Те, кто внизу

Те, кто внизу

Фонарь мигнул, и Жила щёлкнул по корпусу ногтем. Луч выровнялся, снова ударив в бетонную стену перегона белым конусом. Батарейки садились. Третий комплект за четыре дня, и запас в рюкзаке подходил к концу. Лёха мысленно прикинул, что два комплекта осталось, и каждый на шесть часов непрерывной работы, итого двенадцать. Двенадцать часов света. Потом темнота.

Диггер почувствовал, как под подошвой хрустнуло стекло. Мелкие осколки разлетелись по бетону, едва слышно звякнув в пустоте перегона. Он замер на секунду, прислушиваясь к затихающему звону, и вытер потную ладонь о штанину. Ткань комбинезона давно стала жёсткой от грязи, напиталась потом, высохла, снова намокла, превратившись в подобие наждачной бумаги, которая неприятно натирала кожу на бедрах.

— Экономь, — раздался сзади хриплый голос Крота.

Жила не оборачиваясь кивнул, хотя знал, что в этой густой каше из теней его жеста никто не увидит. Он погасил основной луч, оставив лишь слабый ореол рассеянного света, которого едва хватало, чтобы не вписаться плечом в выступающую арматуру. Пальцы на корпусе фонаря подрагивали от долгого напряжения, суставы ныли, напоминая о том, что последний раз они ели что-то горячее ещё на той неделе.

— Батарейки нынче дороже патронов, — пробормотал Жила, прочищая горло от скопившейся пыли.

— Патроны хотя бы можно найти, а щелочные элементы в мёртвом метро не размножаются почкованием.

Крот подошёл ближе. Плечо коснулось Лёхи, и этот короткий контакт в темноте подействовал лучше любого успокоительного.

— Где ты здесь найдёшь патроны.

Они постояли так минуту, вдыхая тяжёлый, застоявшийся воздух, который отдавал кислым привкусом металла и чем-то неуловимо органическим. В метро часто пахло смертью, но раньше эта смерть была законсервирована под слоями мрамора и кафеля, а теперь она вылезла наружу, пропитав собой каждую щель.

— Слышишь? — спросил Крот, едва шевеля губами.

Жила затаил дыхание. В ушах звенело от тишины, но сквозь этот звон пробивался тонкий, едва различимый скрежет. Будто кто-то очень маленький и очень настойчивый грыз железную жилу где-то глубоко в стене.

— Крысы, — выдохнул Жила, чувствуя, как на загривке шевельнулись волосы.

— Если бы крысы. Крысы сейчас сытые, им незачем железо грызть. Это тюбинги ведут себя так. Бетон устал нас держать.

Темнота в московском метро не похожа ни на какую другую. Она обладает почти физической плотностью, массой и осязаемой текстурой. Она давит на глаза, на уши, на кожу, забивается в ноздри вместе с запахом бетонной крошки и застарелого машинного масла. Обволакивает тело, словно холодная вода в заброшенном бассейне, и ты постепенно перестаёшь ощущать границы собственного тела. Наступает момент, когда ты уже не знаешь, где заканчиваются кончики твоих пальцев и начинается абсолютная пустота. Жила привык к этому чувству за годы вылазок, но привычка никогда не означала дружбу. Темнота оставалась для него противником, которого он уважал и никогда не недооценивал, зная, что она умеет прятать в своих складках не только физические препятствия, но и само безумие.

Каждый шаг давался с трудом. Подошвы берцев липли к густой маслянистой жиже, которая скопилась между шпалами. Жила старался не наступать на сами шпалы, так как старое дерево, пропитанное, могло оказаться предательски скользким или вовсе трухлявым. Он двигался по рельсу, балансируя телом, чувствуя, как лямки рюкзака врезаются в плечи через тонкую ткань майки и плотный воротник куртки.

— Ногу не подверни, — снова возник за спиной товарищ.

Его дыхание было ровным, почти механическим.

— Не учи отца делать детей, — огрызнулся Жила без злости.

— Я не учу, я констатирую, если ты здесь завалишься, я тебя не потащу, просто пристрелю из жалости и заберу твой фонарь.

— Добрый ты человек, Крот, за это тебя и ценят в узких кругах.

Они продвинулись ещё на сотню метров. Свет фонаря выхватил из темноты старый путевой ящик, раскуроченный, с вырванными кишками медных проводов. Изоляция висела длинными серыми полосами, напоминающими лохмотья кожи на обгоревшем теле. Кто-то пытался добыть здесь медь. Он действовал грубо, ломом или топором, оставив на бетоне глубокие зазубрины.

Крот с остальной группой теперь шёл в трёх шагах позади, бесшумно, как и положено замыкающему. Его фонарь, налобный, закреплённый ремешком поверх вязаной шапки, освещал потолок туннеля косым лучом. Крот ходил, чуть наклонив голову вперёд, и луч бежал по рельсам, по шпалам, высвечивая каждую неровность, каждую лужу, каждый камешек. Профессиональная привычка, что замыкающий смотрит под ноги, ведущий смотрит вперёд, а середина просто двигается.

Они шли молча. Разговаривать в перегоне незачем, так как голос разносится эхом на сотни метров, предупреждая о приближении любого, кто слушает. А слушать теперь могли многие. Метро перестало быть необитаемым. Десятки, может тысячи людей расползлись по туннелям, станциям, техническим помещениям, вентиляционным камерам. Кто-то спасался от радиации на поверхности, кто-то прятался от других людей, кто-то просто потерялся в бетонном лабиринте и не мог найти выход. Московское метро, более шестисот километров путей, превратилось в подземный город, хаотичный, неуправляемый, опасный.

Жила остановился. Поднял руку. Крот с отрядом мгновенно замер.

Тишина. Нет, не полная. Где-то далеко впереди, на пределе слышимости, капала вода. Ритмично, монотонно. Кап, пауза, кап, пауза. Самый обычный звук. Нормальный. Ничего подозрительного.

Жила двинулся дальше. Перегон тянулся прямо, без поворотов, без ответвлений. Серая ветка, глубокого заложения, между «Серпуховской» и «Тульской». Или уже ближе к «Нагатинской»? Жила считал шаги, но сбился. Слишком устал, слишком мало спал за последние дни. Голова работала на минимальных оборотах, как двигатель на холостом ходу, и привычная точность навигации размывалась на краях, как рисунок в запотевшем зеркале.

Он достал дозиметр. Экран мигнул зеленоватым. Ноль-два миллизиверта в час. Норма для глубоких станций, удалённых от эпицентра. Убрал прибор, застегнул нагрудный карман.

На поясе, в жёсткой кожаной кобуре, находился пистолет. ПМ, Макаров, выданный майором Богдановым семь дней назад, когда Жила и Крот вернулись в Москву с первым отрядом. Две обоймы, шестнадцать патронов. У Крота такой же, в набедренной кобуре.

Жила не любил огнестрел. Под землёй выстрел, это не просто звук, это катастрофа. Оглушающий грохот, многократно усиленный бетонными стенами. Рикошет в замкнутом пространстве, вспышка, выжигающая привыкшие к темноте глаза. Стрелять в туннеле, всё равно что бросать гранату в комнате, где стоишь сам. Но Богданов настоял, что «Там внизу уже не только заблудившиеся бабушки. Берите." И Жила взял, потому что Богданов знал, о чём говорил.

