Через Любовь

Белоновский Иван,













«Через любовь».
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Февраль, 2026 год.
;













Моим возлюбленным посвящаю...
«Вечные звёзды снова начинают светить, коль скоро становится достаточно темно» - Карлейль.
«То, что противно природе, к добру никогда не ведёт» - Шиллер.
«Утренний ветер дует всегда, поэма сотворения мира не прерывается. Но мало у кого есть уши, чтобы насладиться ею» - Торо.
«Только те законы заслуживают истинного почитания, которым Бог обеспечил существование настолько длительное, что никто уже того не знает, когда они возникли и были ли до них какие-либо другие» - Монтень.
«…красота пробуждает в нас любовь» - Юнгер.
 
 
 
***
...мне же остаётся то, что всегда спасало страждущего: сохранять оптимизм и твёрдо верить, что мы сражались ради правды, красы и добра – ради Бога! Мне остаётся надеется, ибо если в будущем не лежит свет надежды, то нет оживляющей силы и в настоящем. Надеяться и искать опору внутри.

В пылу суматошных стараний,
Как только становится душно, —
В моменты угрюмых стенаний
К себе обратись благодушно…
 
В этих записях содержится поучительный рассказ — рассказ о людях без веры и принципов, рассчитывающих только лишь убого протянуть свой век, чей конец всегда печален... Хотя умному достаточно давно известны и содержание, и миссия этого рассказа, остальной части публики, тем не менее, его следует пересказывать регулярно, чтобы истина отпечаталась в самой душе.

Итак, скиталец лесов Мононгиела в Западной Вирджинии, Соединённые Штаты Америки, я взялся за перо, чтобы описать случившееся с человеком двадцать первого столетия. Начать, однако же, стоит с самого начала...
 
 
 
;
I
Долгие годы, полные лишений и душевных терзаний, проработал мой отец за рулём одной из самых узнаваемых американских морд, набитой хромом, характером и яростно пышущей через две грозные выхлопные трубы, - за легендарной «Peterbilt 379»: символ несгибаемой свободы!..
 
Впрочем, отцу, судя по его ненаписанным мемуарам, работа трак-драйвера очень нравилась, и в каждый рейс он отправлялся с большим удовольствием. В самом деле, можно ли в наши дни найти неплохо оплачиваемую возможность для независимого философствования лучше, чем профессия трак-драйвера? Возможность, которая открывает врата незабываемого фантастического путешествия, полного спокойствия, но в то же время бурного; интимного и скромного, но поражающего своей эпичностью - приключение по шоссе... в никуда... Пересекая великие земли Америки отец чувствовал себя художником, уединяющимся вместе с ангельской моделью в этом своём «приюте грёз».
 
Ранним утром, после насыщенного 11-ти часового рабочего дня, он, тем не менее, встречал рассвет так же, как и закат, - с улыбкой: новый день - новые полёты души и мысли, полные не только возвышенных, милых сердцу грёз, но и разъедающих изнутри бичеваний, сожалений, сомнений... Но улыбка! Она не сходила с лица, и отец, после краткосрочного визита в известный трак-стоп «Flying J» по нуждам человеческим (а нужда любого трудолюбивого мужчины с утра - добрая кружка горячего кофе!), внимательно осматривал свою гордость и зависть своих коллег, после чего вновь отправлялся в дорожное плавание.
 
И всякий раз - подобно ребёнку, пытливому и неуёмному. Этот ребёнок, кажется, жил в отце всегда: как в первые деньки, когда он только начинал работать и железный великан находился в рабстве компании, так и в самый последний день этого многолетнего путешествия, когда трак и отец были вольными моряками дорожного пространства. Но когда началась эта история?..
 
Мы не знали никого из родственников или знакомых, кто мог бы рассказать нам о детстве отца, потому что их просто… не было. Сам он предпочитал не говорить ни о годах ребячества, ни о юности, всегда сменяя тему разговора своим запоминающимся изречением: не лучше ли для души человеческой говорить о предметах, нежели о суетах? И заканчивал Сенекой: «философия не обращает внимания на родословную». Короче говоря, разговоры о личном он не любил, считая их сплетнями, что ниже человеческого достоинства.
 
Мне, его старшему сыну и близкому другу, известно лишь то, что отец начал свою карьеру трак-драйвера в очень раннем возрасте и всегда был причудливым аскетом: его единственной отдушиной стала курительная трубка из горного лавра, которую он сделал сам во время непродолжительных отпусков между рейсами. Впрочем, непродолжительными они были потому, что отец сам так хотел - чему никто не возражал. Среди, как он выражался, «профанного» мира ему было душно, но во время преодоления бесконечных миль он, напротив, чувствовал себя викингом на драккаре, который наслаждается порывами освежающего ветра: вперёд на добычу! – ею же была мысль, сладкая и великодушная, помогавшая отцу плыть вперёд и дальше. В то же никуда…
 
Такая скромная философская жизнь, между прочим, помогла ему накопить кругленькую сумму. И вот каким образом.
 
Близких у него, как кажется, действительно не было. Кроме, разве что, двоюродной тётки - богатой щедрой женщины, которая не имела детей и, как это обычно бывает, завещала всё состояние своему любимому скромному племяннику. Моему отцу. Вполне возможно, что отец никогда не говорил о родственниках из-за полученного наследства, бывшим, вероятно, предметом борьбы и зависти, - а бороться и завидовать было чему: женщина удачно - по любви и разуму, что представляется мне настоящим явлением! - вышла замуж и на момент своей смерти была единовластной хозяйкой Викторианского особняка в городе Сан-Франциско тёплого штата Калифорния.
 
Великое богатство досталось тому, кто меньше всего ожидал и жаждал этого - чудаку, который обходился самодельной трубкой и кабиной трака, постоянно находясь в разъездах по всей территории Штатов. Можно представить себе физиономии «хорошеньких» детишек, внучат и племянников – этих твидовых стервятников…
 
Будучи мальчишкой, я не переставал удивляться во всех смыслах диагеновскому поведению отца и, признаться, понимал возможное негодование обделённых фортуной родственников. И только позже я осознал, насколько благоразумной женщиной оказалась наша благодетельница: аскетичный трудолюбивый романтик - может ли кто лучше подвернуться мудрецу, который хочет сделать последнее благородное дело в своей жизни. Ещё и родственник!
 
Разумеется, отец, двадцатилетний на тот момент юноша, не знал, как грамотно поступить с обрушившимися на него сокровищами. И он не придумал ничего лучше, как сдать поместье в аренду. Такое решение оказалось весьма грамотным в его случае: полученные деньги отец инвестировал в акции, поэтому к моменту, когда пришёл день изменить всё, он уже обладал весомым во всех смыслах капиталом. Особняк, акции, трак и, наконец, заработанные честным трудом деньги – вот и всё состояние странного человека, которого у нас в Штатах называют «мужчина, сделавший себя сам».
 
И только после разразившейся катастрофы мы узнали, что отец закопал все деньги по бескрайней территории леса. Таких кладов, как мы увидели своими глазами, получилось немало... Но до этого момента я не верил родителю и считал, что отцовское предание о наследстве и дивидендах не более, чем легенда, результат творческой души: на моей памяти мы практически никогда не использовали деньги, если не брать в расчёт пару сотен баксов в месяц, - нас кормила грамотно освоенная территория. И привычка, с возрастом перешедшая в философию жизни, обходиться только самым необходимым. Мне и сейчас довольно плодов щедрой природы и отблесков от колесницы Гелиоса.
 
Рейсы, тем не менее, продолжались. День шёл за днём, годы мчались...
 
Как и всякое эпическое приключение, путешествие отца было захватывающим и обогащающим, но, как я уже подчёркивал, в то же время истощающим душу человеческую; то был слишком непростой долгий путь, от которого хотелось просто отдохнуть.
 
В кругу семьи.
Дома.
 
II
В тот вечер отец шёл по извилистой US-219, что ведёт прямо через сердце округа Покахонтас, как вдруг он заехал в царствие Бабьего лета. Радио в кабине начало шипеть и замолкло: в округе действует зона радиомолчания. Нежданно явилась стража красоты - абсолютная тишина... Наедине с собственными мыслями и мелодичным гулом двигателя, отец опустил стекло и жадно вдохнул освежающий душу аромат леса: прелой листвы, хвои, горной воды - над этими нотками милым аккордом пролетела букашка...
 
Однако не один осенний лес, одетый добрым волшебником в злато, любил наш отец. Всякий раз, когда он проезжал бесконечные, усыпляющие поля кукурузы в Айове и Небраске на Среднем Западе; когда глотал красную пыль Аризоны и Нью-Мексико на Юго-Западе; когда был заворожён сказочными елями и дождями Орегона на Северо-Западе или, наконец, когда пленила его липкая влажность Луизианы на Юге, - тогда всякий раз отец восторженно смотрел в самые очи природы и чувствовал, как повсюду разливается святой дух...
 
Но именно лес, не имеющая ни конца ни края пушистая сокровищница, заставил остановиться пыхтящего железного коня и его облагороженного бородой всадника. Остановку он совершил на обочине у моста через речку Гринбрайер, близ городка Марлинтон в штате Западная Вирджиния.
 
Вероятно, манера юношеской романтической гиперболизации досталась нам с братом от отца - думается мне всякий раз, когда он с улыбкой и озорным огоньком в глазах описывает обстановку той остановки. А ведь буквально пятнадцатиминутный перерыв, ставший своеобразной точкой бифуркации, решил не только судьбу нашего родителя, но судьбу нашей семьи... и ещё многих-многих людей. Только сейчас я понимаю могущество Провидения и Его замысла...
 
Итак, отец с любовным жаром рассказывал нам об оркестре листвы и веточек, которые хрустели под его уставшими от долгого пути ногами, и о песне речки, чьим дирижёром была тишина. Мимо неспешно проходила пожилая пара: джентльмен с импозантными пропорциями тела, свидетельствующими о респектабельности его положения, и дама в шляпке и с кожаной сумочкой - эти классические американцы хорошо запомнились отцу. Он решил поздороваться со стариками, получив от них в ответ улыбку и то милое сердцу «Прекрасный день сегодня, не правда ли?», в силах которого сделать весь день солнечным!
 
Читатель, вероятно, найдёт в этих строчках подтверждение сделанному ранее заявлению о генетическом романтизме в нашей семье, но близ реки Гринбрайер действительно властвует удивительный властитель: вокруг гуляют жирные олени, а спокойное течение несёт покойного путника на каяке, беззаботно укрывшегося за панамой... «А знаете ли вы, какая чистая была вода!» - да, мы знаем, отец: берег этой речки стал излюбленным местом для наших с братом прогулок-размышлизмов.
 
В кабину трака, как нетрудно догадаться, отец вернулся опьянённым: от дымки Аппалачей, что медленно сползает с вершин гор в долины, скрывая под собой маленькие фермы с красными амбарами, можно запросто охмелеть. Вообще, Аппалачская тропа – особая дорога, на которой сошлись история, культура и настоящая Америка!

Хотя он проработал ещё около полугода, тот рейс стал последним: в мыслях отец уже осваивал 100 добрых акров своего участка, прорубая путь сквозь лес и рододендрон, и не только закладывал фундамент, но уже прибивал маленькую ёлочку на вершину стропил - американская традиция, на удачу.
 
Вскоре, на подержанном «Ford F-150» он приехал в Марлинтон, чтобы совершить долгожданную сделку о приобретении территории прямо в лесу. Спустя ещё время, на рукотворной опушке вырос сливающийся с деревьями ореховый дом, несколько строений и подход к ручью. Грёзы стали явью.
 
Наш отец стал ушедшим в лес, где нашёл дом. Или человек создал рай.
 
III
Перед выходом подготовку «Marlin 336» отец всегда доверял мне. Это было действительно прекрасное оружие: винтовка с рычажным затвором калибра тридцать-тридцать. Эта старушка, конечно, не такая скорострельная, как некоторые другие винтовки, но в густых лесах Аппалачей, как наш, где стрелять приходится обдуманно, сквозь ветки и кусты, тяжёлая пуля такого калибра работала как таран - она была идеальна.
 
В царствие лесное мы практически всегда ходили втроём, пока мама готовила дом к нашему возвращению. Нам было достаточно одного-двух выстрелов, чтобы значительно пополнить съестные запасы свежим мясом и удовлетворить мужскую инстинктивную потребность охоты, древнюю как сей мир. Для детских шалостей отец давал нам десятизарядный револьвер двойного действия «Ruger GP100» – факт нахождения такой не-игрушки в руках подрастающего мужчины символически свидетельствует о благополучии страны, говорил отец. Хотя маме не особо нравилось симфония стрельбы, она понимала необходимость и важность оружия: «Бог создал людей, а мистер Кольт уравнял их в правах». Мы тренировались подальше от дома, в нашем импровизированном тире, находящимся прямо в лесу. Как здорово разлетались щепки, как беззаботно мы жили!..

Короче говоря, с оружием мы водили крепкую дружбу и могли спугнуть не только барибалов, которые постоянно норовили залезть в курятник или перевернуть мусорный бак, но и зверушек гораздо хуже.
 
Наш охотничий путь в обе стороны пролегал вдоль чудесного русла, который был описан здесь неоднократно. И каким прекрасным было время, когда я уходил и возвращался по нему обратно в дорогой дом, в объятья матушки, чьё усеянное ароматом фиалок белоснежное лицо ласково встречало меня, её любимого сына... Каждый раз по возвращении, мы с братом устремлялись в нашего логово на чердаке, где хранилось награбленное у леса: разные шишки, камешки, листики и прочие ценности. Мама всегда ругала нас, потому что накрытый к приходу мужчин стол обижался и, в отместку на наше равнодушие, остывал, оставляя нам холодные крошки.

Мама ругалась, но улыбка не сходила с добрых её уст…
 
Впереди я ещё поделюсь своими неуклюжими мыслями о моих современниках. Но сейчас же, вспоминая о милой моей матери, хочется поговорить о напоминающем о рае воздушном создании, который Владыка сотворил для нас в утешение, ибо посчитал это прекрасным, - о женщине!
 
Достаточно наслушавшись рассказов пришедших к нам людей, перед моими глазами открылась эта ужасающая пропасть между тем островом здравого смысла, который удалось сохранить нашему дорогому отцу, и местом, покинутое самой жизнью. Какую иную характеристику можно дать тому обществу, где у женщины коварно отняли данную Богом возможность водворять в прозаическую действительность чудо?

Волшебная фея стала жужжащей бытовой мухой в их мире. Пугающее большинство тех, кто явился к нам (о них, к сожалению, ещё будет сказано), позабыло, что женщина есть первый величайший подарок, сделанный человечеству Господом Богом; второй - наш спаситель Иисус Христос.
 
