тётя Дуся работала на курорте на полторы ставки, ещё в свободное время плела классные мочалки и сетки-авоськи из различных ниток, верёвочек, которых у неё всегда было вдосталь. Сетки, так необходимые на каждый день, получались разных размеров и внешнего вида: от «весёленьких», изящных и разноцветных, до грубоватых, больших, с крупной ячейкой, куда можно было закатать на рынке 2 – 3 арбуза.

                Дочь, Наташка, была на год старше нас и с яслей пользовалась всеми льготами как ребёнок инвалида первой группы. Побегала с ребятнёй по дворам и улицам совсем немного, со второго класса уже делала всё по дому: готовила еду, убирала, топила печь в холодные месяцы... После девятого класса поступила в медицинское училище, получила место в общежитии, в городе стала появляться очень редко.

                ***

            Наша семья проживала неподалёку и довольно часто, по дороге в школу, приходилось видеть как дядька Колька добирается из квартирки в свою мастерскую. Делал он это мастерски. Штанины брюк всегда были сложены и скреплены в несколько слоёв под попой, сам  восседал на невысокой и небольшой по размерам плотной, набитой тряпками подушке, подшитой снизу брезентом или резиной (в сырое время года). Остатки ног – культи - фиксировались боковыми лямками, а задняя пара ремней от подушки закреплялась на поясе.

                В руках у него были  приспособления, напоминающие чем-то тупоносые утюги: с ручками, прикреплёнными к толстой деревянной «подошве», подбитой кусками протектора от автомобильной шины. Выбрасывая «ходунки» вперёд, он резко, как бы немного подпрыгивая, подтягивал к ним тело, привычно проделывая такие скачки много раз пока не оказывался в своей будке. Отстегнувшись от платформы, держась одной рукой за большой рабочий стол, другой хватался за широкую и крепкую скамейку и резким движением подбрасывал всё тело вверх. Поверхность табуретки была сделана из многократно перехлещеных между собой ремней и она мягко принимала на долгие часы обрубок человеческого тела, готового к труду на благо семьи и общества!

                В середине 50-х годов, когда центр города заасфальтировали, дядька Колька стал передвигаться на деревянной площадке, громко тарахтя дефицитными в те годы подшипниками, а через несколько лет (после полёта Гагарина в космос) он уже разъезжал на инвалидной коляске с лёгкими велосипедными колёсами, приводимыми в движение руками.

                К этому времени население зажило побогаче, в магазинах появилось много разной обувки и работы сапожнику стало намного меньше. Чуть позднее, комбинат бытового обслуживания построил для мастеров единый отдельный цех, обеспеченный электроинструментами и приличными станками, убрав все будки, разбросанные  по микрорайонам города. Семья инвалида получила благоустроенную квартиру на первом этаже нового дома со специальным пандусом для заезда коляски и дальнейшая жизнь дядьки Кольки безногого стала мальчишкам наших дворов практически невидна...

            Одно мы знаем точно: мужчина, не давший Судьбе себя сломать в тяжелейшие годы жизни, переступивший через боль и страдания, сохранивший жизнерадостность, энтузиазм, порядочность и самоуважение – никогда не пропадёт!!!
               Он стал примером стойкости духа для многих из нас, знавших инвалида!