Три ходки они уже сделали. Три спуска в подземку, три выхода на поверхность. Первая ходка. Ранее вывели тридцать семь человек со станции «Тёплый Стан», через коллекторы к вентиляционной шахте у МКАД. Вторая ходка, восемнадцать человек с «Нахимовского проспекта», по перегонам серой ветки до «Пражской», а оттуда наверх. Третья, сорок два человека с «Чертановской». Довольно большая группа, медленная, с детьми, со стариками. Тащили их двенадцать часов. Крот нёс на спине шестилетнего мальчишку последние три километра, потому что ребёнок перестал идти. Он просто сел на рельсы и замолчал.

Каждая ходка забирала силы, которые не восстанавливались. Спали урывками, по два-три часа, на станциях, на полу технических помещений, прислонившись к стене в вентиляционных камерах. Ели то, что выдавали военные. Различные сухпайки, консервы, галеты. Пили воду из фляг, набранных на поверхности. Подземную воду Жила пить запрещал категорически. Фильтрация через грунт не гарантировала отсутствие радиоактивных частиц, а технические коммуникации метро, несущие воду для охлаждения и промывки, могли содержать что угодно.

Сейчас они шли на четвёртую ходку. Цель: станция «Серпуховская», где, по информации от людей, выведенных в прошлый раз, скопилось около ста пятидесяти человек. Среди них раненые, больные, дети. Продовольствие заканчивалось. Вода из технических кранов шла с перебоями, и кто-то из оставшихся начинал пить её, несмотря на предупреждения.

Жила прибавил шаг. Рельсы под берцами отдавали мерным лязгом, шпалы чередовались привычным ритмом. Рядом, на стене, тянулся кабельный короб, массивный, стальной, закрытый крышками. Над ним, через равные промежутки, тусклые плафоны аварийного освещения. Мёртвые. Генераторы на этом участке отключились три дня назад, и свет ушёл окончательно.

Впереди мелькнуло что-то. Жила остановился, направил луч. Стена перегона, кабельный короб, ниша с пожарным краном. В нише, на полу, лежал пустой рюкзак. Раскрытый, вывернутый наизнанку. Рядом пустая бутылка из-под воды, обёртка от шоколадного батончика, пара грязных носков. Кто-то останавливался здесь, ел, переодевался. Или кого-то обчистили.

Крот подошёл, посветил.

— Свежее, — проговорил он. — Сутки, не больше. Носки ещё влажные.

— Угу, — отозвался Жила.

Они переглянулись. Не нужно объяснять, что в подземке появились те, кто не ищет выход, а использует туннели как охотничьи угодья. Крысы. Двуногие крысы, обирающие мертвецов и живых. Жила сталкивался с ними на второй ходке. Трое мужиков в туннеле между «Нахимовским» и «Нагорной», с арматурой и ножами, пытавшиеся отобрать рюкзак у женщины, которую они вели к выходу. Жила тогда не стрелял. Достал Макаров, передёрнул затвор, и звук взведённого пистолета в тишине перегона подействовал лучше выстрела. Мужики растворились в темноте, как тараканы.

— Идём дальше? — спросила медик Наташа.

— Двинули, — кивнул Жила.

Они прошли ещё километр. Перегон принялся поворачивать. Плавная кривая, характерная для глубоких участков московского метро. Стены сузились, потолок опустился. Жила привычно пригнулся, хотя до свода оставалось ещё полметра. Инстинкт. Чем ниже голова, тем меньше цель.

За поворотом открылась прямая. И в конце прямой, далеко, едва различимо, теплилось пятнышко света. Рыжеватое, неровное. Огонь. Кто-то жёг костёр на станции.

Жила выключил фонарь. Остальные, за спиной, сделали то же. Темнота сомкнулась, и теперь единственным ориентиром осталось далёкое рыжее пятно.

— Серпуховская, — тихо произнёс Жила.

— Угу.

— Идём тихо. Слушаем.

Они двинулись в темноте, ступая осторожно, на ощупь, ногами чувствуя рельсы и шпалы. Расстояние сокращалось. Пятно света разрасталось, обретая форму. Не один костёр, а несколько, маленьких, разложенных на платформе. Дым поднимался вверх, к потолку станции, и висел там серым облаком, как туман.

Запах. Жила уловил его метров за двести. Дым, жжёная бумага, человеческие испражнения, пот, что-то кислое, протухшее. Запах скопления людей в замкнутом пространстве без вентиляции. Вентиляторы на станции мертвы, воздух стоячий, и всё, что выдыхают полторы сотни человек, остаётся внизу, загустевает, прокисает.

Сто метров. Жила остановился. Прислушался. Голоса. Негромкие, слившиеся в ровный гул. Плач ребёнка, монотонный, тихий, как мяуканье котёнка. Кашель, надсадный, захлёбывающийся. Чьё-то бормотание, неразборчивое. Может молитва, может бред.

— Включаю, — предупредил Жила и зажёг фонарь.

Луч вспорол темноту, и со стороны станции донёсся возглас, резкий, испуганный:

— Кто здесь? !

— Спасательная группа! — ответил Жила громко, чётко. — Идём на станцию. Не стрелять.

Последнее слово, «не стрелять», он добавил по привычке, хотя не знал, есть ли на станции оружие. Лучше перестраховаться. На прошлых ходках случалось всякое. На «Чертановской» мужик с охотничьим ружьём чуть не разрядил оба ствола в их сторону, приняв за мародёров. Успели крикнуть. Успели.

Тишина. Потом шуршание, шаги, перешёптывание. И голос, мужской, хриплый:

— Подходите. Медленно.

Жила шагнул вперёд, освещая себя фонарём снизу вверх, чтобы было видно лицо, руки, снаряжение. Отряд за спиной. Их фонари тоже включились.

Они вышли к краю платформы. Станция «Серпуховская» открылась перед ними в свете костров и фонарей. Колонны, облицованные серым мрамором, свод, потолочные плафоны, мёртвые, тёмные. На полу, на скамьях, на ступенях неработающего эскалатора, люди. Много. Жила окинул взглядом и оценил. Полторы сотни, может чуть больше. Как и говорили.

Костры горели в трёх местах. В основном жгли бумагу, картон, обломки деревянных скамеек. Дым ел глаза. На стене, маркером, крупно. «ВОДЫ НЕТ С 5.12». Ниже: «ВРАЧ НУЖЕН! !" И ещё ниже, другим почерком, кривым, злым: «ВЛАСТИ НАС БРОСИЛИ».

Человек стоял на краю платформы, смотрел на них. Невысокий, худой, в мятом пуховике, с бледным, осунувшимся лицом. В руке фонарик, маленький, светодиодный, почти севший, луч желтоватый, слабый. За ним, в нескольких шагах, ещё двое. Мужчина покрупнее, с палкой, и женщина, прижимающая к себе ребёнка.

— Кто вы? — спросил худой.

— Жилин. Спасательная группа, от комендатуры. Пришли вывести людей.

Худой посмотрел на него. Потом на Крота. Потом на Наташу и Палыча. Потом на кобуры с пистолетами на их поясах. Его глаза сузились.

— Спасательная? — повторил он с интонацией, которую Жила определил мгновенно: недоверие.