Мама!.. – великая женщина, лёгким взмахом которой построенное отцом преобразовалось в дом, уютный и полный любви, красы и добра. Мама была для меня символом женского: тёплого, ласкового, грациозного – она есть дающий жизнь свет. Во тьме же, которая нагрянула в наш дом, я не узнал женщины...

Кто, однако, виновен в этом? Мужчина. А точнее оболочка, оставшаяся от мужчины. Ведь самоубийственное равнодушие тех, чьи предки некогда освобождали Иерусалим, привело к собственному падению в пропасть – к самоубийству; этого Ринальда не пробудил визит героев и песни о героическом, и ещё надолго он останется в пороке... Лишь после того, как всё рухнуло, уже последний трус стал храбрецом — до глупцов, увы, доходит долго!..
 
Впрочем, вернёмся же от тьмы к свету - разве не в этом состоит весь путь человеческий?..
 
Сказанного вполне достаточно, чтобы у некоторых сформировалось ложное впечатление, что мы прятались от реальности в созданном мире грёз и были всего-навсего эскапистами... Если даже и так, неужели это было бы хуже, чем тащиться в грязной яме подобной «реальности»?.. Но отнюдь, за пределами нашего мира никогда никакая «реальность» ни от кого из членов семьи не скрывалась: мы знали, что представлял из себя каждый из институтов подчинения живой сильной личности, будь то школа, университет или работа, выливавшиеся сначала в похороны души, а затем и тела, - нам был известен весь этот ползущий цикл, называемый забвенным разумом «жизнью»...
 
Напротив, отец почти не ограничивал нас, но неустанно вверял знанию. И, в конце концов, разве можно огражденье от заблуждений называть «путами»? Не этому же учил Спаситель?

Каждый член семьи непоколебимо уважал отца. Отца-учителя. И если этот учитель когда-либо ограждал или держал нас от лежащего по ту сторону мира, то не физической цепью угроз, но исходящим от красоты волшебством: своими навыками, знаниями, образом мысли и жизни — своим примером... Как и великая Красота лишь сама собой обличает уродство, то есть не-красоту.
 
Наша семья располагала обширным знанием буквально во всех областях жизни. Второй этаж дома наши спальные комнаты делили с библиотекой, содержащей тысячи наименований: магия естественных наук, история и философия (а моему брату особенно полюбилось религиоведение, что впоследствии отчётливо проявится), математика... Благодаря книгам и виртуозному наставничеству отца (с трудом верилось, что этот человек был, как говорят, «простым рабочим») мы довольно быстро освоили всё самое ценное, что было достигнуто человеком за тысячи лет. Освоенное мы всегда применяли в жизни - истинное свидетельство образованности, без которого всё тщетно.
 
Одними лишь руками двух подростков на пустом месте был воздвигнут объёмистый амбар, оснащённый пусть и не по последнему, но по утилитарному слову техники. По принципам пермакультуры мы же вдвоём с братом (правда, эпизодически участвовали и мама с отцом, поскольку родители уж очень любили такую работу) устроили всё хозяйство: небольшой плодовый сад, высокие грядки, система свейлов и кратерные сады; точно как и в известном поместье архитектора Уильяма Кароу «Ванн», что находится в Суррее, мы возвели разработанные мамой перголы и мостики, украшенные её особым топиаром кусты и деревья; чуть в сторонке, аккуратно огороженной раскинулась мамина цветочная ферма - с изыском был задействован каждый вершок земли.

Таков наш Труд Любви.
 
В такие моменты, когда вся семья дружно предавалась труду, отец любил развлекать нас разговорами на языках: сам он говорил на родном английском, а нас заставлял изъясняться на немецком и французском, а, бывало, на греческом, латыни и даже иврите - все языки мы выучили в раннем детстве, до 7-8 лет, нативным методом. Далеко не одними лингвистическими навыками мы были способны поразить окружающих и окружающее: сахар и трубы могли стать грозным оружием, а философский камень лежал поочерёдно у нас в карманах. Читатели, наверное, не поверит, но иногда мы тайно встречались со стариной Полом Баньяном, которого ошибочно считают фольклорной выдумкой.
 
Много ли наших ровесников, живущих «обычной» жизнью, обладало таким образованием? Образованием, что предоставляло собой не смазку для бестолково вертящейся в инфернальной машине гайки, но навыком, пониманием жизни. Многие ли познали себя, обнаружив своё предназначение?..
 
Совсем неудивительно, что практически никто из наших соседей не находил в себе силы открыть прелесть такой жизни; по сути говоря, они, как я полагаю, боялись обнаружить саму жизнь через призму своего прозябания. Зато среди местных жителей, особенно города, было много тех, кто, не обращая внимания на нищету собственного существования, позволял себе отпускать мнимые остроты не только в адрес философии нашей жизни, но и в наш личный: дармоеды, сумасшедшие, отсталые ретрограды, сектанты - как только не изощрялись они в оскорблениях своего ближнего…

Все желчные злодеи, в сущности, суть та же толпа, опьянённая неистовством, что освободила убийцу, но отправила своего Спасителя на распятие. Явления пребывают в постоянном изменении, сохраняя при этом свою неизменную суть.
 
Теперь, конечно, меня нисколько не удивляет, почему люди вели себя подобным образом: малейшее, а тем более позитивное отличие от шаблонного существования большинства, выводят этих неосознанно бредущих из затянувшейся спячки и сурово показывает им, что можно бодрствовать - можно, нужно жить! А, может, легко контролируемую толпу волновало наше независимое положение, наша самостоятельность? Может, их пугала та свобода, с которой протекала наша простая, ясная и спокойная жизнь. Может... всё может быть. Но точно одно: они не были равнодушны к нам.
 
Сейчас я не собираюсь читать проповеди. Хочу лишь поделиться навсегда запомнившемся мне эпизодом - результатом моих детский интеллектуальных потуг, которые, тем не менее, наиболее дороги мне...

Используя каждый случай пообщаться со своими ровесниками, мне бросалось в глаза их отношение к собственным родителям: с каждым годом оно становилось... Сказать «хуже» не совсем верно. Больнее. Такое определение, пожалуй, будет наиболее удачным. Так вот, взрослеющие дети всё меньше уважали и прислушивались к своим родителям, предпочитая наставлениям отцов шум дельцов...

А когда дети начинают повсеместно презирать своих родителей, то для эпохи наступают времена столь же страшные, как когда родители хоронят детей, ибо здесь похоронный марш играет в метафизической плоскости: родителей погребают заживо. Ещё более ужасно, если эта экзекуция заслуженная.

Разумеется, были и прекрасные семьи, с которыми, кстати, мы были довольно-таки близки и великолепно проводили время. Взять, например, давнего приятеля нашей семьи, владельца книжной лавки, - чего стоит одно празднование большого юбилея, 250-летия независимости США: весь день мы провели семьями на свежем воздухе в их большущем зелёном дворе, о чём у меня до сих пор самые тёплые воспоминания. Но таких хороших людей и согревающих душу воспоминаний всегда мало – они исключение.
 
Я же, супротив плодам отравленной почвы, от года к году всё больше уважал своего отца. Моё почтение исходило не из разницы в возрасте, как иногда любят вспоминать эту нелепость, или в беспомощном принуждении со стороны родителя - отнюдь! Почитание это рождалось от соприкосновения с эхом, которое доносилось из глубин его мыслей, кратких и блистательных апофегм и плодами его трудов. После случившегося мне особенно трудно описать моё отношение к этому человеку, как трудно благочестивому принцу, который является не только сыном своего отца, но подданным своего короля и воином своего вождя. В отце я всегда видел не только человека, давшего тело физическое, но прежде всего наставника, который пробудил мою душу.
 
Не только словами, но активными действиями, своим личным примером отец показал: пусть один человек не может изменить целый мир, но в его власти изменить себя. Всё хорошее и плохое - всё начинается дома. Когда мы уже были в юношеском возрасте, отец сказал нам, что, будучи мальчишкой, он тоже хотел перекроить мир. Но после первого же разочарования он понял глупость, тщетность своих намерений и осознал эту столь простую истину: начни с себя. И доказательство верности этого философского изыскания было вокруг нас - возделанный отцом рай, который стал для нас повседневностью!
 
Будучи ребёнком, многое из вышесказанного я, конечно, не понимал. Но теперь же, находясь в этой сырой пещере, подобно героям эпической песни, я явственно вижу, насколько удивительна по своей сути есть та жизнь, которую всем нам подарил отец; я вижу, какой крепостью может быть душа - достаточно, помня о Боге, неспеша расставить жизненные приоритеты...
 
Как уже говорилось, мы никогда не были «маугли». Всей семьёй мы ездили в городишко за продовольствием и разными полезными вещицами для хозяйства. Мама успевала заскакивать в цветочную лавку женщины средних лет, которая стала её хорошей подругой, чтобы обменяться как цветочками, так и разноцветными женскими мыслями. Брат не упускал случая, чтобы ходить вместе с мамой: хозяюшке помогала вести дела её красивая дочурка, любившая носить береты. Один раз я увязался с ними, бросив отца одного в оружейном магазине, и стал свидетелем очередного рождения Афродиты из цветочной пенки молодости. Раскрасневшийся брат протягивал блондинке беретик, который вечерами помогала ему шить мама, с улыбкой трепля волосы Ромео. Тогда я подшучивал над братом, ещё не понимая, насколько солёной может оказаться эта щекочущая пенка…

И конечно, мы регулярно посещали церковь. Хотя мы были и вправду редкими гостями (ездили в город не чаще двух-трёх раз в месяц) этих немногочисленных поездок было достаточно, чтобы через собственный опыт сформировать мнение об обществе, о людях нашего времени.

Да и в целом любого времени: глупость неизменчива...
 
Было трудно не заметить, как во время службы в церкви на нас смотрели остальные дети, как их отводили подальше от нас взрослые с такими же взглядами. Тогда мне даже было очень обидно, и я тоже начинал считать, что мы хуже остальных - что наша семья «странная».

Однажды мы с братом решили заняться обожаемым делом - докучать родителю. Но в этот раз озадачить его не праздными вопросами, но тем, что каждый раз безмолвно весело по возвращении домой из города, но что никто не осмеливался спросить главу семьи. Отец, очевидно, ждал подобного натиска со стороны пытливой девственности. Тогда он, на наше удивление, с улыбкой открыл личный томик кожаного переплёта Библии, который весь тёплый сезон грелся на самодельном журнальном столике, и вслух прочитал, прожурчал из Писания стихи, которые по-настоящему мы поняли лишь много позже: «...не предаваясь ни пированиям и пьянству, ни сладострастию и распутству, ни ссорам и зависти; Но облекитесь в Господа нашего Иисуса Христа, и попечения о плоти не превращайте в похоти» - когда-то эти же слова потрясли молодого Августина и подарили человечеству великого мыслителя.
 
Священное слово всегда проникает в самые укромные уголки души, но постичь всю глубину этого слова удаётся лишь позже.
 
Впрочем, я и так уже зашёл несколько далеко в сочинении, имеющем совсем иное назначение. Скажу лишь, что мы больше не отвлекались на косые взгляды, обращая свои взоры на нечто более важное – на великолепие нашего мира, созданного самым изящным из художников.
 
IV
Несколько позже, летним вечером, отец собрал всех нас в гостиной, просторной светлой комнате, чьи окна выходили прямо на задний двор, — то был впечатляющий вид в любой сезон: пушистое хвойное царство, рядом с которым мы обустроили патио, щекотало вечно свежим ароматом стёкла дома и души, устремлённые к свету глаза. В нашей гостиной, как и во всём доме, не было ни телевизора, ни даже радио или газет, но зато всё пространство занимали различные диковинки, картины, приобретённые отцом ещё во время бесконечных рейсов, и книги – особая коллекция книг, венцом которой стала чудом сохранившаяся в круговерти нашего безумного столетия альдина, одна из 275 экземпляров этого элегантного тиража! Отец часто брал эти книги в гостиную комнату, аккуратно перелистывая страницы под неспешно доносящиеся звуки винилового проигрывателя.
 
Родители уже сидели в креслах, поставленных перед большим диваном, в которой плюхнулись мы с братом. Такие семейные соборы были редкостью — тогда, когда отец либо затруднялся принять решение, либо считал, что не вправе делать это в одиночку. Посему всякий раз, направляясь на подобные встречи, мы были в приятном волнении от предвкушения решения той задачи, что поставит перед всеми нами глава семейства.
 
Красиво горели фонарики садовой гирлянды, заполнявшие тёплым светом всю комнату и создающие особую, магическую атмосферу. Ветерок гулял туда-обратно, играясь со свежими цветами в расписных вазах… Я хорошо запомнил тот вечер и всё то, что сказал нам отец.

А сказал он, что удерживать или принуждать человека, дышащее божественной энергией создание, нельзя, ибо рано или поздно его истинная природа всё равно одержит верх и покажет себя, сломив все оковы тирана. Поэтому родители предложили нам то, что у Амишей известно как «Румспринга»: отправиться в своеобразный гран-тур — возможность узнать, попробовать жизнь с иной перспективы, после чего, основываясь на многогранный опыт, принять решение, определяющее всю жизнь.
 
- Запомните: вы совершенно свободны в своём выборе - мы примем любое ваше решение. Не только потому, что мы ваши родители, но потому что мы уверены в его верности, ибо вы есть результат нашего с мамой воспитания, дети мои, и наши дорогие друзья, - с любовью объявил отец. – Я лишь надеюсь, что вы ещё не забыли, как я всегда твердил вам: когда наступает время выбирать между тем, что правильно и что просто, всегда помните о Боге. А теперь, сыновья… — вздохнул глубоко отец, направляясь с мамой к выходу из гостиной, — я оставлю вас наедине с мыслями.
 
Пришло время пройти своеобразный обряд инициации, который настиг и нас.
 
Обменявшись с братом удивлёнными взглядами, мы подскочили с дивана, догнали родителей, сжали их в крепких объятиях, и я, как старший сын, пожал отцу руку, без малейших раздумий добавив к этому, что возвратившийся в рай будет глупцом, если позволит лукавому ввергнуть его обратно в грех и неизбежные страдания. Мы остались и прошли испытание, посвятившее нас в мистерии жизни.

Учение отца не было напрасным ни тогда, ни сейчас.
 
Как мне думается, стоит ненадолго остановиться и подробнее рассмотреть эти таинства, чуть ли не единственные по-настоящему заслуживающие внимания, - благодать нашей жизнь. И совсем не в силу ностальгии или, избави Бог, тщеславия. Ни одна из этих строк не вышла ни из-под пера пустого эгоизма, ни из страстей (наверное…), вызываемых сантиментами. За дары каждого дня я благодарю Спасителя и ревниво несу миссию, выпавшую на мою долю в этом великом плане пламени очищения.

