Накорми меня до ошеломления

Она лежит на смятых простынях, освещённых мягким полумраком комнаты, где воздух густой от запаха её разгорячённого тела и тонкого аромата духов, смешанного с мускусом желания. Её бёдра, обтянутые тончайшими чёрными чулками с кружевной каймой, медленно, почти театрально раздвигаются, открывая взору дрожащую внутреннюю сторону, где кожа уже покрыта лёгкой испариной.

Тело её раскинуто в полной, бесстыдной отдаче: руки разведены в стороны, пальцы судорожно сжимают ткань, спина выгнута, грудь тяжело вздымается. Из горла вырываются нечленораздельные, умоляющие звуки — смесь высоких визгов и низких, протяжных стонов, которые сливаются в одну отчаянную мелодию мольбы: накорми, возьми, растли, заполни. Её губы, припухшие и влажные, слегка приоткрыты; кончик розового языка скользит по нижней губе, оставляя блестящий след, пока она ловит его взгляд, ждёт, предвкушает.

Когда он наконец входит в неё снова — медленно, мощно, до самого предела, — её тело вздрагивает всем существом. Глаза закатываются, веки трепещут, зрачки расширяются до чёрных озёр. Она чувствует, как он погружается глубже, чем кажется возможным, как будто стремится достичь самой её сути, посеять там своё семя так плотно, так обильно, чтобы оно осталось внутри часами, тёплыми, тяжёлыми толчками, вытекающими наружу лишь постепенно, оставляя её в сладкой, липкой истоме.

Её разум растворяется. Взгляд становится стеклянным, потерянным, остекленевшим от переполняющего блаженства. Губы приоткрываются в безмолвном «о», дыхание сбивается, превращаясь в короткие, рваные всхлипы. Она больше не просит — она уже вся принадлежит этому ощущению: полному, бесконечному заполнению, ощущению, как он пульсирует внутри, как её собственные стенки сжимаются вокруг него в жадных, благодарных спазмах. Время замирает. Есть только она — раскинутая, дрожащая, ошеломлённая, утопающая в волнах экстаза, и он, глубоко внутри, продолжающий щедро, неутомимо отдавать ей всё, что она так жадно просила.