Не испуг, не радость, а жёсткое, отшлифованное днями подземного ожидания недоверие.

— Спасательная, — подтвердил Жила. — Четвёртая ходка. Три группы уже вывели. «Тёплый Стан», «Нахимовский», «Чертановская». Сто человек примерно. Вы следующие.

— А документ?

— Какой документ?

— Удостоверение. Что вы от комендатуры.

Жила помолчал. Потом медленно расстегнул нагрудный карман и достал мятый листок. Напечатанный на принтере, когда принтер ещё работал, от руки подписанный Богдановым и заверенный печатью, круглой, синей, с надписью «Городская комендатура». Жила протянул листок худому. По сути, можно написать всё что угодно. Сейчас документ не имел никакого значения, но народ цеплялся за формальности, поэтому майор и выдал.

Тот взял, поднёс к фонарику, вчитался. Прочитал дважды. Потом поднял глаза.

— Ладно. Заходите.

Жила и Крот забрались на платформу. Остальная группа медлила. Вблизи картина оказалась хуже, чем издали. Люди лежали и сидели плотно, почти вплотную друг к другу. Бледные, грязные, истощённые лица. Одежда мятая, рваная. Запах, невыносимый, густой, многослойный. Пот, моча, гниющий мусор, дым от костров, что-то сладковатое, приторное, от чего сводило желудок. Жила знал этот запах. Пролежни. Гангрена. Тела, начинающие разлагаться при жизни.

— Сколько вас? — спросил он.

— Сто шестьдесят два, — ответил худой. — Вчера было сто шестьдесят пять. Трое умерли за ночь. Лежат там, у стены. Не хоронили, некуда.

Жила посмотрел в указанном направлении. Три тела, прикрытые тряпьём, лежали вдоль стены, у крайней колонны. Одно маленькое, детское. Из-под ткани торчала восковая ручёнка с чуть сжатыми пальцами.

Он отвернулся.

— Вода?

— Закончилась два дня назад. Технические краны перестали давать. Кто-то пытался собирать конденсат со стен, но толку мало. Дети обезвожены. Старики тоже.

— Еда?

— Остатки. Пара банок консервов, сухари для пиво. На полторы сотни человек. Делим по ложке.

Жила стянул рюкзак. Раскрыл, достал шесть полуторалитровых бутылок воды. Тушонка, четыре штуки. Сухпайки, восемь комплектов. Галеты, три пачки. Мало. Катастрофически мало на сто шестьдесят два человека. Но для начала хоть что-то.

— Раздайте, — произнёс он, выкладывая всё на пол. — Детям в первую очередь.

Худой посмотрел на воду. Его лицо дрогнуло, и на секунду из-под маски недоверия и жёсткости проступило что-то другое, человеческое, надломленное. Он взял бутылку, прижал к груди, как ребёнка.

— Спасибо, — выдохнул он. — Господи. Спасибо.

Крот молча снял свой рюкзак и выложил вторую партию. Ещё четыре бутылки, три сухпайка, пачку активированного угля, бинты, йод.

— Медикаменты кому-то нужны? — спросил он.

— Всем, — ответил худой. — Но больше всего, антибиотики. У нас трое с воспалением лёгких. Кашляют кровью.

Крот покачал головой.

— Антибиотиков нет. Не дали.

— Тогда хотя бы жаропонижающее.

Крот порылся в кармане, достал пачку парацетамола.

— Последняя.

Худой забрал, сунул в карман пуховика. Потом повернулся и пошёл вглубь станции, раздавая воду. Жила видел, как люди тянулись к бутылкам руками, как дети пили, захлёбываясь, как женщина, сидевшая у колонны, прижала бутылку к губам и пила долго, жадно, закрыв глаза, и по её щекам текли слёзы, смешиваясь с водой.

Подготовка затянулась. Люди, услышав о возможности спасения, начали просыпаться, если это полузабытье можно было назвать сном. Станция наполнилась шорохами, стонами и всхлипами.

— Куда мы пойдём? — спросила старушка в вязаном берете, цепляясь за рукав Жилы. — Там, наверху, есть небо? Скажите, сынок, небо ещё осталось?

Жила посмотрел на её дрожащие губы, на бледную сетку морщин, забитых пылью.

— Осталось, мать. Серое только, но небо. Солнце иногда проглядывает.

— А хлеб? Хлеб там дают?

— Дают, — соврал диггер, зная, что сухари из пайка Богданова это лучшее, на что они могут рассчитывать. — Горячий, с коркой.

Старушка мелко перекрестилась и отошла, бормоча что-то под нос. К Жиле подошёл Палыч. Он проверил магазин автомата, аккуратно постучав им о ладонь.

— Слышь, Жила, — понизил вояка голос. — Нас слишком мало, если они толпой попрут. Ты видел того типа у колонны? С заточкой. Он на твой рюкзак так смотрит, будто там золото.

— Видел. Будет дергаться, бей прикладом. Стрелять не вздумай, тут эхо такое, что у всех перепонки лопнут.

— Я знаю, не первый раз в тоннеле. Просто предупреждаю. Люди здесь на грани. Один неверный жест, и начнётся свалка.

Наташа тем временем осматривала детей. Она приседала на корточки перед каждым, проверяла зрачки, слушала дыхание. Жила видел, как она отдала леденец маленькой девочке с огромными, испуганными глазами. Девочка взяла конфету медленно, не веря своему счастью, и тут же спрятала её в кулачок, оглядываясь по сторонам.

— Всё, — подошла к Жиле медик, вытирая руки влажной салфеткой, которая тут же стала черной. — Я отобрала тех, кто точно дойдет. У двоих температура под сорок, я вколола остатки жаропонижающего, но это мертвому припарка. Если не вынесем их сейчас, завтра выносить будет некого.

— Значит, берем их, — отрезал Жила. — Палыч, Тёма, поможете нести. Сделаем носилки из курток.

— Ты с ума сошел?

Тёма округлил глаза.

— Мы же тогда медленно пойдем! Если в туннеле кто-то нападет, мы даже автоматы вскинуть не успеем.

— Успеем, Тёма. Если мы их здесь оставим, зачем мы вообще сюда пришли? Чтобы просто прогуляться по метро?

Солдат хотел что-то возразить, но встретился взглядом с Кротом и сразу прикусил язык.

— Ладно. Понесут другие. Вон, мужиков хватает у них.

Жила отвернулся. Потом сел на край платформы, свесив ноги к путям. Достал из кармана сухарь, разломил пополам. Одну половину протянул Кроту. Тот взял, кивнул. Они жевали молча, глядя в темноту перегона.

— Сто шестьдесят два, — произнёс Крот через минуту.

— Слышал.

— Не выведем разом. Максимум шестьдесят, семьдесят. Остальные ходячие вообще?

— Узнаем.

— Три мертвеца у стены. Один маленький.

— Видел.

Крот замолчал. Дожевал сухарь. Достал флягу, отпил. Завинтил. Убрал.

— Лёх.

— М?

— Сколько мы ещё?

Жила не ответил. Вопрос повис в воздухе и растворился, как дым от костров, уходящий к потолку станции.

Сколько? Пока батарейки не сядут? Пока ноги не откажут? Пока дозиметр не покажет запредельное? Или пока не кончатся люди, которых нужно выводить?