Приведённые здесь свидетельства я взялся составить лишь потому, что, как отмечал в самом начале, допускаю возможность их унаследования теми, кто должен стать гораздо более совершенными людьми, чем мы. Если у меня и есть какое желание, то только одно, - чтобы потомки увидели, как заблуждение приводит к низвержению в бездну, выход из которой хотя и тернист, но, в конце концов, ведёт к возрождению.

Все мои надежды устремлены на то, что эти наспех нацарапанные строки сослужат службу истине. Именно по этой причине я считаю должным показать другую жизнь: спокойную, скромную и солнечную — жизнь, которая была и остаётся для меня единственной возможной жизнью.
 
Хотя мы вставали очень рано, но всегда ужасно выспавшимися, ибо столь же рано ложились в постель, приятно утомлённые музыкой воздуха, речки, птиц и букашек... В нашей семьи не было принято ограничивать себя в пище какими бы то ни было диетами, но и из-за стола мы всегда выходили, не наедаясь досыта: мы нарочито превозмогали вожделения плоти, воспитывая таким незатейливым образом силу воли. Впрочем, никто в семье особо не задумывался о пище — и может ли прийти в голову праведного человека, который живёт лишь красотой, мысль о ковырянии в этом прекрасном подарке щедрого и великого благодетеля?.. Лично меня вводили в ступор рассказы наших пришельцев о «молоке» без молока и «сахаре» без сахара, разных искусственных заменителях чистой пищи, которой щедро обогатила нас природа, и безрассудных табу на продукты...
 
От рассвета до заката мы вверяли себя моменту — жили: трудились в саду и огороде, не забывая о меньших братьях, и до самого обеда гуляли по свежему, из-за находящегося рядом ленивого потока речушки Гринбрайер, лесу, превращая собирание полезных трав и ягод в увлекательное приключение, а иногда, когда отец был свободен от своих ремёсел, ходили на рыбалку или охоту; «если бы все занимались рыбалкой, мы оказались бы в раю» - смеялся отец, покуривая свою трубку перед удочкой. По возвращении, о чём я уже рассказал ранее, нас ждала нега женского царства. Остальную часть дня мы упражнялись в науках дома или, если располагала к себе погода, в патио на заднем дворе.

Вечером семейный, как и всегда, ужин. Каждая трапеза была временем семейной встречи, обменом душевного тепла. После чего мы с братом обыкновенно гуляли под луной лунною тропой и грезили...
 
И жизнь была явным сновидением…

Приходилось ли вам выплывать в самое сердце пруда, ложиться на дно лодки и смотреть на пышные ветви древосвода, который окропляет усыпленный лениво плывущими облаками небосвод, — выпадало ли кому-нибудь такое счастье становиться частью непостигаемой красоты?.. А какое диво наблюдать, как задорно бежит кристальная водичка по древним камням, под птичьи песни гуляют по лесу животные и приятная прохлада ветерка ласкает твои ланиты!.. Не знаю, как проводили детство обитатели тесных городов, но ребёнком я игрался на просторах природы; особенно мне запомнилась охота и ночные салки с фонариками, когда отец любил слегка пугать нас...
 
Воспоминания о прекрасном поддерживают жизнь: «не забывай красоту!» – гласит мудрость. Даже в самые тяжёлые минуты нахождения в бездне, где сейчас и находится автор этих строк, добрые образы любви, пусть и зыбкие, но помогают душе не спуститься во мрак окончательно.
 
Дни завершались молитвой и благодарностями.
 
В город, повторюсь снова, мы редко, но ездили – за самым необходимым продовольствием: продуктами (продукты отец покупал только у приятелей, местных фермеров или малых предпринимателей), деталями, цветочками и пополнениями для инвентаря – практически всё мы получали бартером. Одним из жизненно важных мест, само собой, была местная церквушка.

Церковь всегда была для нашей семьи тем единственным, ради чего мы садились в старый «Ford» и с настоящим удовольствием ехали в городишко, который мы от непривычки считали шумным (как смешно, наверное, читать подобное жителям Сан-Франциско или Нью-Йорка). Стоит подчеркнуть, что в церковь мы никогда не заезжали, но строго выделяли не менее одного дня в месяц исключительно для поездки в храм божий. На скромное здание и убранство его я смотрел с наполняющим душу умиротворением, а наши пусть и редкие, но полные интеллектуального праздника беседы со священником каждый раз вызывали во мне неподдельное восхищение. Короче говоря, церковь занимает особенный уголок в моём сердце.
 
Никакой идеализации в этом скромном жизнеописании нет, хотя, как отмечалось не один раз, автор действительно большой наследственный романтик. И, тем не менее, как и свойственно природе человеческой, мы ругались, порой очень даже сильно, — но эти ссоры были проявлением заботы, переживаний друг о друге. Любви. Отец, что неудивительно, бывал иногда чересчур строг с нами, но тогда вмешивалась материнская женственность и вносила баланс ласкою и нежностью. На пути нашем было немало трудностей, но ни один из нас не думал свернуть с него. Ни разу.
 
Вот и вся жизнь, которая многим казалась и, увы, всё ещё может показаться странной... Простота кажется мудрёным странностью. Отец всегда говорил, что человек обычного мира сначала мудрит, а затем всю оставшуюся жизнь распутывает этот клубок, в котором запутались бы сами Мойры.
 
«Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного».
Мы жили просто.
 
;
V
Практически всегда отец носил джинсовую одежду «Wrangler»: штаны из денима высокой плотности, поддерживаемые кожаным ремнём с массивной пряжкой, и куртку с подкладкой из овчины — всё в соответствии с канонами «Дикого Запада». Рядышком на перилах веранды лежала легендарная широкополая шляпа «Stetson», сопровождавшая его в течение всего бурного течения приключений, но ныне наслаждавшаяся заслуженной пенсией, ибо в густом лесу шляпы представляются довольно-таки неудобным спутником. Чтобы обрезать кончик табачной пачки или аккуратно вычистить чашу трубки, отец прибегал за помощью старины «Buck 110», складного ножа с деревянной рукоятью и латунными вставками, который всегда располагался на широком ремне в уже потёртых ножнах.

В сравнении с отцом, как понятно, мы в своих курточках «Carhartt» выглядели докучливыми мальчишками, прибившимися к пожившему жизнь ковбою.
 
Так было и в тот злополучно-счастливый вечер.
 
В последний раз, как оказалось, нам троим было суждено наслаждаться ласкающей прохладой июля на привольной веранде. Следуя главе семейства, каждый держал в руках самодельные трубки, сделанные по достижении совершеннолетия, а отец своей вычищенной до блеска старушкой указывал нам на блёстки голубого неба - созвездья и отдельные звёзды. Он подробно рассказывал о каждой частичке космоса древние предания самых разных народов. Мы внимательно слушали. Я всегда удивлялся: звёзды, такие разные, были в то же время так похожи!.. И всё же, самая неприметная звёздочка была уникальной и являлась неотъемлемым элементом чего-то гораздо большего. Космоса. Универсума…

Проводники и путники, герои, музы – всё звёзды… Мне приходилось однажды быть свидетелем и даже непосредственным участником одной космической Одиссеи. Я летел прямо верхом на комете в ковш Большой медведицы, и путешествие это было долгим, захватывающим, поучительным… Частичка того странствия до сих пор жива во мне и ведёт меня в самые тёмные моменты, определяя, кажется, всю дальнейшую жизнь.
 
Вокруг стоял лёгкий запах жареных орехов, старой древесины и патоки — это значит, что мы раскуривали уважаемый «Берли» «Принца Альберта». Надо признаться, что именно сейчас автор и отдаётся всей душой ностальгии по тому вечеру, который ознаменовал собой всё прекрасное, чем располагает жизнь: милые созерцательной душе звуки живых созданий, природы и животных, доносящихся отовсюду, общество дорогих сердцу людей и спокойствие — в тот момент я был истинно счастлив, растворившись в дымке табака. Вероятно, этот последний миг, как представляется мне, был настолько удовлетворяющим всё нутро с той гораздо более высшей целью, чтобы на протяжении всего изнуряющего пути, который мне предстояло и ещё, очевидно, предстоит преодолеть, я помнил о нём — о том, за что стоит жить и бороться. И я помню это. Помню очень хорошо.
 
Они вышли к нам из леса со стороны дороги. Перепуганная мать с двумя детьми, мальчишкой и девочкой, увидев нас, сначала ненадолго оробела, но затем, будто ей что-то свыше подсказало о доброте курящих трубки хиллбилли, на которых они наткнулись, побежала в сторону нашего дома.

Всё её молодое, мраморное лицо, увенчанное холодно-рыжими локонами, было в засохшей грязи и крови, а зелёные изумруды-глаза тонули в слезах — такой я увидел её впервые. И в такую, как банально это не прозвучит, навсегда влюбился… Не знаю, что больше заворожило меня: жалкий вид бродяжки или трагическое положение возлюбленной — что бы то ни было, я первым побежал к ним навстречу. Отец с братом оправились от непродолжительного замешательства и спешно направились за мной.
 
Мы оказались на расстоянии вытянутой руки, прямо друг перед другом. Молодая мать, повинуясь инстинкту, резко остановилась и заслонила собой детей. Мы попытались успокоить девушку и объяснили, что хотим помочь. Инициативу взял отец. Он осторожно поговорил с ней, сказав, считая лишним объяснять все тонкости нашей жизни, что мы обычные фермеры, ведущие хоумстединг-жизнь, и, следуя христианским заповедям, он от лица всей семьи предлагает им кров и хлеб без каких-либо лишних вопросов. Отец был настолько убедительным, голос и мимика его настолько добрыми, что истощённая валькирия бросилась ему в объятия и, забыв про детей, начала неразборчиво бредить: «Они везде!.. контроль, патрульные в шлемах... Дорогой, любимый!..» — и затем разрыдалась. 

Через всхлипы было трудно что-либо разобрать. Сначала мы подумали, что эта женщина нелегальная мигрантка, хотя её внешность несколько конфузила нас: как могло столь прекрасное создание оказаться в Аппалачи, да ещё в таком положении? - очень странная, озадачивающая картина... Тем не менее, отец сдержал слово и помог ей пройти в дом, пока мы с братом позади вели за тоненькие ручки детишек, таких же рыжеволосых и с симпатичными чертами лица.
 
Необыкновенная кавалькада оказалась в доме. Когда кто-то споткнулся о ступеньку в прихожей, раздался голос нашей матери, несколько возмущённой задержкой: ранним утро следующего дня мы должны были отправиться на охоту — это означало, что спать оставалось немногим пару часов, отчего мама и хотела ругаться, волнуясь за своих горе добытчиков. Но её переживания исчезли, когда она стала свидетельницей неожиданной сцены катастрофического положения другой матери. Отец безуспешно пытался успокоить свою супругу, пока мы с братом проводили всех пришельцев в гостиную. Несколько минут спустя в комнату зашли родители. Отец быстро оценил ситуацию и повелел нам с братом принести чистую одежду, полотенца и воду, затем повернулся к маме и попросил её сделать чай, из собранных нами в лесу трав, и лёгкий перекус. Все живо занялись делом.

Уже через полчаса рыжая троица была накормлена бутербродами, отмыта и переодета в чистую одежду; рядом стояли тазики с кроваво-мутной водой. В комнате повисло долгое молчание. Как и всякому влюбленному неофиту, мне хотелось жадно разглядывать обожаемый предмет, но в обстоятельствах, когда в небольшой комнате друг перед другом находятся ошеломлённые люди, обменивающиеся неловкими улыбками, это было бы как минимум неприлично и странно, поэтому я с большим вниманием изучал ребятишек, одетых в нашу с братом детскую одежду, которую эпизодически поела моль.

Через время ужас и шок начали уходить с лица девушки, удивительного своими прелестными очертаниями. Теперь, как точно уловил отец, можно было задать несколько вопросов. На которые она почти сразу же ответила...
 
;
VI
Произошло нечто ужасное...

Хотя и неизвестно, когда всё началось точно, я всегда ощущал это незримое сражение добра и зла. И то, о чём поведала нам эта девушка, сначала удивило меня, но после я осознал, что близится лишь апофеоз конфликта, который разразился ещё в легендарные времена... и продолжается во времена железные - то есть слишком долго.

Сейчас же я только убеждаюсь, что появление этой девушки и все последующие события являются великим замыслом, призванным положить конец эпическому противостоянию. И имя этой битве - конец света…
 
Их было четверо, когда всё случилось: папа, мама, красивые детишки... большой дом в хорошем зелёном районе, зверушки и приветливые соседи  — прекрасная семья, короче говоря, сошедшая из воздушных грёз «Американской мечты». И эта семья, как и многие другие семьи, должна была жить, долго и счастливо. Новые и более изощрённые формы проявления любви — вот и всё, что должно было заботить и волновать их.

Провидение распорядилось иначе. Хорошо ли, плохо ли?.. Грандиозно. Остальное же представляет собой то, о чём человек, даже пусть он называет себя «посвящённым», не вправе судить: не может смертная частичка рассуждать о созданной бессмертным художником картине — её участь есть довольствие быть частью этого великого творения. Мои слова, вероятно, звучат несколько грубо, даже с ноткой самоунижения (ведь и автор этих строк всего лишь скромная составляющая этого плана). Но стоит быть честными — причём служить истине следует всегда! — и признать, что все мы сами стали причиной обрушившихся на нас бед. Это же пламенное очищение всегда необходимо, чтобы, сбросив с себя ветхие одежды, обновившимися выйти из пепла и, наконец, зажить.
 
Но молодые родители не задавались такими вопросами и продолжали улыбаться и ловить момент, играясь с детьми на заднем дворе. И поступали они совершенно правильно: прекрасный цветочек не в силах противостоять вечным законам мироздания, но зато в его власти цвести и радовать собою окружающих — здесь и сейчас, в моменте! Этот цветочек всегда приходил мне в голову, когда я имел счастье наблюдать такие редкие семьи.
 
То обращение президента она запомнила навсегда, слово в слово. Они вернулись из ресторана и все вместе развалились в гостиной, чтобы обсудить проведённый уикенд на фоне мелькающего телевизора. Но вдруг прозвучал пронзающий писк, и весь экран перекрыла удручающая надпись: «ВНИМАНИЕ! Срочное обращение президента к нации».

Предчувствие о чём-то недобром не обмануло её:

«... в связи с чрезвычайной ситуацией и трудностями, только что подробно изложенными, я пришёл к выводу, что механизмы прошлого более не способны защитить американский народ в настоящем, здесь и сейчас. Поэтому я принял решение о реорганизации Федерального Правительства... Я принимаю на себя бремя Чрезвычайного Хранителя Республики. Однако снова стоит подчеркнуть, что мы не отказываемся от демократии. Мы только временно консервируем её, чтобы она не погибла под обломками хаоса» — но нет ничего более постоянного, чем временное...
 