Он знал ответ. Крот тоже знал. Они не обсуждали это, потому что обсуждать нечего. Пока есть люди внизу, они будут спускаться. Пока есть фонарь и дорога, они будут вести. Не потому что герои, не потому что приказ, а потому что умеют. Потому что знают каждый поворот, каждый стык, каждую сбойку. Потому что вся их жизнь, все эти годы подземных вылазок, все эти туннели, коллекторы, шкуродёры, вели к этому моменту. К единственному делу, для которого они были нужны.

— Пойду поговорю с людьми, — поднялся Жила. — Ты отдыхай. Через два часа начнём готовить группу.

Крот кивнул, а потом откинулся к стене, закрыл глаза. Через тридцать секунд он уже спал, ровно, глубоко, с навыком человека, способного засыпать в любых условиях. Диггерский навык. Солдатский навык. Навык выживания.

Жила прошёл по станции, осматривая людей. Не врач, но за недели подземки научился определять состояние быстро. По цвету лица, по дыханию, по глазам, по способности стоять и ходить. Классификация простая: ходячие, условно ходячие, лежачие. Ходячих набралось около восьмидесяти. Условно ходячих, способных идти с поддержкой, но медленно, около сорока. Лежачих, не способных передвигаться самостоятельно, тридцать с лишним. Плюс трое мёртвых у стены.

Худого звали Дмитрий. Бывший программист, тридцать два года, на вид все пятьдесят. Он оказался лидером стихийно, как это бывает. Не потому что хотел, а потому что кто-то должен. Когда станция заполнилась людьми в первые часы после удара, когда началась паника, он просто встал и начал говорить. Громко, чётко, по пунктам. Рассадил людей, организовал раздачу воды из технических кранов, пока те работали, установил очерёдность у единственного туалета, которым назначил тупик в конце перегона, отгороженный занавеской из простыней. Держал людей на плаву две недели. Две недели в темноте, в вони, в голоде, в страхе.

Жила уважал таких. Не словами, не комплиментами. Просто признавал: этот, свой.

— Сколько детей? — спросил он Дмитрия.

— Двадцать три. Самому маленькому полтора года.

— Полтора.

— Мать кормит грудью. Молоко заканчивается, она сама еле стоит.

— Стариков?

— Человек двадцать. Пять-шесть лежачих, остальные ходят, но медленно.

— Раненые?

— Восемь. Переломы, ушибы, один ожог. У мужика рука обварена кипятком. В первый день трубу прорвало на соседней станции. Он пытался перекрыть вентиль. Рана загноилась.

— Воспаление лёгких у троих?

— У четверых теперь. Ещё одна женщина захрипела вчера.

Жила кивнул. Картина ясная. Из ста шестидесяти двух человек вывести одной ходкой можно максимум семьдесят, и то если идти основным маршрутом, по перегонам серой ветки на юг, без коллекторов и шкуродёров. Остальных придётся оставить до следующего раза.

— Маршрут такой, — присел на корточки Жила, достал огрызок карандаша и начал рисовать на полу станции, на мраморной плитке. — По серой ветке на юг, через «Тульскую», «Нагатинскую», «Нагорную». От «Нагорной» сбойка к коллектору, он выходит к вентшахте у Варшавского шоссе. Оттуда наверх. На поверхности нас будет ждать транспорт. Если не подведут.

— Кто ждёт?

— Военные.

Дмитрий посмотрел на рисунок.

— Сколько идти?

— Около десяти километров. Четыре-пять часов, если без задержек. С детьми и стариками, часов семь-восемь.

— Восемь часов.

— Да.

— Не все выдержат.

— Знаю. Поэтому берём тех, кто может идти. Остальных, на следующей ходке.

Дмитрий сжал губы. Жила видел, как ему тяжело. Оставить людей, которых он две недели держал вместе, которым обещал, что помощь придёт. Помощь пришла, но не на всех. Извечная арифметика катастрофы. Спасти можно не всех, спасай кого можешь.

— Я останусь с теми, кто не пойдёт, — произнёс Дмитрий.

— Нет, — покачал головой Жила. — Ты пойдёшь. Мне нужен кто-то, кто знает людей и может организовать группу на марше. Ты единственный, кого они слушают.

— А оставшиеся?

— Я вернусь за ними. Завтра или послезавтра. С водой и едой.

Дмитрий посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом неохотно кивнул.

— Ладно.

Формирование группы заняло два часа. Два часа крика, слёз, проклятий и мольб. Люди, узнавшие, что уйти смогут не все, разделились на тех, кто принял решение молча, и тех, кто не мог. Женщина с грудным ребёнком рыдала, цепляясь за Дмитрия. Её мать, семидесятилетняя, лежачая, оставалась. Мужчина с обожжённой рукой кричал, что не пойдёт без жены, а жена не могла идти, так как сломанная нога. Подросток, лет четырнадцати, молча сидел у стены и не двигался, когда его звали. Его родители лежали у колонны, под тряпьём, среди троих мёртвых.

Жила не вмешивался. Стоял в стороне, скрестив руки на груди, и ждал. Это не его работа, утешать, уговаривать, решать семейные дилеммы. Его работа, вести. Когда группа будет готова, он поведёт. До тех пор пусть разбираются сами.

Крот проснулся, встал, размялся. Подошёл.

— Сколько набрали?

— Шестьдесят восемь. Тридцать взрослых, двадцать три ребёнка, пятнадцать стариков, кто на ногах.

— Много.

— Справимся.

Крот хмыкнул. «Справимся» в исполнении Жилы означало, что другого варианта нет, поэтому справимся. Не оптимизм, не бравада. Констатация.

Группу выстроили на платформе. Жила впереди, Крот замыкающий. Дмитрий в середине, координатор, связующее звено. С ними двое мужчин из отряда Богданова, приданных на эту ходку. Сержант Палыч, коренастый, молчаливый, из бывших спецназовцев, и рядовой Тёма, молодой, нервный, но исполнительный. Оба с автоматами, АКС-74У, укороченными, подходящими для тесных пространств. Четверо с оружием на шестьдесят восемь гражданских.

Фельдшер Наташа, маленькая, худая женщина лет тридцати пяти, с короткой стрижкой, проверила лежачих, оставшихся на станции. Дала указания Дмитриевым заместителям как поить, как переворачивать, как менять повязки. Потом закинула сумку с медикаментами на плечо и встала в строй.

— Готовы? — спросил Жила, обводя группу взглядом.

Шестьдесят восемь пар глаз смотрели на него. Испуганные, усталые, надеющиеся.

— Двинули.

Они спрыгнули с платформы на пути и пошли.

Первый перегон прошли без происшествий. Рельсы ровные, свод целый, вода по щиколотку в одном месте, где лопнула труба конденсата. Дети шлёпали по воде, и звук разносился по туннелю, гулкий, неуместно весёлый. Старики шли медленно, но шли. Женщина с грудным ребёнком прижимала свёрток к груди и шагала сосредоточенно, глядя под ноги. Подросток, который сидел у стены и не двигался, всё-таки встал и пошёл. Молча, последним, перед Кротом.

Станция «Тульская». Пустая, тёмная. Аварийное освещение погасло. Жила провёл группу через платформу, не останавливаясь. На стене кто-то написал красной краской: «ПОМОГИТЕ», крупно, с восклицательным знаком. Краска стекала вниз, как кровь.