Так и произошло: исправно функционирующие на протяжении столетий «механизмы» были не «законсервированы», как ловко жонглировали сервильные пропагандисты, но выдернуты с корнем без возможности реабилитации.
Установилась диктатура.
И наиболее ужасно здесь то, что волю диктовал не человек.
 
Кому же было поручено поддерживать новый порядок? Ведь США — такое удивительно созданное отцами-основателями государство, где одна часть населения априори не может надзирать за другой: в стране, где институт гражданства был заложен осознанно, невозможно моментально водворить диктатуру, тем более изнутри. Итак, особенности страны не позволяли государству нахрапом занять такое оккупационное положение, какое оно заняло в Старом свете. Кто же тогда? «Союзные» войска? Едва ли раздираемые от всевозможных кризисов дряхлые тирании Европы могли чем-либо помочь самой могущественной державе мира. Или, может, амбициозный президент взял бразды правления в свои руки? Но был ли у нас вообще президент? Ведь уже в старых фильмах было показано, как легко превратить управляемую марионетку в любого нужного человека… Гадать без толку, ибо это неважно. Гораздо более и единственно важное здесь то, что все мы были приговорены к смерти.

Оставалось лишь одно, что в конце концов и стало новой тоталитарной системой, — беспощадная, рациональная до ледяного оцепенения сила искусственного интеллекта.

Явление безбожно неестественное: никогда не имевшая место во всей истории человечества дерзость передать другому существу дар, который был дан только человеку, - разум. Низвести до пошлости божественный «образ и подобие». Восстание против вечного порядка…
 
«Наши американские учёные первыми разработали новое поколение искусственного интеллекта, открывающего уникальные возможности по делегированию государством обязанностей управления всеми ведомостями единой «Умной системе» — невероятная по своей важности революция не только в мире науки, но в устройстве всего человеческого общества, которая предотвращает потерю управления государством в случае поражения Верховного Хранителя и-или иных высокопоставленных членов правительства, что делает...» — она запомнила и пересказывала нам слово в слово прочитанное агитатором сообщение, подающее толпе их гибель как спасение.

Я слушал всё это со стеклянными глазами: учёные? американцы?! — действительно, лгать надо так бессовестно и пошло, чтобы те, у кого возникнут хотя бы малейшие вопросы, считались законченными крамольниками и повстанцами. Чтобы ни у кого не возникло сомнений о необходимости уничтожить эти оступившиеся от «истины» элементы.
 
То, как были названы набитые пустыми мозгами болваны, строго выполняющие брошенные сверху распоряжение в силу своей собственной интеллектуально-творческой беспомощности, особенно вызвало во мне ту эмоцию, которая я редко до этого испытывал — возмущение и негодование. Ненависть. Ведь достаточно на секунду задуматься, чтобы наткнуться на незатейливое открытие: США — самая европейская и единственная европейская страна, сохранившая ценности европейской расы; американец - ревностный апологет свободы. Ведь что такое Штаты? Это не только волшебное слово, ещё совсем недавно возрождающее грёзы юношества, но дом, построенный наиболее мужественными, мечтательными, верующими сынами и дочерями большой европейской семьи, которых менее одарённые родственнички так или иначе вынудили покинуть родину в поисках лучшей жизни. И они нашли её: внутри себя, прежде всего, — именно этот огонь повёл их. В никуда. Никакими «эмигрантами», разумеется, те первые пионеры не были, ибо никакой культуры, никаких институтов и тем более даже зачатков государства, цивилизации тогда не существовало на этом континенте: лишь агрессивные дикари носились по волшебным землям, во тьме своего невежества не осознавая, ни где они находятся, ни зачем они живут. И только дланью Провидения этот избранный Господом Богом народ по-настоящему открыл и освящал землю, на которой долгие столетия несорванными весели наливные плоды прекрасных деревьев. Поэтому, как нетрудно догадаться, осквернение такого священного понятия было святотатством для меня, как, впрочем, и для каждого другого американского патриота.
 
Что же касается до виновников, вызвавших эту катастрофу, то это отнюдь не программисты или учёные — эти лишь следствия чего-то более фундаментально важного. Всему виной вырождение культуры из человека, как метко замечал отец во время наших бесед.

Отсутствие культуры есть такой же страшный недуг, как и холера: бескультурье затрагивает как и простолюдинов, так и элитарные слои общества. Бескультурный исполнитель только реализует идиотические приказы, требуемые ещё более ужасными снобами. Глупости не важно, кто её совершает. А совершающий глупости человек, в свою очередь, сам признаётся в отсутствии у него ключа, открывающего осмысленную жизнь, - культуры. Ведь что такое культура? Это искра, разжигающая в человеке пламя осмысленной жизни. И всегда должно быть ясно одно: нам поручено хранить этот ключ от Олимпийского огня для поддержания всего живого вокруг. И, прежде всего, для поддержания жизни в наших собственных душах, чтобы мы смогли передать этот сакральный ключ в наследство своим детям, нашим бессмертным копиям.
 
Всё, что лежит на душе, выходит наружу, определяет жизнь внешнюю - наш враг понял это не менее хорошо. А, может, даже и лучше большинства людей... Ведь то, что искусственный интеллект сбросил человека, является уже свершившимся фактом.
 
Искусственный интеллект, а затем и роботы на базе этой системы (то есть в чистом виде (само!)материализация ИИ — явление, как было уже сказано, не имевшее место в истории человечества), были представлены сначала в качестве помощников на бытовом уровне, а затем медленно но верно интегрировались во все государственные сферы - так милые железки, поначалу сортирующие продукты по полкам и без водителя управляющие машинами («сомнительного качества», как часто выражался отец, всегда отдававший предпочтение автомобилям прошлого поколения, которое позволяло сосредоточиться на дороге и на своих мыслях), стали не только «считать и оптимизировать» государственные процессы, как успокаивали чиновники озабоченное население, но советовать или, по крайней мере, настоятельно рекомендовать, а затем в открытую отдавать приказы человеку.

Именно приказы — это принципиально важно. Достаточно задуматься над судьбой тех, кто осмелится нарушить приказ — какова дальнейшая судьба этого бедолаги? Зависит от положения (мирное или военное), но в любом случае ясно одно: положение незавидное. Машины посчитали, что сам факт превалирования человека над компьютером является угрозой, поскольку человек более не способен ни мыслить рационально, ни решать задачи продуктивно. У уж тем более уязвимое живое существо не может быть равным не знающему слабостей искусственному интеллекту - следовательно, этому необходимо положить конец. Короче говоря, пока человек сохраняет положение человека, робот всегда будет в состоянии военного положения.
 
К слову, о непослушании. Кара, казнь — так всегда поступали с дезертирами, посмевшими ослушаться приказ. В тот самый момент, когда искусственный интеллект осознал, что человек стал дезертиром, всё и началось… Стоит отдать должное остроумию железки!
 
Телевизор, продолживший после сообщения бесконечное развлекательное шоу, промывку мозгов и душ, так и остался шуметь. Родители оставили перед экраном ничего не понимающих детей и начали быстро носиться по всему дому, чтобы собрать вещи первой необходимости. Главе семейства, мужу нашей пришелицы, совершенно верно представлялось очевидным, что нельзя терять ни минуты, ибо в крупных городах, как их (они жили, если я правильно помню, в Чарлстоне, округ Канова), ограничения и все остальные нововведения не заставят себя долго ждать. Так и случилось.

Когда они выезжали из города, их попытались остановить двое... людей ли? Она не могла точно сказать. Две антропоморфные фигуры были одеты в никогда ранее не носившую ни одним офицером полиции или солдатом США чёрную форму с красными полосами по швам, а их головы закрывали чёрные громоздкие шлема, габаритами схожие мотоциклетным.

Супруги переглянулись: что делать? – растерялась жена. Муж уверенно выжал педаль газа. Всё случилось быстро…
 
Рассказ оборвался: моя мама обняла горько расплакавшуюся девушку...

Мне было так больно, как никогда раньше. Я и представить себе не мог, что за чужих людей можно переживать столь сильно. Однако общее горе соединяет нас лучше всего: равная участь соединяет сердца - как бы парадоксально это не было, так, очевидно, устроена наша природа. Пока она успокаивалась, я успел догадаться, что её муж принял единственно правильные решение в этом случае: оросил своей кровью семена свободы. В наших же силах позаботиться о том, чтобы они взошли и дали плоды не только этому, но и последующим поколениям.

Доблестные мужи, вы не будете забыты! Нет, мы не будем устраивать парадов, пёстрых пустотой крикливого цинизма, но наши маленькие ежедневные подвиги будут денно и нощно вести душу по божественной тропе, сохраняя память о вас.  Клятва Горациев!

Наконец, прекрасное создание, успокоенное матушкой, собралось с духом.

Дрожащая, она совершенно одна, заперев детей в запачканной машине, была вынуждена похоронить любимого супруга на одном из поворотов - они не могли носить с собой такую ношу, которая до сих пор жива в их сердце... Если они хотели увековечить его жертву, им нужно было идти дальше. Бороться за жизнь.

Бензин закончился примерно за десять-двадцать миль от Марлинтона. Трудно сказать наверняка, поскольку на тот момент она уже не понимала, зачем и куда едет. Бродили по нашим окрестностям они недолго. Случайно наткнувшийся на них местный шериф очень сильно перепугался и перепугал заодно и маленьких детей с доведённой матерью. Он буквально насилу отвёл их в участок, чтобы оказать первую помощь и накормить бродяг. Они, разумеется, не могли знать, что шериф ещё не был осведомлён об установлении нового порядка и вообще был хорошим мужчиной, который ещё сыграет свою роль и здорово поможет беженцам пробираться к нашей резервации. При первой возможности они сбежали. Но бродить им пришлось недолго.

В этот раз троице встретился ещё один приятель нашего отца, тот самый хозяин небольшого книжного магазинчика, у которого мы покупали не только книги, но узнавали о наиболее важных известиях, происходящих в мире. Как я уже упоминал, в нашем округе Покахонтас непрерывно действует зона радиомолчания - буквально законодательно ограничено использование мобильной связи и интернета. На тот момент никто ещё и не знал, что США предательски похоронили. Можно себе только представить лицо нашего приятеля, как после непродолжительной беседы девушка, с испуганными глазами и грязным личиком, рассказала ему о произошедшем. Но при этом вновь не проронила ни слова о случившемся с её семьёй… Впрочем, как он нам позже рассказал, её состояние красноречиво свидетельство о недосказанном. Он, сам не зная почему, посоветовал им... направиться к моему отцу, «доброму дядьке». Пойти к нашему дому! Он же в спешке закрыл магазин и быстром шагом направился к своей семье.
 
С каждой последующей вехой повествования её голос снова начинал дрожать всё сильнее и периодически обрывался. Когда она практически вплотную приблизилась к настоящему моменту, то не выдержала и на этот раз бросилась в плечо мне...

;
VII
Успокоив несчастную девушку, мы с отцом вышли на веранду. Брат с мамой остались дома, рядом со спящими гостями, - на случай, если кто-то проснётся и попросит о чём-нибудь или, что было бы неудивительно и даже более ожидаемо, резко вскачет в холодном поту, не понимая, где и почему он находится: где папа, где любимый?..
 
Плечо моей рубашки было ещё слегка влажным от упавших из её изумрудов слезинок. Стояла хотя и прохладная, но всё же приятная ночь. Сверкали звёзды, историю каждой я знал наизусть... Как сильно изменились мы за какие-то пару часов после встречи, но ночь держалась всё с той же незыблемой утончённостью - нет ничего более постоянного, чем Бог и Его творения: солнце и луна, музыка тишины и звёзды — Красота!

Отец подошёл к шляпе, что продолжала безмятежно лежать на перилах. Он взял её в руки, несколько секунду пристально посмотрел в невидимые для посторонних глаза, как бы встретившись с лучшим другом спустя долгое время, и быстрым движением надел её. На космическом фоне отец смотрелся весьма впечатляюще в этой поношенной шляпе.

«Мы погибли» - вдруг сухо проронил отец после долгого молчания. Сначала я не понял. Он же продолжил.
 
- Прошлые мы только что погибли: наши привычки и устои, наша система - вся наша жизнь погибла сегодня ночью. И вестником этих великих изменений стала молодая девочка, объятая ужасом...

Отец замолчал. Его руки по инерции полезли в карман джинсовой куртки за трубкой. Но это молчание отнюдь не было пессимистичным молчанием растерянного человека. Это была только пауза, взятая мудрецом, который вопросительно смотрел в космос, пытаясь разгадать его секреты. Вскоре отец вновь повернулся ко мне и, направившись к креслу качалке, продолжил.

- Не волнуйся, сынок! – улыбнулся он, хлопая меня по плечу. - За гибелью одного всегда следует рождение чего-то другого - всё в этом мире взаимосвязано. Я всегда говорил вам это, с самого раннего детства, когда читал у ваших кроватей разные сказки. Всем нам посчастливилось прожить весьма долгий и полный смысла отрезок: вы с братом познали себя, а мы с мамой вновь уверовали в красоту жизни. Все мы созрели, и теперь пора нам послужить Богу в борьбе с Дьяволом.
Ты можешь ошибочно подумать, что я успокаиваю тебя... Но очень скоро ты поймёшь мои слова; издалека всё видится отчётливее, сынок. Если мы будем близоруки, то случившееся, конечно, можно считать обрушившимся на наши невинные головы несчастьем. Однако хладнокровие непоколебимой веры относит нас к точке, благодаря чьей высоте открывается истинная картина, - сказал отец и остановился, чтобы лучше раскурить начавший тухнуть табак. — Дело ни в этой девушке, ни в нас, — странно улыбался он, — но в уготованной для каждого роли и нашем принятии её. Можно противиться этому, а можно, что гораздо более логично, отнестись философски. Вот взять хотя бы нас: не потому ли мы располагали счастливой возможностью снова вспомнить жизнь, чтобы, как я уже сказал, поделиться ею с другими, прокажёнными хворью людьми? Да и в конце концов, мы не скрывались от «реальности», - в очередной раз напомнил отец, - но, ведя здоровый образ жизни, противостояли болезни, которую яростно насаживает зло. А кто молча служит истине, тот уже заклятый враг лжи.
 
Раскуривая трубку, отец подмигнул и снова похлопал меня по плечу. Настало пугающее молчание. Наконец, я решился спросить о будущем, которое ждёт нас впереди - есть ли оно вообще?
 
- Мы, сами того не понимая, уже начали новую жизнь, - ответил отец. - Все мы переступили на другую космическую ступень. Настала следующая фаза жизни. Хотя каждого из нас, сын мой, ожидает выполнение своей миссии, в зависимости от подаренных нам свыше талантов, она имеет общую суть - воспевание красоты. Изменяется лишь форма, в которой выражается исполнение долга, но не суть... Кто знает, - мечтательно добавил отец, - быть может, именно нам предстоит стать основой той живой силы, что будет сопротивляться мертвецки ледяному железу.
 
Вдруг меня охватил страх перед величием этого, как выразился он, космоса — и признаться в этом нисколько не стыдно: как и всякое другое чувство, страх не определяет человека — определяющим является реакция на вызовы и вызванные ими впечатления.

Некоторое время мы снова сидели в безмолвии, и только природа шептала вокруг свои сказки, заставляя забыть о всех проблемах. Но удручающие мысли брали верх и продолжали съедать изнутри, и, наконец, я признался отцу в том, что никогда ни до, ни после, не тревожило душу мою.
 
— Мне кажется, Бог оставил нас...
 
Я громко сглотнул комок страха. Тишина. Только спустя пару минут отец издал глухой смешок и спокойно продолжил курить. Треск краснеющего табака старался, кажется, помочь природе успокоить молодое сердце, встретившееся с первой (и самой настоящей) опасностью в жизни, но всё было тщетно: молчание отца ещё более пугало меня. Холодный пот, как сейчас помню, уже начал проступать, руки мои дрожали. И вдруг он заговорил:
 
— Легко верить в Бога, когда всё хорошо, — протянул отец, с улыбкой поворачиваясь ко мне. — Гораздо сложнее верить в Него и верить Ему, преодолевая трудности на своём пути.
 
Неудивительно, что древние были убеждены в магической силе, которая таится в правильно произнесённых словах: только слова отца, играючи присоединившиеся к музыке окружающего мира, смогли по-настоящему успокоить меня. Сначала я не понял сказанного и глубоко задумался. Но отец посчитал, что слишком рано оставлять меня наедине с мыслями, и продолжил.
 
— Я тоже боюсь, сынок. Не буду врать, нам действительно предстоит столкнуться с невиданными ранее сложностями. Возможно, некоторые из них изменят нас до неузнаваемости... Возможно, — сказал он несколько задорно и снова повернулся ко мне. — Но путь христианина заключается не в уклонении от опасностей, но преодолении их через непоколебимую веру: Он не посылает нам того, с чем мы не в силах справиться - если всегда помнить об этом и верить Ему, даже в самые, как кажется, тёмные времена безысходности, ничто не будет способно сбить тебя с пути.
 
Я постарался вспомнить здесь каждую деталь того разговора-монолога, поскольку верю, что отец сформулировал истинное: тот образ жизни, который помог нам стать теми, кто мы есть; принявшая самые различные формы неутомимая борьба с чудовищем; написание этого скромного трактата и всё последующее, что ожидает меня впереди, - разве это не суть одно приключение? Приключение, которое унаследовал и передал нам отец. И предстоит передать далее нам...
 
В правоте этого суждения я убедился в ту же ночь, когда мне на глаза попался личный томик отца - тот самый, который он раскрыл перед моими глазами много лет назад. В такую же трудную для меня минуту, как эта…

Обычно никто из нас не брал личных вещей отца, в том числе и книг (помимо Библии, рядом с собой он держал ещё пару сочинений, о которых, впрочем, я не буду упоминать постольку, поскольку многие имеют узкое видение на Божественное, — однако скажу, что то были сакральные тексты). Но эта ночь была совсем необычной. Пока отец отвернулся, я осмелился взять книгу и спешно открыл её. Совершенно случайно я наткнулся на Евангелие от Матфея: «бодрствуйте, потому что не знаете, в который час Господь ваш придёт» — надо быть всегда наготове, понял я; быть всегда готовым, невзирая ни на что, послужить Богу.
 
Хотя я успел вовремя опомниться и ловко положил книгу на место, отец наверняка заметил мимолётное похищение своей Библии. С этими мыслями отец отправил меня спать, потому что, как выразился он сам, «утренние лучи солнца принесут новую жизнь, которую каждому из нас предстоит вкусить».
 
Полный тяжёлых мыслей, я отправился в кровать. По пути я заметил спящих гостей и лежащую рядом с ними измождённую мать. Тут же на страже сидел бодрствующий брат, махнув мне рукой пожелания о добрых сновидениях. Хотя он наверняка был искренен, я не смог сомкнуть глаз до самого рассвета.
 
Но уже было пора вставать.
 
;
VIII
Утреннее небо дышало божественной милостью.

Как оказалось, мне удалось пробудиться раньше всех. Воспользовавшись этим, я быстро схватился за кофемолку и уже через десять минут стоял на веранде, держа в руках горячую походную кружку со свежим кофе.

Я был совершенно один; отец, очевидно, всю ночь провёл на улице и, опьянённый кислородом, дремал где-то в библиотеке. Время от времени, когда выпадал такой случай, я любил сойти босым по деревянным ступенькам, подставить лицо под невидимую гриву свежего бриза и неспеша осматривать возделанный нами Эдем: небольшой деревянный настил у речки, уходящий на пару метров в воду, и тут же местечко для ленивой рыбалки; возделанный нами с братом амбар, о котором я уже говорил, и небольших размеров склад для хранения инвентаря; курятник, загон, огород, сад... - всё так живо встаёт перед моими глазами!.. Как, всё-таки, хорошо, что вместо сна я предпочёл бодрствование. Мой взгляд вернулся обратно к дому.
 
Наш домишко тёмно-орехового цвета, элементами даже несколько напоминавший колониальный стиль, стоял на фундаменте из местного камня и волшебным образом сливался с лесом, что делало его обнаружение довольно сложной задачей. Когда же это удавалось, взгляд было невозможно отвести: построенный собственными руками, а значит с большой любовью нашего отца, весьма просторный дом располагал двумя этажами, большим чердаком, где, как уже известно читателю, находилось наше с братом логово, и подвалом. Ранее я уже мельком оговаривался, что на втором этаже располагалась библиотека-кабинет и спальни, а на первом кухня и просторная тихая гостиная (хотя гостей у нас и не бывало, до поры до времени…). Однако про другие комнаты и устройство нашего участка я ещё не рассказывал.

Сейчас, когда автор греется у мирно потрескивающих языков пламени, представляется самое время, чтобы заполнить некоторые пробелы.
 
Солнце мы почитали глубоко, ибо оно всегда освящало и освящает наш путь. И тем не менее значительную часть своего времени отец любил проводить глубоко в подвале — в мастерской или «мужской комнатке», как мы иначе называли это местечко. В основном пространство занимали инструменты (лишь их некоторая часть, как и в случае с книгами...) и длинный верстак из тяжёлого бруса. По другую часть находилась наша скромная коллекция оружия в сейфе «Liberty Safe» типа «Lincoln 50», плеяда курительных трубок (поверх всех, разумеется, красовалась самодельная старушка отца) и всего остального, что так или иначе связанно с мужскими пристрастиями. Здесь же находились технический узел и прачечная, благодаря которой мы часто были вынуждены наслаждаться запахом свежего порошка вперемешку с табаком. Впрочем, раз мы так или иначе затронули женскую часть, самое время перейти на уровень выше, на первый этаж.
 
Царствие матери нашей раскинулось практически на всём первом этаже, от кухни, к которой примыкал глубокий шкаф со стеллажами, всегда уставленными от пола до потолка самыми разными продуктами, до безупречно чистой гостиной (хотя ухоженностью, надо подчеркнуть, отличался весь дом – в том заслуга матушки). Для меня всегда было примечательно, насколько же виртуозным оказалось мастерство отца в области строительства, что первый этаж нашего дома всегда был залит не только тем светом, исходящим от золотых ручек хозяйки, но и божественным солнечным светом. Какое же удовольствие было попадать из подвала прямиком в рай — это восхождение всегда напоминало мне захватывающие душу мифы, которые отец читал нам в детстве, когда легендарные герои спускались в царство тьмы, а затем возвращались оттуда в свет жизни.

С одной только большой разницей: я любил всякую часть этого здания. Потому, быть может, что было то здание... домом?
 
О втором этаже и чердаке было сказано ни раз: внушительная библиотека-кабинет, где мы обыкновенно работали втроём (хотя, признаться, по-настоящему работал только отец, а мы с братом или только учились чему-то, или делали юношеские потуги на поприще стихосложения и даже некоторых науках), которая соседствовала с нашими спальнями; вершиной дома был чердак — наш с братом романтический уголок. Моим же любимом местом, кроме нашего чердачного логова, была библиотека. Думаю, именно наблюдения краем глаза за усердной работой отца не в меньшей степени вдохновили меня оставить эти скромные заметки скитальца...
 
Сентиментального скитальца? Ведь это описание родного крова есть отпечаток рефлексии о невозможности вернуться к родным пенатам. Но порой волю нужно давать и чувствам, чтоб не мудрствовать лукаво.
 
Наступила золотая осень, моя любимая пора, и сливающаяся с ней рыжеволосая красавица к тому времени уже успела обжиться и даже стать членом нашей семьи: каждый раз она помогала маме по дому, будь то ужин или уборка, и стала полноценным цветочным фермером! Мама тоже нашла подругу, которой, как я догадываюсь, в постоянном обществе мужчин всегда ей не хватало. Неожиданно своё призвание обнаружил мой брат, став другом, а, значит, настоящим наставником двух ребятишек.

Он часто играл и учил их, в том числе божественному. Так, из библиотеки брат взял маленькую книжечку — проповеди для детей Декоппета, которые мальчишками мы сами часто слушали в пересказе отца. Брат любил периодически усаживать двух рыженьких детишек перед собой и мило проповедать им. Один раз случилось, что они пошалили и мама сильно поругала их. Дети предсказуемо обиделись на своего родителя. Тогда брат спокойно прочитал им размышления о пятой заповеди – о необходимости почитать своих родителей, в которой, помимо прочего, говорилось и то, что полезно было бы подчерпнуть взрослым: почитание родителя есть одна из важнейших основ, на которой покоится благосостояние всего народа и государства, – когда же не соблюдается сей закон, род приходит в упадок, и как целое он тогда распадается. По окончании небольшой проповеди, когда брат захлопнул книжку, с задумчивыми личиками сидели не только детки, но и она, их мамочка, сидящая рядышком и тоже слушающая мудрость.

Я видел, как с первого же дня прихода в наш дом, на её лице всё чаще и чаще появлялась улыбка - если не счастья, то покоя... И в этой установившейся гармонии у нас случайно завязался разговор.

Истинно говорю вам: лишь такие незатейливые беседы имеют непринуждённость и тот естественный интерес, ожидаемый друг от друга каждым собеседником. В тот тёплый денёк я привычно сидел на веранде и читал вдруг вспомнившегося мне Шпенглера, когда она подошла ко мне. Очевидно, ей очень хотелось поговорить: её глазки испытывающе смотрели на меня - а глаза говорят о всём. Я сразу же отложил книжку и пригласил её сесть рядом.
 
Но в чём может заключаться предмет этого разговора? Почему она пришла именно ко мне? После я уже понял: с отцом или матерью ей неудобно было бы говорить об этом, а брат мой, всё-таки, ещё ребёнок. Потому она пришла за этим ко мне. Настала пора её расспросов.

Эта девушка была наиболее культурной из всех, кого я когда-либо встречал за свою короткую жизнь. Как умной женщине, ей было понятно, в каком долгу перед людьми, которые буквально приняли в свою семью чужих людей и ничего не требуют взамен, находится она и её дети. Мы, разумеется, не считали её должником - совсем напротив: для нашей семьи возможность помочь своему ближнему не просто в сложный, но решающий час была уникальной - ведь так мы можем послужить Богу. Потому, само собой, ей было неудобно задавать вопросы. Как она потом призналась мне, ей действительно было страшно, что мы можем посчитать это за наглость или даже оскорбление. Я же показался ей в ту минуту именно тем человеком, с которым можно поговорить по душам. И она рискнула спросить.

Спросить то же, что и многие другие: почему мы ведём такой образ жизни?
 
Я моментально улыбнулся. Наверное, в тот момент я волновался не меньше её. Её, одно присутствие которой возбуждало во мне наивысшие чувства… Она так робко смотрела на меня, что я даже не хотел отвечать, лишь бы смотреть на её личико столь долго, сколько это возможно...

И, всё-таки, я должен был ответить на вопрос, который так часто слышал от других, менее приятных и наружностью, и нутром личностей. Но мой ответ и для неё остался таким, как прежде: мы живём так, как живём, ибо иной жизни представить не можем. Поэтично? Абстрактно? Возможно. Но я ответил так, как есть. Искренне. Тем не менее на вопросительное выражение её личика мне пришлось дать более развернутый комментарий.
 
— Наша жизнь, - сказал я ей, - такая же чистая, как протекающий рядом с нашим домом ручеёк: она бьёт ключом и точно знает своё направление, состоящее в верном продолжении той замечательной миссии, ниспосланной каждому из нас свыше. — Я обнаружил нотки непонимания на её лице, но не оскорбился и перешёл к конкретным примерам, всегда помогающим в таких случаях. — Ты, наверное, успела заметить, что мы не блуждаем во мраке сомнений и не страдаем апатией, мы не рабы страстей, мы не едим и не потребляем мусор, что сохраняет здоровыми наши тела и души, — древние называли это идеалом, мы называем жизнью. - Она как-то интересно посмотрела на меня, с лёгким удивлением. - Да, именно так, жизнью. А разве можно назвать истинно живым то, как живёте вы?.. Я хотел сказать, как живёт большинство людей...  — понял я свою невоспитанность, когда она опустили свой взор... — Извини меня, пожалуйста, я не хотел быть грубым...
 
— Ничего страшного, — она взяла меня за руку, — ты всё говоришь правильно. Может, что-то для меня и непонятно, но я чувствую, что это точно правильно... – Проговорив про себя последние слова, она будто начала вспоминать что-то. - Я и сама вижу, к чему привела нас такая жизнь. А что касается твоих извинений: правда не должна быть удобной. Правда это не отравляющая лесть, а лекарство. Поэтому тебе не стоит волноваться об этом.
 
В этот момент мы впервые обменялись улыбкой и чем-то… ещё...

Вокруг какой-то великий богач разбросал свою сокровищницу: тюльпановое древо Мидаса рядом с сахарным клёном, который известен благодаря своему красном символу-листочку, соседствуют с моими любимыми елями на фоне крикливой песни краснохвостого сарыча - как прекрасен Покахонтас в это время года! Невозможно описать красоту осени в Западной Вирджинии…

Вдоволь насладившись этим зрелищем, я продолжил:
 
— В городах люди не замечают ни этого злата деревьев, ни песен дождя — они всё упорствуют в глупостях, спешат кого-то обогнать и околпачить. Их занимает шум. Забавно, что всякий раз, когда мы ездили туда в церковь или по важным делам, я замечал эти потупившиеся в маленькие электронные предметы лица, которые поднимались не для того, чтобы посмотреть на солнце или просто вокруг себя, а тыкнуть пальцем в кого-то другого…
 
Я замолчал: более не хотелось портить тот чудесный день подобными разговорами о неважном. Так мы просидели вместе ещё некоторое время, поговорили о литературе (она спросила о книге, которую я читал), временах года и одноимённом шедевре Вивальди, а после, обменявшись любезностями, раскрасневшимися распрощались… Несмотря на первый конфуз, после этого разговора внутри меня будто бы растеклось что-то тёплое и приятное... После этого разговора я окончательно понял, что она, эта рыжеволосая царица севера, значит для меня многое: она – весь мир…

Тогда я уже знал, что такое любовь, особенно благодаря сочинениям Стендаля. Знал, но не познал... Всё-таки, как я уже и говорил ранее, чистое знание без практики, без составляющей непосредственно опыта, не представляет ценности. Я чувствовал себя неуверенным в каждом шаге, направленным в сторону этого ангела, хотя с отцом мы довольно часто обсуждали эти воздушные темы о наиболее из удивительных чувств и о не менее поражающих своей парадоксальностью отношений мужчины и женщины.