— Здесь были люди? — спросил Дмитрий.

— Были. Вывели на второй ходке. Восемнадцать человек.

— А кто написал?

— Не знаю. Может, те же. Может, позже кто-то приходил.

Дмитрий замолчал. Они прошли станцию и спустились обратно в перегон.

На подходе к «Нагатинской» Жила услышал звук. Не капли, не шаги, не голоса. Стук. Металлический, ритмичный, как будто кто-то бьёт по рельсу. Далёкий, но отчётливый.

Он поднял руку. Группа остановилась. Шестьдесят восемь человек замерли в темноте, и тишина, нарушаемая только стуком, сгустилась.

— Палыч, — тихо позвал Жила.

Сержант подошёл. Бесшумно, как тень.

— Слышу, — отозвался он. — Впереди, метров триста. На станции или перед ней.

— Идём вдвоём. Группа ждёт. Крот, держи тыл.

— Держу, — отозвался Крот из темноты.

Жила и Палыч двинулись вперёд, выключив фонари, на ощупь, по рельсам. Стук приближался, становился громче, отчётливее. Жила различил, что удары неровные, с паузами, как будто кто-то пытается что-то сломать или открыть.

Они приблизились к краю станции. Жила осторожно выглянул из-за стены перегона.

«Нагатинская». На платформе горел огонь, маленький, в жестяной бочке. Вокруг бочки, четверо мужчин. Один бил монтировкой по замку на двери технического помещения. Остальные стояли рядом, наблюдая. У одного в руках обрезок арматуры. У другого нож, длинный, кухонный, блестящий в свете огня.

Жила оценил. Нет, не мародёры в привычном смысле, скорее мародёры по необходимости. Одеты в обычную гражданскую одежду, грязную, мятую. Не вооружены серьёзно. Монтировка, арматура, нож. Не организованная банда, а четвёрка отчаявшихся, ищущих еду, воду, что-нибудь.

Но группу из шестидесяти восьми человек, с детьми и стариками, мимо них проводить нельзя. Предсказать реакцию невозможно. Могут отступить. Могут напасть. Могут попытаться присоединиться, а через полчаса начать выяснять, у кого рюкзак тяжелее.

— Берём? — шёпотом спросил Палыч.

— Нет. Обозначаемся.

Жила включил фонарь. Яркий, мощный луч ударил через платформу, как прожектор, высветив четвёрку. Мужики замерли, заслоняясь руками от света.

— На месте! — рявкнул Палыч, передёргивая затвор автомата.

Звук лязгнул по стенам, многократно усиленный.

— Оружие на пол!

Монтировка упала первой. Арматура следом. Нож мужик не выпустил, стоял, прищурившись, пытаясь разглядеть их за лучом фонаря.

— Нож, — повторил Палыч ровно. — На пол.

Мужик медленно положил нож на мрамор. Поднял руки.

— Мы не бандиты, — проговорил он хрипло. — Жрать хотели. Тут раньше буфет был, мы видели. Пытались открыть.

Жила вышел на платформу, держа фонарь в левой руке, правую на кобуре. Осмотрел четверых. Обычные мужики, тридцать-сорок лет, небритые, осунувшиеся, голодные. Не убийцы. Просто голодные.

— Откуда? — спросил он.

— С «Каширской». Сидели там, потом вода кончилась, пошли искать.

— Сколько на «Каширской»?

— Человек сорок. Было. Сейчас не знаю, ушли несколько дней назад.

— Сами ушли или увели?

— Сами. Группой. Кто-то вёл, мужик, вроде вас, в снаряге.

Жила кивнул. Значит, кто-то ещё водит. Не они одни. Хорошо.

— Мы ведём группу на юг, — произнёс он. — Шестьдесят восемь человек. Проходим через станцию. Вам предлагаю два варианта. Первый. Уходите отсюда, в любую сторону, и не мешаете. Второй. Присоединяетесь к группе, идёте с нами на поверхность. Но тогда подчиняетесь. Без разговоров.

Четверо переглянулись. Мужик, бросивший нож последним, посмотрел на Жилу.

— Какие гарантии, что выведете?

— Никаких. Три группы до вас вывел. Сто человек. Это всё, что могу предложить.

Мужик помолчал. Потом кивнул.

— Идём с вами.

Жила собрал монтировку, арматуру и нож. Убрал в рюкзак Палыча. Подозвал Крота по рации, маленькой, портативной, с ограниченным радиусом, выданной Богдановым.

— Подводи группу. Станция чистая.

Через десять минут группа, теперь семьдесят два человека, прошла через «Нагатинскую» и двинулась дальше.

***

«Нагорная». Жила рассчитывал пройти её транзитом, но пришлось остановиться. Мать с грудным ребёнком отстала, присела на рельс, прижала свёрток к груди и замерла. Фельдшер Наташа подбежала, осмотрела. Ребёнок спал, но мать, обезвоженная, истощённая, не могла встать.

— Ей нужна вода и отдых, — сказала Наташа. — Хотя бы полчаса.

— Двадцать минут, — ответил Жила.

— Тридцать.

Они посмотрели друг на друга. Наташа не отвела взгляд. Упрямая.

— Двадцать пять, — произнёс Жила. — Не больше.

Привал. Люди расселись вдоль стен перегона, между «Нагатинской» и «Нагорной». Жила раздал воду, по глотку на человека. Бутылки пустели. Из шести, находившихся у Палыча и Тёмы, осталась полторы.

Крот подсел к Жиле. Оба сидели на рельсе, плечом к плечу.

— Лёх.

— Чего.

— Дозиметр проверял?

Жила достал прибор. Экран мигнул.

— Ноль-три. Чуть выросло. Приближаемся к зоне, где фон просачивается через вентиляцию.

— На «Нагорной» сбойка к коллектору?

— Да. Там ноль-два, проверял на прошлой ходке. Коллектор глубже, экранирование лучше.

— А на выходе?

— На выходе, у вентшахты, ноль-пять. Терпимо для кратковременного пребывания.

— Дети.

— Знаю. Быстро проведём. Наверху пять минут, грузимся в транспорт. Если транспорт будет.

— А если не будет?

— Тогда обратно вниз и ждём.

Крот кивнул. Помолчал.

— Подросток, который последним идёт. Не разговаривает.

— Видел.

— Его родители, те трое у стены.

— Понял.

— Что с ним делать?

— Ничего. Идёт, и ладно. Наташа пусть присмотрит потом, наверху.

— Если наверху будет кому присматривать.

Жила не ответил. Крот тоже замолчал.

Двадцать пять минут прошли. Мать с ребёнком поднялась, шатаясь, но на ногах.

— Двинули, — скомандовал Жила.

На «Нагорной» их ждали. Жила почувствовал присутствие за пятьдесят метров до станции. Запах, другой, не тот, что тянулся за их группой. Свежий дым, табак, и что-то ещё, мясное, варёное. Кто-то готовил еду на станции.

Он поднял руку. Группа остановилась.

— Палыч, ко мне. Тёма, к Кроту. Гражданские, стоять на месте.

Палыч скользнул вперёд, автомат наизготовку. Жила за ним, фонарь выключен, рука на Макарове.

Они подобрались к краю станции. Жила осторожно выглянул.