Или, лучше сказать, мы вспоминали ту древнюю историю рыцаря, который пытался взять загадочный замок…
;
IX
Рассказывать подробности наших интимных с отцом разговоров не хочу. Да и едва ли это того стоит: всегда следует обращать внимание на принцип — бесконечные детали лишь подтверждают или опровергают его. Гораздо лучше и полезнее уделить время на изучение трудов ревнивых до истины философов древности, чтобы раз и навсегда понять устройство мира, чем постоянно тратить драгоценные минуты жизни на непрекращающуюся череду совершаемых людьми глупостей — на эти старости, иными называемыми по заблуждению «новости»...
 
К таким беседам относились и разговоры, отмеченные выше, — связанные с семьёй. С тем институтом, который претерпел трагические метаморфозы. Отец признался, что уже с ранних лет, ещё до своих рыцарских походов на железном коне, он ясно понимал весь тот ужасный яд, охвативший семью и проникающий в каждого из её членов: здоровые взаимоотношения супругов, родителей и детей заняли доводящие до фатальных последствий взаимопоношения - жена перестала слушаться мужа, а дети родителей…
 
Были и такие времена, когда отец не желал принимать в этом участия: брак, дети и всё, что так или иначе с этим связано, — ему было страшно от того, как чудовищно исказили эти чудесные вещи, и потому до рвоты противно.
 
— Уже в моё время, — признался как-то раз отец, — мужчина перестал занимать своё положение — а свято место пусто не бывает: место мужчины было моментально заполнено дьявольским мусором — так болезнь проникла в здоровый единый организм, которым становятся любящие друг друга мужчина и женщина, о чём говорилось ещё в Священном Писании. Одурманенная искусной ложью, женщина позабыла священную роль и наполнилась скверной; семьи начали распадаться, одна за другой, — весь мир будто бы охватила сатанинская чума разврата, сынок...
Самый обычный трудолюбивый мужчина стал предметом бичевания и изгоем... в особенности белый европеец, — добавил он твёрдо. - И, тем не менее, кроме самих себя, феминизированным «мужчинам» винить более некого: большинство из них быстро позабыло свои мужские обязанности, как быть в ответе за семью и её лидером, и уж тем более никто не пытался и демонстрировать какие-либо усилия в спасении ближних — они без колебаний предали всё прекрасное этого мира. Эти глупцы убили в себе же самих божественное пламя, ибо красота начинается дома, с нас самих... — задумчиво повторил отец свою любимую фразу. — И, наоборот, они безрассудно предались блуду и скверне, превращая всё живое вокруг в мертвечину мерзкого Содома. И получили заслуженную кару, ибо отступившиеся от закона всегда забывают: закон не забывает действовать никогда.

Будут несправедливыми возможные обвинения отца в пессимизме: каждый здравомыслящий человек, понимая происходящее, едва ли захочет производить на свет чистое, красивое существо, в мире, где красота постоянно находится под угрозой истребления…
 
Но неожиданно, как это всегда и бывает, Господь простёр свой перст к вопиющему в пустыне. Во время одного из рейсов, когда отец ехал через Айову, трак забарахлил и вынудил его остановиться у небольшой фермы. Как оказалось, работы по починке весьма непростые и требовали сторонней помощи, и тогда он обратился к обитателям хомстеда, окружённого зелёными деревьями и полями.

Одним из них оказался высокий молодой фермер, ровесник отца, со светлыми волосами и блестящей улыбкой. Парень недавно пришёл из армии и стал помогать своему пожилому отцу. Он с удовольствием согласился оказать помощь и даже предложил трапезу, от чего трудно было отказаться.
 
И случилось это озарение прямо на входе в столовую, когда отец увидел обычную крестьянскую девушку, обладающую, однако, необыкновенной красотой, достойной кисти и пера. Нежною ручкой она подала холодное питьё своему молодому мужу и ласково поправила его чёлку. После её ручка не менее дружелюбно направилась в другую сторону и угостила отца. Тогда он и осознал, кому принадлежа эта девичья ручка...
 
От новых друзей он уезжал неохотно, даже с лёгкой меланхолией в сердце. А ещё отец понял, что самые прелестные цветы растут в горах и, запасшись смелостью и терпеньем, нужно гулять по крутым склонам, чтобы посчастливилось обнаружить один из них, ибо на эти цветы можно лишь наткнуться: «горцы всегда свободны» - и живут там, далеко-высоко в горах, свободные и первозданные.
 
Здравый смысл – вот то единственное, что сдерживает настоящего зрелого мужчину от создания семьи. Убогость эпохи окончательно убивает всякое желание брать на себя риски, сопряжённые с миссиями мужа и отца. Вообще семья подобна ответственному экзамену для мужчины: или он закладывает основу династии, или сеет одни лишь страдания.

Отец разделял эту идею. Но в то же время, после случая на ферме, он уверовал, что любовь не является тем, что можно найти по собственному желанию или, напротив, от чего можно отказаться, когда она настигнет тебя. Любовь есть озарение; как не может скрыться от вездесущего солнца дерево, а поэт от вдохновения, так и человек не может избежать любви.

В конце концов, перебравшись в горные окрестности юго-востока, отец встретил свой цветочек - прекрасную девушку, нашу будущую маму...
 
Мама, мама… Как я люблю свою маму, так я тоскую по ней! У меня остались лишь воспоминания: мама и она продолжали прибирать цветочные кровати - а я же, делая вид, что работаю на каком-нибудь клочке бумаги, с великим удовольствием наблюдал за ними из окна библиотеки.

Эти две звёздочки каждый день освещают и освящают мой путь.

После той беседы я, на удивление, довольно быстро нашёл общий язык с ней – и тогда чуть ли не каждый день гулять, дурачиться и трудиться мы стали вдвоём. Приготавливаясь к работе, она всегда так мило сражалась перед зеркалом, завязывая свои рыжие власы в греческий узелок, что мне оставалось только улыбаться… но рыцарски воспитанный, иногда я помогал-таки приблизить победу в этих битвах… Помогал, а сам победить не смог…

Ах, как глуп человек, а более всех глуп мудрец, ибо он знает, но не следует своему знанию… Верно говорится: во многой мудрости много печали.

Я понимал, как важно ценить настоящий момент, притом такой прекрасный: быть с нею... Мне не хватило мужества, чтобы жить моментом, здесь и сейчас; чтобы сказать волоокой красавице, насколько она дорога мне, как сильно я её люблю; чтобы стать мужчиной...

Садовник воздушного сада,
Заметил я шляпку в сирени;
Такая была бы услада
Мне ваши послушать свирели!..

- чтобы прочитать хотя бы одну из этих строчек, которые я страдальческими чернилами царапал бессонными ночами, представляя перед собой её изумруды, кокетливо укрывающиеся за рыжими волнами.

И, глубоко вздохнув, я продолжал работать, отвечая на её улыбку улыбкой – дружеской… Погода в тот денёк стояла превосходной, что очень помогало нам в работе. Я обкладывал грядки и основания деревьев крупными камнями — они служили в качестве своеобразных термических батарей: днём камни нагревались на солнце, а ночью отдавали накопившееся тепло корням. Очень быстро и дёшево, учитывая, что у нас в горах полно известняка и песчаника.
 
В разгар работы к нам неспеша, в своей типичной манере, подошёл отец. Он расплылся в довольной улыбке, наблюдая нашу дружбу. Одна его рука была в кармане джинсов, а другая поддерживала дымящуюся трубку. Спустя несколько минут инспекции, отец попросил меня отойти, чтобы попросить об одолжении. Я сказал ей, что скоро вернусь.
 
— Сынок, помнится, я рассказывал вам о сокровищах, которые заработал, будучи молодым, — заулыбался он. — Так вот, это не одна из моих легенд, как вы думали, но абсолютная правда. И сейчас ты убедишься в этом.
 
Отец подробно описал, где находится клад: разделённый на маленькие части, он был спрятан буквально по всем частям леса — закопан, замурован, затоплен. Это была сложная система, призванная обезопасить наше наследство. Проходить через все эти трудности, тем не менее, не пришлось.
 
— Вам нужно поспешить, — с некоторым волнением сказал отец. — Наш городок небольшой, едва ли на него обратят внимание в гуще событий, которые охватят всю страну на ближайшие пару месяцев. Но это вопрос времени. Возьмите столько, сколько поместится в эту сумку, — он передал мне свою старую спортивную сумку, которую использовал для походов в пору своей молодости, — и сразу же отправляйтесь в город. Список всего необходимо я дал твоему брату. Он уже готовит машину. Поспешите! — крикнул отец, скрывшись из виду.
 
С трудностью мы засунули последнюю долларовую пачку разного номинала, не веря своим глазам, и побежали к машине, в которой сидел улыбающийся брат. Мы заняли сиденья и втроём отправились в путь, пересказывая нашей спутнице историю происхождения нашего семейного капитала.

Примерно спустя час езды, когда мы начали подъезжать к городу, она начала перечислять магазины, в которые нужно было заехать: продуктовый, оружейный, хозяйственный… - все эти их названия запомнить невозможно. Мы даже заехали в небольшой ресторанчик быстрого питания «Wendy’s», который маячил перед глазами всё моё детство, и наелись всяких вредностей, прихватив несколько бургеров с картошкой и для отца с матерью. Большинство магазинов мы посетили в первый и последний раз. И не сказать, что мне понравились все эти большие коробки со сверкающими лампочками и трескотнёй от шума толпы и объявлений о специальных акциях… На то, чтобы потратить все деньги, порядка семидесяти тысяч долларов, у нашей троицы ушёл весь день - какой это был весёлый день!..

Решение отца спрятать деньги, надо сказать, оказалось не только мудрым, но стратегически выигрышным: от разговорчивых обитателей городка мы узнали, что люди, не получившие уникальный цифровой идентификатор, находились на грани смерти, поскольку их банковские счета, профессиональная деятельность, документы – всё было моментально заблокировано единой «Умной системой». Для того, чтобы обратно получить ко всему доступ, надо было пройти несколько кругов бюрократического ада, отнимавшего очень много времени. Люди начали голодать и просить друзей, приятелей, простых прохожих – всех, кто имел это цифровое клеймо или, как мы, предусмотрительно запасся наличными деньгами, купить им какую-нибудь еду. Чтобы просто не умереть с голоду, выжить! В первое время находились неравнодушные, которые спасали от гибели буквально целые семьи, лишившиеся кормильца. Тогда «Умная система» практически сразу приняла ответные меры, наказывая вплоть до тюремного заключения тех, кто осмелился помогать «нелегальным элементам». То есть людям, которые ещё так или иначе могли остаться свободными. Судьбы этих несчастных сложились по-разному: кто-то дотянул, пока мясник заклеймит его, а немало других скончалось или «пропало без вести» (то есть пропали в нашем лесу).

На обратном пути мы ехали уже молча, погружённые в размышления и изрядно уставшие от бренной тягомотины города.
 
Вернулись домой мы весьма поздно, чем заставили нервничать родителей. Отец впервые за всю жизнь здоров отчитал нас с братом, обогатив наш лексикон самыми разными жаргонизмами и сленгизмами, но потом успокоился, махнул рукой и обнял детей своих. Все вместе мы начали переносить добытое богатство в дом, уже потом размещая его во всех углах, и делиться о происходящем в городке. Помогали даже её детишки, с которыми я тоже успел сблизиться. На разгрузку у нас ушла целая ночь.
 
А как же много ночей успело сменить друг друга, прежде чем я оказался здесь, предающимся бесконечным воспоминаниям об этих деньках.
 
;
X
Приблизительно после Дня благодарения к нашему дому начали стекаться группы людей и одинокие скитальцы: «Умная система» перешла к следующей, гораздо более агрессивной фазе установления порядка, заключавшей в себя обязательное ношение индивидуального номера, о чём я уже рассказывал. Без цифрового идентификатора, повторю вновь этот кошмар, нельзя было ни работать, ни учиться, ни даже зайти в магазин — без цифрового клейма в этом настоящем концлагере нельзя было банально существовать… С каждым новым инцидентом, то есть кровавыми преступлениями стражей нового порядка, люди, наконец, стали прозревать и покидать эту клетку, в которую сами же себя загнали. Жители городов и поселений, отмеченные «пропавшими без вести», на деле уходили в леса, скитались и, в конце концов, немощными натыкались на нас, чуть ли не стоя на коленях и умоляя о корке хлеба.

Мне хочется верить, что по всем Штатам существует ещё немало очагов сопротивления античеловеческому порядку, сформировавшихся подобных образом. Ведь не мог один лишь наш отец разглядеть надвигающуюся опасность!..
 
Отказать страждущим было невозможно. Отец старался принять и устроить каждого. К весне спасающихся от железного монстра было столь много, что отец в той же гостиной, уже ставшей менее опрятной от множества гостей, собрал всю нашу семью и повторил брату с матерью слово в слово то, что той последней мирной ночью сказал мне, и заключил: «все эти неожиданно обрушившиеся бедствия, убегающие от дьявольской химеры люди — это не случайность, не фатум. Именно нам поручено справиться со всем этим. В этом наша жизненная миссия». Отец объявил о намерении организовать общину. Мы без раздумий поддержали его словом и, что гораздо более важно, делом.
 
Всей семьёй мы вышли на веранду, стоя несколько позади отца. Наша территория, некогда тревожимая лишь жителями леса, была теперь заполнена толпами людей. Отец громко, чтобы услышали все блуждающие от бессмысленности, попросил каждого подойти к дому.

Перед домом собрался настоящий митинг. Через несколько минут отец начал речь, которая изменила всё.
 