«Нагорная». Платформа освещена. Несколько фонарей, привязанных к колоннам, плюс керосиновая лампа на полу. У ламп сидели люди, человек пятнадцать-двадцать. Не гражданские. Мужчины, крепкие, молодые, в разнобойной одежде, но с характерной повадкой. Расслабленные, но настороженные, как волки на привале. У троих Жила заметил оружие, два охотничьих ружья и что-то короткое, блеснувшее металлом, пистолет или обрез.

«Интересно, откуда у них стволы?»

В центре группы стоял мужик покрупнее остальных, широкоплечий, бритоголовый, в камуфляжной куртке и берцах. Он разговаривал с кем-то, жестикулируя, и его голос, низкий, хриплый, долетал до Жилы обрывками.

Жила отступил. Посмотрел на Палыча.

— Двадцать. Трое с оружием, как минимум. Организованная группа. Не голодные, еда есть.

Палыч оценил.

— Бандиты?

— Или бандиты, или самооборона. С виду не скажешь.

— Обходить?

— Нет. Единственный путь к сбойке, через станцию. Сбойка на дальнем конце, за платформой. Обхода нет.

Палыч сплюнул.

— Значит, переговоры.

— Переговоры.

Жила вышел на свет. Один, без фонаря, руки на виду. Палыч остался в тени перегона, с автоматом на изготовку, прикрывая.

— Эй! — крикнул Жила. — Станция! Спасательная группа. Нас семьдесят два. Проходим транзитом.

Мгновенная реакция. Мужики на платформе вскочили, схватились за оружие. Бритоголовый повернулся, уставившись в темноту перегона.

— Кто такие? ! — рявкнул он.

— Жилин. Спасательная группа. Ведём гражданских на поверхность. Нам нужно пройти через вашу станцию к техническому проходу на дальнем конце.

Бритоголовый прищурился. Посмотрел на Жилу, на его снаряжение, на кобуру.

— Один?

— Нет. Семьдесят два человека. В том числе двадцать три ребёнка, пятнадцать стариков. Вооружённое сопровождение. Не хотим конфликта. Просто пройти.

Бритоголовый переглянулся со своими. Шёпот, переглядки. Один из мужиков, с ружьём, подошёл к краю платформы и посветил в перегон. Луч высветил Палыча, стоящего с автоматом наготове.

— Военный, — произнёс мужик с ружьём.

— Автомат, — добавил другой.

Бритоголовый оценил ситуацию. Жила видел, как работают шестерёнки в его голове. Четверо вооружённых, охрана с автоматами, шестьдесят восемь гражданских. Стрельба в туннеле, рикошет, хаос. Невыгодно. Даже если он уверен в своих силах.

— Проходите, — бросил бритоголовый с неохотой.

— Без проблем, — ответил Жила.

Он махнул рукой в темноту перегона. Через минуту показалась группа. Крот впереди. Фонарь включён, за ним люди, цепочкой, дети, женщины, старики, мужчины. Тёма замыкал, автомат на плече.

Они поднялись на платформу. Мужики бритоголового расступились, образовав коридор. Стояли вдоль стены, наблюдая, как проходят гражданские. Жила шёл рядом с колонной, контролируя фланг, Палыч с другой стороны.

Никто не двинулся. Никто не заговорил.

«Почти».

Когда прошла уже половина группы, один из мужиков, невысокий, юркий, с бегающими глазами, шагнул к пожилой женщине, идущей с сумкой, и дёрнул сумку за ручку.

— Что несёшь, бабуля?

Женщина ахнула, вцепилась в сумку. Мужик рванул сильнее.

Жила оказался рядом в два шага. Не схватил мужика, не крикнул. Просто встал между ним и женщиной, вплотную, лицом к лицу. Расстояние, десять сантиметров. Мужик посмотрел ему в глаза и увидел то, от чего отступил: ничего. Никаких эмоций, никакого гнева, никакого страха. Пустота, холодная и деловая, как стена коллектора. Лицо человека, готового убить, не потому что хочет, а потому что это следующее логическое действие.

Мужик отпустил сумку. Отступил. Жила не двинулся. Стоял ещё три секунды, глядя юркому в глаза, потом повернулся и пошёл дальше.

Бритоголовый наблюдал. Ничего не сказал.

Группа прошла станцию. На дальнем конце Жила нашёл дверь технического прохода, ту самую сбойку к коллектору, которую использовал на предыдущих ходках. Дверь не тронута, засов на месте. Он открыл, пропустил людей, закрыл за собой. Задвинул засов.

За дверью наступила тишина. Другая тишина. Коллекторная, без людей, без костров, без бегающих глаз.

Крот подошёл.

— Мог достать Макаров.

— Мог. Не понадобилось.

— В следующий раз может понадобиться.

— Может.

— Ты им не предложил идти с нами.

— Нет. Проблемы могли бы быть.

Они помолчали. Потом Жила мотнул головой.

— Двинули. Три километра до вентшахты.

***

Коллектор. Знакомый, пройденный трижды. Кирпичные стены, сводчатый потолок, лоток с водой по центру. Жила вёл, не думая о маршруте. Ноги знали дорогу, как язык знает слова. Поворот, стык, ещё поворот. Метка на стене, старая царапина, которую он сам оставил два года назад, когда лазал здесь ради интереса.

Два года. Целая жизнь. Два года назад он спускался под землю для удовольствия. Для ощущения. Для фотографий, которые выкладывал в закрытый чат единомышленников. Для историй, которые рассказывал потом на кухне, за пивом, жестикулируя и привирая. Диггерство, как хобби. Как спорт. Как способ почувствовать себя живым в городе, который давил сверху миллионами тонн бетона, стали и человеческой усталости.

Теперь город лежал наверху мёртвой грудой. А он, Лёха Жилин, тридцати двух лет, бывший электрик, бывший диггер-любитель, вёл через его кишки семьдесят два человека к свету, которого, возможно, не существовало.

Коллектор сузился. Потолок опустился до метра семидесяти. Жила пригнулся, за ним Дмитрий, за Дмитрием остальные. Дети проходили свободно, взрослые горбились, старики кряхтели. Мать с грудным ребёнком шла, наклонив голову, прижимая свёрток ниже, чтобы не задеть потолок.

В одном месте лоток с водой расширился, разлившись по всему полу. Вода по колено, ледяная, ноябрьская, с привкусом ржавчины и хлорки. Дети заскулили. Одна девочка, лет пяти, заревела в голос, и звук её плача заметался по стенам коллектора, усиленный, искажённый, превращённый в вой.

— Тише, маленькая, тише, — подхватила девочку на руки Наташа. — Скоро пройдём.

Не скоро. Ещё два километра по воде, по грязи, по скользкому бетону. Люди падали, поднимались, шли дальше. Старик, семидесятилетний, оступился и рухнул в воду. Палыч вытащил его, поставил на ноги. Старик откашлялся, сплюнул и пошёл дальше, молча, стиснув зубы.

Правда, другой пожилой не смог дойти. Сердце. Наташа не смогла помочь. Поэтому тело оставили во тьме. Теперь корм для крыс.

Жила проверил дозиметр.

— Ноль-два. Норма.

Коллектор начал подниматься. Вода отступила, пол стал суше. Впереди, в стене, показалась дверь. Металлическая, с круглым штурвалом. Вентиляционная камера.

Жила подошёл, крутанул штурвал. Три оборота, тугих, скрипучих. Дверь открылась. За ней бетонная камера, квадратная, с вентилятором под потолком, мёртвым, неподвижным. И вертикальная шахта, уходящая вверх. Скобы в стене. Крышка люка наверху.

— Пришли, — произнёс Жила.

Дмитрий посмотрел вверх. Потом на группу. Шестьдесят восемь лиц, теперь семьдесят два с четвёркой с «Нагатинской», грязных, измождённых, мокрых, глядящих на шахту, как на лестницу в рай.

Жила полез первым. Скобы холодные, ржавые. Руки скользили, пальцы немели. Десять метров вверх, скоба за скобой. Люк. Чугунный, тяжёлый. Упёрся плечом, сдвинул. Скрежет. Серый свет. Холодный воздух, с привкусом гари и снега.

Поверхность. Жила выбрался, достал дозиметр.

— Ноль-четыре. Терпимо.

Осмотрелся. Обочина шоссе. Промзона, заборы, ангары. И, в пятидесяти метрах, два «Урала» с тентами, военные. Богданов не подвёл.

— Транспорт на месте! — крикнул он вниз, в шахту. — Поднимаемся!

И начался подъём. Один за одним, скоба за скобой. Сначала дети, которых передавали из рук в руки. Потом женщины. Потом старики, медленно, тяжело, с кряхтением и стонами. Потом мужчины. Последним, как всегда, Крот.

На поверхности их встретили двое бойцов от Богданова. Помогали выбираться, вели к грузовикам. Люди шли, щурясь от серого света, вдыхая морозный воздух, и по их лицам текли слёзы, бессознательные, непроизвольные, как конденсат на стёклах.

Жила стоял у люка и считал головы. Шестьдесят восемь с «Серпуховской», четверо с «Нагатинской». Семьдесят два. Один умерший, но и одного человека подобрали в подземки. Все.

Он закрыл люк. Сел на чугунную крышку. Закрыл глаза.

— Лёх, — тронул его за плечо Крот. — Грузовики ждут.

— Минуту.

Он сидел на люке, и мороз кусал лицо, и серое небо давило сверху, и далёкое зарево московских пожаров мерцало на горизонте, спустя две недели. Четвёртая ходка. Сто семьдесят два человека, выведенных за четыре спуска. Достаточно? Нет. Ничего не достаточно, пока внизу остаются живые.

Он открыл глаза. Встал.

— Минута прошла, — сказал Крот.

— Угу. Поехали. А завтра обратно.

***

«Обратно» наступило не завтра, а через два дня. Богданов задержал их на базе, приказав отдыхать. «Не приказ, а просьба,« — сказал он, но тон его голоса не оставлял пространства для интерпретаций. Жила подчинился, потому что тело само сказало то, что голова отказывалась признавать: он измотан. Не просто устал, а измотан до предела, до того рубежа, за которым начинаются ошибки, и ошибки в подземке убивают.

Два дня на базе. Казарма, койка с матрасом, подушка, одеяло. Еда, горячая, из полевой кухни. Каша, тушёнка, хлеб, чай. Сон, глубокий, провальный, без снов, без просыпаний. Двенадцать часов в первый день, десять во второй. Тело восстанавливалось, как механизм, в который залили свежее масло, медленно, со скрипом, но верно.

Крот спал ещё больше. Жила просыпался и видел его на соседней койке. Товарищ лежит на спине, рот открыт, храпит тихо, ровно, как сурок. Крот умел спать, как умел дышать, ходить и замыкать колонну, профессионально, полностью, без остатка.

На второй вечер Жила сидел на крыльце казармы и курил. Сигареты кончились, курил самокрутку из махорки, которую дал Палыч. Горько, жёстко, продирает горло до слёз. Зато согревает.

Крот вышел, сел рядом. Молча сидели минут пять. Потом Крот произнёс:

— Лёх. На «Серпуховской» оставалось человек девяносто.

— Знаю.

— Плюс «Каширская», если там ещё кто-то есть. Плюс другие станции, которые мы не проверяли.

— Знаю.

— Нам вдвоём не потянуть. Даже с Палычем и Тёмой.

Жила затянулся. Выпустил дым.

— Богданов обещал ещё людей. Проводников ищет. Кто-нибудь из бывших метрошников, может, найдётся. Или из наших. Диггеров.

— Из наших кто остался?

Жила помолчал. Перебрал в памяти имена. Сова, жил на Таганке. Зона поражения. Миха Длинный, Строгино. Тоже зона. Рэд, Марьино. Может, уцелел. Гриша Борода, Бутово. Может. Женёк, Крылатское. Неизвестно.

— Рэд, может. Борода, может. Не знаю. Связи нет.

— Если найдутся, справимся.

— Справимся и без них. Просто медленнее.

Крот хмыкнул. Посмотрел на небо, серое, тяжёлое, без звёзд.

— Завтра вниз?

— Завтра.

— Куда?

— Обратно на «Серпуховскую». Забираем оставшихся. Потом «Каширская», если успеем. Потом, если сил хватит, проверяю «Добрынинскую» и «Павелецкую». На тех станциях никто не бывал с первого дня.

— «Павелецкая» близко к центру. Фон может быть высокий.

— Проверю. Если запредельный, не полезу. Если терпимый, зайду.

— Один?

— С тобой.

— А Палыч?

— Палыч пойдёт на «Каширскую» с Тёмой. Самостоятельно. Маршрут простой, по серой ветке прямо. Справятся.

Крот кивнул. Достал из кармана огрызок карандаша и блокнот, маленький, потрёпанный. Записал что-то.

— Что пишешь? — спросил Жила.

— Считаю. Сколько вывели.

— И сколько?

— Сто семьдесят два. Плюс те, кого выведем завтра. Если девяносто с «Серпуховской», будет двести шестьдесят два.

— Нормально.

— Нормально? Лёх, это же двести шестьдесят два человека. Живых человека.

— Я в курсе, что они живые. Поэтому и лезу.

Крот усмехнулся. Убрал блокнот.

— Спать?

— Спать.

Они вошли в казарму. Легли. Крот уснул через минуту. Жила лежал ещё полчаса, глядя в потолок, слушая тихий храп напарника.

Двести шестьдесят два. Цифра, за которой стояли лица. Старик, упавший в воду коллектора. Мать с грудным ребёнком. Девочка, ревевшая в ледяной воде. Подросток, не произнёсший ни слова. Программист Дмитрий, державший сто шестьдесят человек на плаву две недели. Четвёрка голодных мужиков с «Нагатинской», ломавших дверь буфета.

И те, кого не вывели. Трое у стены, под тряпьём. Одно тело маленькое.

Жила закрыл глаза и провалился в сон.

***

Пятая ходка. «Серпуховская». Оставшиеся. Они спустились утром, в восемь. Жила, Крот, двое бойцов из нового пополнения, Серёга и Вова, молодые, крепкие, но без подземного опыта. Фельдшер Наташа, снова с ними, с увеличенным запасом медикаментов. Антибиотики наконец нашлись. Привезли из Калуги.

До «Серпуховской» добрались за три часа. Привычный маршрут. Серая ветка, перегоны, станции. На «Нагорной» бритоголовый со своими исчез, платформа пуста, только потухшая бочка и мусор. Ушли? Или их забрали? Жила не стал выяснять.