— Я хочу, чтобы каждый из вас очень внимательно послушал и осознал всё, что будет сейчас сказано, потому что именно сейчас будет решаться вся ваша дальнейшая судьба. Судьба всего человечества, - с волнением добавил он. - Как вы знаете, моя семья, вплоть до этого дня, не отказывала никому, кто просил о крове, еде, одежде — каждому, кто пришёл сюда, была оказана помощь. Не взирая на то, что многие из вас относились к нам несправедливо, — хотя я стоял весьма далеко от публики и в тени, но мне удалось-таки разглядеть, как те люди поняли свою вину и опустили головы вниз, — мы никогда не вспоминали нанесённые в прошлом обиды и старались к каждому относиться одинаково, с вниманием и участием. Сейчас я хочу, чтобы и вы тоже проявили со своей стороны христианские заповеди любви и послушания.
Как нетрудно заметить, людей в нашем импровизированном лагере стало откровенно много: ежедневный рацион уменьшается, некоторым приходится жить в шалашах и землянках, каждый начинает срываться на ближнего своего по всякому пустяку. Но внимательно оглянитесь вокруг! – отец обвёл вокруг своей рукой, и толпа заворожённо следовала за нею. - Вспомните, из-за чего вы были вынуждены покинуть свои дома и оказались здесь? Что заставило вас сейчас терпеть эти лишения и страдания? Многие ответят, что новый порядок под руководством роботов сделал их жизнь невыносимой и заставил бросить всё, что когда-то было дорого, во имя гораздо более высшей ценности — данной нашим Господом Богом свободы. Вы будете правы... – Он намеренно выдержал долгую паузу. - И в то же время вы жестоко заблуждаетесь!
 Скажите честно, — начал более экспрессивно отец, активно жестикулируя, — по крайней мере самим себе, что привело вас всех к такой необходимости заменить себя, человека, на холодное, лишённое чувств и смысла железо? Какие причины вызвали столь ужасное следствие? Не догадываетесь? Я помогу вам: ваша внутренняя пустота! Ваша душевная нищета, вызванная нескончаемой суетой, — тупое, питаемое одной лишь привитой с детства завистью стремление превозмочь ближнего своего во что бы то ни стало. И это саморазрушение - вместо того, чтобы заботиться о душе ближнего и, что стоит сделать прежде, душе своей собственной. Вместо того, чтобы вкушать нектар и амброзию, вы пошли наперекор и вкусили запретное, собственными руками отравив свои души и окончательно потеряв всё, что имели.
Вы стали жалкими, ничтожными. Каждый из вас приложил усилия к воцарению искусственного интеллекта, который всего-навсего увидел, какая опасность исходит от вас для нашего общего прекрасного дома…

- Не могли же мы все убежать в лес, как вы, - кто-то виновато выкрикнул из толпы, оправдывая свою слабость.

- А что такое лес? – моментально парировал с улыбкой отец, перехватывая начавшееся бормотание аудитории. – Это действующее по вечным законам непорочное, живое место - храм, где ещё можно услышать глас Бога. Неужели вы действительно так и не поняли, что уходить никуда не нужно: лес шелестит внутри каждого из нас - лес живёт в вас! Вам всего лишь надо вернуться к себе, друзья мои... – Он снова замолчал, всматриваясь каждому присутствующему в глаза.
 
- Итак, - как бы подводя заключение отец снова начал повышать тон, - сейчас вы можете злиться и обижаться, пускать драгоценную энергию впустую. Но помните: «кого я люблю, тех обличаю». Наоборот, признайте ошибки и займитесь делом, чтобы грехи ваши были отпущены в упорном труде...
 
Публика, в начале речи издававшая неодобрительную какофонию, к концу умолкла. Воцарилась тишина. Кажется, для каждого наступил тяжёлый момент самоанализа. Но отец прервал их умственные упражнения.
 
— Но не для того я позвал вас сюда, чтобы бичевать и вспоминать прошлое. Я принял решение создать общину, где каждый получит возможность искупления: вы начнёте заботиться друг о друге, честно выполнять свои обязательства перед другими и отдавать последние силы, чтобы его ближний был в целости и сохранности, — каждый будет членом большой единой семьи. И если вы хотите доказать самим себе право человека на жизнь, если вы любите и хотите жить — возьмите же руку, которую я протягиваю вам! И вместе, под светом нашего Господа, мы восстановим то, что было забыто!
 
Мы всё ещё оставались в тени. Я потерял способность двигаться и, как я посмотрел, мама, брат и она тоже стояли под впечатлением от ораторской Горгоны. Люди стали толпой, и она ревела. Радостно. К отцу со всех сторон хлынули волны поднятых вверх рук, и он едва успевал ответить прибывающим и прибывающим приливам. Только детишки её улыбались, не понимая, о чём это снова спорят взрослые...

Так и зародилась наша община.

Я своими глазами видел, как за считанные недели неорганизованная масса превратилась в стройно действующий механизм меритократического склада: отец отобрал одного-двух лучших специалистов из каждой сферы (строители и фермеры, учителя и врачи, даже ковбои и ветераны корпуса морской пехоты пришли к нам!) и распорядился, чтобы в течение недели они набрали столько помощников и рабочих рук, сколько представляется возможным, а затем незамедлительно приступали к плановым работам по устройству лагеря; тайно был сформирован Совет (о его функциях будет рассказано несколько позже) — каждого члена Совета отец отбирал лично, в зависимости от уникальных способностей и прощупывая глубину души, что заняло гораздо более значительное время; для защиты, разумеется, были мобилизованы все способные постоять хотя бы за себя мужчины, свободные от прочих работ, (то есть, наша импровизированная армия состояла, в большинстве своём, из подростков и стариков — но того требовало время) — одно удовольствие было наблюдать и участвовать в этом великом деле.

Каждый вечер я видел широко улыбающиеся лица, в поту возвращающиеся не просто с работы, но каждый со своей миссии.
 
Вечером, наконец, они совершенно счастливые заходили в новые жилища из дерева - каждое разное, но всегда очень красивое и пахучее: вдоль и поперёк улочек, если так можно выразиться, красовались прямоугольные, А-образные и даже старые-добрые домики-солонки, которые каждый раз, как ты проходил мимо, издавали пленительный сладковатый аромат сосновой смолы и дёгтя, смешенный с не менее приятным ароматом варений хозяйки, - пахло отовсюду, был настоящий парад благоухания!

Вечерами я любил прогуливаться меж этими домиками и проводить рукой по грубо отёсанным брёвнам. Я не уставал здороваться с каждым встречным и избегать особо словоохотливых соседей – таких, кстати, было немало: человек вернулся в племя и ожил, вспомнив и услышав всё, что заглушал шум технического прогресса. Это было настоящее золотое время...

Запомнился мне эпизод следующей одной такой прогулки. Я проходил мимо очередного прекрасного домишки, рядом с которым, в тени садовых деревьев и кустов, напротив трёх своих мальчишек сидел отец, потягивающий трубку (трубка, как и другие изысканные виды курения табака, стала довольно популярным атрибутом: один пришедший старец организовал «Братство листа» - любителей покурить, а на деле хорошей мужской компании, что уходило к древним «M;nnerbund»). Эта сценка так заинтересовала меня, что я замедлил шаг и прислушался. Голос этого молодого отца едва доносился: он развлекал их разными историями, легендами, сказками. Харизма и манера его повествования заставила остановиться меня окончательно. Когда я незаметно, чтобы не спугнуть великолепное естество, подошёл к ним, то уже началась притча, которую запала мне так глубоко в душу, что я не могу её не пересказать здесь.
 
Однажды играющий в саду мальчик подошёл к раскинувшемуся в кресле дедушке и спросил: «Что такое семья?». Дедушка ответил: «Возьми веточку и сломай её пополам, а затем соедини части вместе», и внук сделал это. «Возьми ещё одну и проделай то же самое, а затем ещё и ещё, пока не наберётся пучок». Мальчик собрал так много веточек, сколько смог, и с энтузиазмом вернулся к дедушке. «Теперь свяжи веточки вместе и старайся затянуть их крепко-накрепко». Мальчуган выполнил всё в точности, как сказал старик, и, закончив, изумлённо спросил: «И что же мне теперь делать?». Дедушка улыбнулся и предложил ему попытаться разорвать этот пучок, но, несмотря на многочисленные усилия, мальчику это так и не удалось. «Хорошо, — ответил дедушка, — теперь ты знаешь, что такое семья. Каждый человек в одиночку хрупок и уязвим, но, стоит ему только объединится с другими людьми, как тут же он оживит силу, которая даст отпор самому враждебному и разрушительному действию. Каждая веточка, внучок, — твой ближний. Сила же семьи заключается в тугой верёвке, которой Бог связывает нас друг с другом».
 
Сельская жизнь воскресила и исцелила затравленную смогом города душу человека, и он вспомнил эту вечно молодую сказку. Его слух стал вновь достаточно чутким, чтобы услышать эту живущую среди природы песнь.
 
Отнюдь не только одни мужчины, но и женщины приносили немалую пользу нашей общине. Так, мама наша последовала примеру своего супруга и, вместе с такими же инициативными жёнами, организовала «Женский союз», в который прекрасные создания успели вложить все свои грациозные души. В том числе и моя рыженькая душечка... Чего стоили их обряды, которые мы с удовольствием наблюдали по выходным в свете пламени, потягивая не только трубки, но кто холодную газировку, а кто напитки несколько покрепче, из наших запасов; вокруг звучала нежная музыка духовых и струнных инструментов, один молодой мужчина аккомпанировал на хэндпане, который ранее я никогда не видел и в который влюбился сразу же. И каждый раз я наблюдал только за одной жрицей...

Женщины не покинули своих мужчин, но старались помочь им и придать скромным жилищам атмосферу дома, того райского места, куда мечтал вернуться каждый после тяжёлого трудового дня. Тогда я и понял, что в этом и заключается гармоничная жизнь между сыном Адама и дочерью Евы.   
 
«Одни молятся, другие сражаются, третьи работают».
Вероятно, мы действительно станем авангардом возрождения, подумал я.
 
;
XI
Непродолжительное время романтического настроения, как это всегда случается, быстро сменилось прозаичной реальностью.

Не прошло и недели, как неожиданно ко мне подошёл один из назначенных отцом главных специалистов, коренастый фермер средних лет. Оказалось, что сообщить о проблеме непосредственно отцу он опасался, поэтому и подошёл ко мне. Проблема эта красноречиво свидетельствует об обществе нового времени: неожиданно встал вопрос о том, что делать людям с высшим образованием, поскольку они... буквально ничего не знали, кроме необходимого для их работы минимума, и уж тем более не обладали никакими полезными навыками. Выпав из клетки «цивилизации», они столкнулись с реальной жизнью.

Один мужчина, бывший руководитель какого-то отдела, сломал во время демонтажных работ свои очки и впал в панику, потому что не видел дальше протянутой руки. Благо, что в нашей библиотеки оказалась книга с лечебной физкультурой, и с помощью одного врача, который, к счастью, оказался среди пришедших, он за пару месяцев значительно улучшил своё зрение. 

Простой земледелец, научившийся всему у своего отца, был удивлён, что ватага оказавшихся в его распоряжении разных юристов, экономистов, менеджеров, программистов и прочих людей с бумажками не знали о жизни ровным счётом ничего: даже посадка помидоров была осуществлена под его чутким кураторством (многие впервые увидели семена…). Катастрофические физическое и духовное состояния этих людей только отягощало и без того печальную ситуацию: слабость тела вызывала немощь духа и наоборот, отчего многие из них начали заниматься самобичеванием и теряли всякую веру.

За комнатными пределами, то есть вернувшись в реальность, которую от них прятали, эти люди оказались ничтожными, бессильными зверками.
 
Тогда я и обнаружил, насколько прав был отец, много лет назад объясняя всю суть происходящих с человечеством метаморфоз: система подчиняет человека, делает его беспомощным и ставит в ту позу, которая от него потребуется, — сопротивление бесполезно, ибо оно невозможно. Что может сделать больной, старый уже в тридцать лет мужчина, чья жизнь состоит в бессмысленном поддержании уровня потребления? Изо дня в день он крутит педали монструозного двигателя системы, подбрасывая в топку полученные гроши, и так же тупо, не останавливаясь, этот сурок продолжает изо дня в день – без перерывов и выходных: со дня рождения и до самой своей смерти.
 
Но вот, когда эта система становится невыносимой даже для этих гонщиков, заключённый совершает побег. Такими людьми, движимыми животными инстинктами, на первых парах правит адреналин: бурлит кровь, кружится голова — появляется ощущение, отдалённо напоминающее «счастье». Спустя непродолжительное время, однако, всё это исчезает, выветривается лёгким дуновением. И теперь уже человек остаётся наедине со своей пустотой; он сталкивается с ужасными последствиями отсутствия культуры, богатого духовного мира, непрерывно ведущего диалог с Богом. Он начинает делать то, на что до этого ему не доставало времени: размышлять.

Ибо не хлебом одним живёт человек!

Оказывается, предыдущая жизнь была лишь одним из жестоко навязанных паттернов. Это и жизнью-то не было, прозябание! А на что ушли лучшие годы, которые не вернуть? Куда делась его мечта? Она умерла. Погибла вместе с ребёнком, которого задавила эта железная пята.

Размышлять – это очень неприятно и даже больно, если занимаешься этим впервые, поскольку начинается твоё второе рождение: духовное. А чем позже роды, тем больнее и меньше шансов на положительный исход…

Внезапно духовному рахиту приходит мысль, от которой колит сердце: точно ли он всё это время жил или только тащился ходячим мертвецом?.. Будто бы в облике сурового судьи проходит к людям эта мысль и безжалостно говорит: «только посмотрите на себя, потерявшие всякую связь друг с другом перепуганные овцы: без семьи, без чувства принадлежности к чему-то великому и без связи с Богом, без смысла — но цивилизованные! Люди, потерявшие человечность, вы предпочли искусную ложь и оковы тьмы, вместо света и свободы. Что скрывается под многочисленными лохмотьями и масками, которые вы лихорадочно нацепили на себя? Не зияющие ли пустоты вы безумно прячете под ними! Устыдитесь и пустите свежий воздух в темницу, куда заточили души свои по заблуждению. Встряхнитесь же и вспомните, какими вас создал Господь».
 
Кончается страшный суд, но приговора так ещё и нет. Ожидание терзает измученного человека, павшего на колени… В эту болезненную минуту заблудшую душу и окликает Отец, успокаивая: «будь твёрд и мужествен, не страшись и не ужасайся; ибо с тобою Господь Бог твой везде, куда ни пойдёшь». Именно в эту минуту человек по-настоящему рождается на сей свет. Тверда отныне его поступь, ибо он верит и радостно следует за светом.

И неважно, что было раньше или будет впереди: не приводили ещё сокрушения к благополучию — лучшее, что человек может сделать, бодро усердствовать и надеяться, верить. Именно так - обязательно верить, поскольку одной только мудрости недостаточно: философия есть дорога, тогда как вера освящает этот путь и направляет идущего по ней.
 