На «Серпуховской» их ждал сюрприз.

Когда они подошли к станции и Жила включил фонарь, вместо привычного «Кто здесь? !" из темноты донёсся голос, который он узнал мгновенно. Хриплый, командирский, с характерной интонацией человека, привыкшего отдавать приказы и видеть их исполнение.

— Жилин? Ты, что ли?

Жила замер. Луч фонаря скользнул по платформе и остановился на фигуре, стоящей у колонны.

Мартынов. Краснолицый, с огромной залысиной, в расстёгнутой куртке, с руками в боки. Тот самый Мартынов, спасатель с выходным, который остался на станции с полторы тысячью людей, когда Жила увёл первую группу, давным-давно, целую вечность назад.

— Мартынов, — произнёс Жила, и в его голосе, обычно сухом и деловом, что-то дрогнуло, едва заметно.

— Собственной персоной.

Мартынов шагнул к краю платформы.

— А я думал, ты сдох где-то в коллекторе, Жилин. Думал, не вернёшься.

— Я вернулся, — забрался на платформу Жила. — Какого чёрта ты здесь?

— Привёл людей. Со своей станции.

— Со своей? Так ты… — Я полторы недели сидел там. Потом вода кончилась. Потом еда. Потом терпение. Собрал тех, кто мог идти, и повёл по туннелям. Не таким красивым маршрутом, как у тебя, но дошли. Сюда, на «Серпуховскую». Объединились.

— Сколько ты привёл?

— Семьдесят восемь. Остальные остались. Не смогли идти. Или не захотели.

Жила посмотрел на Мартынова. Потом на станцию. Людей стало больше. К девяноста оставшимся от прошлого раза прибавились семьдесят восемь Мартынова. Итого около ста семидесяти.

— Сто семьдесят, — произнёс он вслух.

— Примерно.

— За одну ходку не выведу.

— Знаю. Поэтому я здесь. Давай вместе.

Жила посмотрел на спасателя. Потом на Крота. Крот стоял за спиной, молча, с выражением, которое можно было перевести как: «Ну, а что, нормальный мужик, пусть работает.»

— Ты туннели знаешь? — спросил Жила.

— Нет. Я мэчээсник, не диггер. Но людей организовать могу. Колонну вести, порядок держать, раненых тащить. Это моё.

Жила кивнул. Логичное разделение: он ведёт, Мартынов организует.

— Ладно. Работаем.

Мартынов протянул руку. Ладонь жёсткая, горячая, хватка крепкая. Та самая ладонь, которую Жила пожимал на станции, когда уходил в первый раз, уводя Антона, Егора, Ксению и остальных. Тогда Мартынов сказал: «Удачи." Теперь он не сказал ничего. Просто сжал руку и отпустил.

Они разделили людей на две группы. Первая, девяносто человек, самые ходячие, выходила сегодня. Жила ведёт, Крот замыкает, Мартынов в середине. Серёга и Вова, бойцы, по флангам. Наташа с медикаментами.

Вторая, восемьдесят человек, включая лежачих и тяжелобольных, оставалась на станции до следующей ходки. Антибиотики Наташа оставила на станции, обучив одного из оставшихся, бывшего ветеринара, как колоть и дозировать.

— Вернусь послезавтра, — пообещал Жила, обращаясь к оставшимся. — С носилками.

Они верили. Или делали вид. Что, в сущности, одно и то же.

***

Обратный путь с Мартыновым оказался другим. Не легче, не тяжелее, но другим. Мартынов умел то, чего не умел Жила. Работать с людьми как с коллективом. Не командовать, а вести. Не приказывать, а организовывать. Когда старуха падала, Мартынов оказывался рядом раньше всех, поднимал, ставил на ноги, говорил что-то короткое, бодрое, и старуха шла дальше. Когда ребёнок начинал плакать, Мартынов присаживался на корточки, смотрел ребёнку в глаза и говорил что-то, от чего ребёнок замолкал. Когда мужик из колонны начинал ворчать, что устал, что хватит, что сил нет, Мартынов подходил, клал руку на плечо и говорил тихо, так, чтобы слышал только ворчун, и ворчун замолкал и шёл.

Жила наблюдал. Не восхищался, не завидовал. Просто отмечал, что вот так работает профессиональный спасатель. Вот так выглядит человек, обученный вытаскивать людей из завалов, пожаров, наводнений. Не мускулами, не оружием, а голосом, взглядом и присутствием.

«Нагорная» станция по-прежнему пуста. Прошли быстро. В коллекторе Мартынов впервые запнулся. Узкий проход, низкий потолок, вода по колено. Он привык к открытым пространствам, к завалам из кирпича и бетона, но не к подземным кишкам.

— Тесновато, — пробормотал он, протискиваясь между трубами.

— Это ещё просторный участок, — отозвался Жила с лёгкой усмешкой, скрытой во мраке.

— Спасибо, утешил.

Они вышли к вентшахте. Транспорт ждал. Люди поднялись по скобам, выбрались, погрузились. Мартынов последним, после Крота. Выбравшись из люка, он выпрямился, вдохнул морозный воздух и посмотрел на небо.

— Серое, — произнёс он.

— Угу, — ответил Жила.

— Но небо.

— Угу.

Мартынов повернулся к нему.

— Жилин. Я пойду с тобой обратно. Послезавтра.

— Зачем? Ты своё дело сделал. Привёл людей, организовал группу. Оставайся наверху.

— Там ещё восемьдесят человек. Половина лежачих. Они меня знают. Доверяют. Без меня психанут, когда начнёте поднимать на носилках.

— Мы справимся.

— Не сомневаюсь. Но со мной справитесь быстрее.

Жила посмотрел на него. Мартынов стоял, красный от мороза и ветра, с залысиной, блестящей от конденсата, с расстёгнутой курткой, как всегда. Уверенный, спокойный, несгибаемый. Из тех мужиков, которых ломает только смерть, а до смерти они стоят.

— Ладно, — кивнул Жила. — Послезавтра. В восемь.

— В восемь.

Они пожали руки. Мартынов ушёл к грузовикам, где его ждали спасённые. Жила остался стоять у люка.

Крот подошёл.

— Нормальный мужик, — произнёс он.

— Нормальный, — согласился Жила.

— Пригодится.

— Пригодится.

Они стояли на обочине, двое, в грязном снаряжении, с пистолетами на поясах и пустыми рюкзаками за спинами. Два диггера, которые забыли, что такое поверхность, потому что их мир давно переместился под землю.

— Лёх.

— Да?

— Двести шестьдесят два плюс девяносто.

— Триста пятьдесят два.

— Плюс восемьдесят послезавтра.

— Четыреста тридцать два.

— Плюс «Каширская», «Добрынинская», «Павелецкая».

— Ещё несколько сотен, может.

Крот достал блокнот. Записал цифру. Убрал.

— Пошли спать, — сказал Жила.

И они пошли. К казарме, к койкам, к двенадцати часам тяжёлого, провального сна. А послезавтра снова вниз. Скоба за скобой, шпала за шпалой, шаг за шагом. Под каменным небом, в темноте, с фонарём, который мигает, и батарейками, которые садятся.

Потому что пока есть люди внизу, кто-то должен идти за ними. И Жила шёл. И Крот шёл за ним. Как всегда.