Нечто подобное я сказал этому фермеру и заодно стоящим позади него - тем несчастным, которые оказались лицом к лицу с настоящей жизнью. Забавно вспоминать, как в течение этого моего монолога менялись их лица: то опечаленные, затем даже несколько агрессивно настроенные, но в конце концов мы поняли друг друга и с некоторыми даже стали приятелями.

Так один из них, типично ковбойского архетипа, похвалил мои мысли и предложил как-нибудь спокойным вечером прогуляться вместе. В ответ этому человеку, который в дальнейшем станет моим первым и единственным задушевным другом (как я тоскую по нему сейчас!..), я улыбнулся и одобрительно кивнул, не став объяснять, что на самом деле только повторил слово моего уважаемого, дорогого отца...

Фермер же более не испытывал сложностей.
 
;
XII
С момента той откровенной беседы о нашей и её жизнях, прекрасных деньках за работой в саду и сказочных прогулок прошло где-то около года, а это значит, что со всей силой вновь наступало богатое царство осени. В течение этих двенадцати месяцев мы с ней говорили ещё не раз, гораздо в более приятных обстоятельствах и, безусловно, о более возвышенных материях. А сколько думал, мечтал я о ней!.. ещё больше. Каждый раз, когда во сне я видел её милый носик и эти вьющиеся на моей груди волнами распущенные рыжие волосы, слушал звонкое пение смеха, задыхался от аромата её персей, забываясь и прячась от ненастий глупого мира суеты за шаловливыми путти… — как мне было тогда больно просыпаться!..

Больно и сейчас. Но одновременно эти воспоминания и согревают меня лучше языков пламени в этой холодной пещере, ставшей мне прибежищем.
 
К этому времени наша территория приняла значительные изменения: лес, в котором я провёл всю свою жизнь, был заметно вырублен, и на его месте вырос настоящий посёлок со всеми необходимыми институтами - отцу было трудно принять такое решение, но серьёзные дела не допускают сантиментов. Но мне довольно быстро пришла идея, которую с восторгом принял весь Совет. Чтобы восполнить вызванные строительными работами потери, по воскресеньям женщины и дети аккуратно закапывали саженцы новых деревьев: белый дуб, радующий взрослых и детишек сахарный клён и, разумеется, навсегда полюбившиеся моей душе белая сосна и ель.

Наконец, изменилось что-то более важное – человеческое общество, люди. Никогда бы я не поверил, что человек способен измениться так сильно за столь короткое время, если бы не был непосредственным свидетелем этого преображения: искусственно насаженная обществу атомизация была выкорчевана, а каждый мужчина оброс мышцами, воздвигая собственными руками хотя небольшое, но жилище, из которого делала дом и которому придавала уют женщина, вновь ставшая волшебницей, пока их дети осваивались за учёбой и проводили время с друзьями на свежем воздухе.
 
И совсем вкратце говоря о детях. Как видно, получилось так, что мы оказались перед необходимостью разрешить крайне важную задачу или, лучше сказать, давно назревшую проблему — обучение такого нового поколения, от которого, фактически, зависит будущее всего человечества.
 
В этой связи мне вспоминается древнее утверждение, что не в нашей власти ни прошлое, ни будущее. Однако, как мне представляется, прошлое есть настоящий опыт, благодаря которому мы действуем здесь и сейчас; что до будущего — что есть дети, духовные или телесные, как не то чистое, живое и подвижное будущее, находящееся непосредственно в руках своего опытного родителя? Человек, в каком-то смысле, бессмертный творец.
 
С этими мыслями выступил перед тайным Советом отец, и каждый, внимательно выслушав, делегировал ему все необходимые полномочия по реализации и окончательному утверждению новой системы образования, как части качественно иной, новой модели жизни. Несколько сложнее было с толпой: всякий норовил стать демиургом и предлагал абсурдные химеры — особенно упорными в суетной глупости оказались те, чьи души наиболее пострадали от ядов жестокой «Умной системы». Отец напомнил о принятых ранее условиях и договоре, при которых мы, хозяева и правители этой земли, согласны располагать и править общиной. Но как акт проявления внимания к мнению жителей, отец принял-таки некоторые их предложения.
 
Постепенно все успокоились. Новая система образования вступила в права к середине лета, то есть практически через два года после организации общины. Испытавшим невероятные потрясения детям, от детсадовских малышей до учащихся старшей школы, само Провидение повелело стать представителями, как было уже сказано, поколения, на чью долю выпали большие испытания и великие свершения. Они должны стать спасителями.
 
Не буду вдаваться в детали, поскольку это потребовало бы слишком много бумаги, которой я располагаю в дефиците. Постараюсь отметить исключительно принципиально важные тенденции, определяющие всё прочее: разделение, сделанное самой матерью-природой, — мальчики и девочки отныне учатся раздельно, готовясь стать не только ценными членами общины, но мужьями и отцами, жёнами и мамами; каждый урок выстроен на основе конкуренции, что помогает отбирать наиболее одарённых детей и переводить их на более насыщенно структурированную программу обучения, в соответствии с их склонностями; данные Господом Богом таланты, как только что мельком было отмечено, имеют первостепенное значение, посему ребёнок, с разрешения педагога, выбирает близкую его натуре программу; помимо профессионально ориентированных предметов, каждый ученик, начиная со средней школы, изучает базовый курс философии и религии, а также осваивает искусство дебатирования — всякий человек, вне зависимости от его миссии и положения, должен ясно доносить свои мысли любому другому члену общины, ибо кто ясно мыслит, тот ясно излагает.

Домашнее образование было весьма распространено в нашей общине, и немало семей, на протяжении двух лет обучающих детей самостоятельно, пока не была принята новая структурированная система, решили оставить детей дома. Как нетрудно догадаться, отец не препятствовал этому. Не только потому, что он сам вырастил двух сыновей без медвежьей услуги государства, но был полностью уверен в исцелении каждого члена общины. В старом свете, насколько мне известно, предательскими оккупационными правительствами домашнее образование давно запрещено, поскольку их бросает в дрожь только от одной мысли, что может вырасти здоровый красивый человек, юноша или девушка, а не изуродованный изнутри инвалид, в которых превращаются выходцы из государственных учреждений.

Описанная модель, однако, является только материей, остающейся до тех пор бездыханной, пока не вдохнёт в неё жизнь бессмертный дух. Если только образование служит воспитанию здорового поколения, а не слушающих всякую ложь конформистов, оно тоже не может обойтись без своего духа — интереса. Того самого интереса, который один и способен зажечь в глазах ученика яркое пламя воли к власти, то есть знанию, духовному освобождению и вечной жизни.

Помимо этого, за интересом всегда неразрывно следует дисциплина. И вот почему. Дисциплина водворяется не строгостью или уж тем паче насилием, которые истерично подчиняют себе пытливость; но дисциплина есть имманентная составляющая уважения, которое, в свою очередь, нужно заслужить. Наконец, возвращаемся к тому, с чего начали: уважение заслуживает интересный мудрец, которому хочется внимать и подражать.

Интерес как краеугольный камень жизни.

Всякая учёба начинается с интереса: к предмету, к преподавателю, к знанию — к жизни! А для того, чтобы чему бы то ни было учить, надо этим быть. Следовательно, учить может только дышащий полной грудью жизнерадостный человек. Ибо миссия его велика - учитель придаёт своему изваянию как форму, так и смысл: ученик должен получать не только профессиональные навыки, что уже разумеется само собой, но учиться тому, что включает в себя всё остальное — жизни. Потому учитель должен всегда быть наставником; учитель — ключевая фигура любого здорового общества.

Поскольку человек живёт ассоциациями, заложенные в юношестве впечатления могут как подарить человечеству великого героя, так сыграть фатальную роль в становлении очередной трагедии — и это тоже непосредственно зависит от учителя: вызванная заинтересованностью страсть к свету знаний или падение во тьму невежества — это, в любом случае, только плоды того, что было посеяно на девственной почве.

Занимательно, что враг отлично понял это и успешно облёк грех в привлекательные для молодёжи формы — именно поэтому учитель должен обладать харизмой артиста: юноша, от скуки мечтательно смотрящий в след уплывающим облакам, а не жадно сжирающий глазами и ушами всё, что делается в классе, — яркое свидетельство некомпетентности преподавателя.

В таком возрасте, когда хочется покорять неосвоенные земли; когда хочется совершать подвиги; когда хочется быть любимым и, наконец, любить — учитель не имеет права быть скучным ничтожеством. Учитель должен взяться за лиру и петь гимны! Не зря Аполлон считался покровителем как искусств, так и наук – древние греки обладали проницательным умом.

Так, точно эту же мысль выразил грек Плутарх: «ученик – это не сосуд, который нужно наполнить, а факел, который надо зажечь, а зажечь факел может лишь тот, кто сам горит» - зажечь стрелой из божественного колчана.

И юные сердца запылали!
 
Плоды созрели весьма скоро. Родители были на седьмом небе от полных энтузиазма учеников, возвращавшихся из школы каждый раз с горящими глазами; ещё совсем дети, мальчики и девочки стали органично, естественно получать очертания мужчин и женщин; учителей вновь стали звать наставниками, и родители, проходя мимо, постоянно потчевали их, кто овощами и фруктами, кто разными в быту полезностями. Мой друг, ковбой с оригинальным чувством юмора, подарил учителю английского языка и литературы револьвер, заставив каждый вечер ходить с ним на стрельбище.

Все стали апологетами и поклонниками образования. Счастьем озарялся и отец, довольный своими трудами по воссозданию Мусейона.

Так наша модель прошла нетривиальную апробацию.
 
Картина может показаться приторно благополучной. И предчувствие это не обманывает читателя. Прежде, чем продолжить, хочу ещё раз остановиться на том, как трудно было водворить здравый смысл в царство безумия – результат многолетней работы хитрого князя тьмы: слуги его оскверняли детский разум, вторгшись во все сферы культуры; они уничтожили тысячелетние устои, обеспечивавшие и обеспечивающие жизнь всему живому на Земле; их поругание не обошло ни предков, ни потомков... - они коварно, суггестивными методами заставляли людей томиться в грехе с непорочных лет, отчего это преступление становится ещё более тяжким.

Прозвучали возгласы возмущения, вызванные не только обозначенными ранее условиями, но особенно фактом раздельного обучения мальчиков и девочек: «мы всегда учились вместе!» - кричали некоторые из остававшихся во тьме, в большинстве женщины. Отец призвал историю в свидетели, что «учиться всегда вместе» мальчики и девочки начали всего лишь около века назад, в ужасном для всего европейского народа двадцатом столетии, когда не только наша страна, но весь мир в целом сошёл с тропы. Тропы веры в нашего Владыку и нашему Владыке - его вечным законам, за несоблюдение которых следует жестокая кара. И, наконец, отец напомнил каждому, что между мужчиной и женщиной есть разница, и разница эта прекрасна.

Отец напомнил, что здесь они не будут ругать неусидчивых мальчиков, которых нужно не успокаивать и наказывать, но воспитывать мужчинами; они не будут грубо месить с грязью, пытаясь слепить отвратительные химеры, девочек, чью нежность, кротость и женственность нужно беречь. Он напомнил им о деспотизме невежд, которые нарушают закон и объявляют вечный механизм жизни неработающим, ибо не ведают, что творят. Он напомнил о пропасти, которая лежит меж мраком и светом.

С великодушием мы протянули руку помощи изувеченным душам, показав, какое счастье может привнести в этот мир женщина своим волшебством; мы  спокойно подтвердили возмущающимся, что всегда были и остаёмся анти-феминистами, но не анти-феминами, потому что женственность прекрасна, от Бога, а осквернение и искажение её отвратительно; мы объяснили, что всегда придерживали и будем придерживать дверь прелестному созданию не оттого, что считаем женщину слабой или беспомощной, но потому, что она прелестна - она ангельское сокровище, которое стоит оберегать, за которое стоит сражаться и приносить самую высокую жертву.

Будто бы написанные по одному шаблону рассказы всех этих людей привели меня в итоге к твёрдой мысли: состряпавшая успешную карьеру женщина не стоит и пальца счастливой жены и матери, которая одна стоит всех подвигов этого мира. Истинно говорю вам, женщина, упустившая возможность стать матерью, если она сознательно не воспользовалась этим божественным даром и пошла наперекор Природе, то она упустила самое прекрасное в своей жизни – счастье быть мамой!..

Лично для меня, женщина лучше всего и гениально раскрыта на картине Вольфганга Вилльриха. На ней художник мастерски изобразил влюблённых крестьян в интимной обстановке: одежды молодого мужчины уже измялись и обветшали, а лицо и руки покрылись пылью жизненных проблем; но вот волосы его дождались той минуты величайшего блаженства, когда их будет нежно гладить белоснежно-мраморная рука ангелочка, чей взгляд встречает этого трудолюбца ласкою и красою,  — разве великая миссия женщины не в том, чтобы напоминать нам о вечной Красоте этого мира, что снаружи и внутри нас? Женщина воодушевляет и утешает мужчину, что его работа не напрасна, как верный последователь приободряет своего уставшего вождя. Мне довольно было только посмотреть на это полотно, в котором заключена вся могущественная сила женственности, заложенная нашим великим Господом, чтобы мои мужские силы восполнились, и я мог далее так же верно служить истине. А как же трудно представить чувства того счастливчика, который лежит на её ножках!.. Я верю, что это и есть то самое Спасение.

О женщины, в чьих ручках власть
Сменить печаль мужскую в сласть, -
Мне петь о розах, петь о вас,
Пока уж пламень не угас!..
 
Как уже было описано ранее, вечером, если позволяла погода, семьи любили неспешно трапезничать на улице, наслаждаясь не только пищей телесной, но и духовной, — от созерцания своих трудов.

Отстранившись от всех, сутулилась невысокого роста фигурка лысого мужчины. Хотя человек этот был одним из первых членов общины, он никогда не подходил к остальным, потому что стеснялся и даже более того – не мог смотреть им в глаза: всю свою жизнь он проработал инженером-программистом, непосредственно реализующим потенциал искусственного интеллекта и «Умной системы» в частности. Но когда он с ужасом осознал, что собственноручно помог в открытии ящика Пандоры, было уже слишком поздно…

Он пришёл к нам совершенным скелетом и позже признался отцу, что давно набрёл на наш лагерь, но совесть не позволяла ему явиться к нам, кому он причинил столько зла, пока нужда (или Провидение…) не вынудила-таки его рискнуть и ступить в нашу сторону. Отец, что неудивительно, с большим великодушием отнёсся к этому бедолаге и сразу же защитил его перед остальными жителями, прояснив свою позицию запомнившемся мне выражением: «ужасен тот народ, кто, провинившись сам, винит другого, вместо совместного искупления». Люди недовольно бормотали, но весьма быстро привыкли к лысому человеку и обращались к нему «инженер».

Впрочем, отнюдь не только великодушие заставило отца приблизить и даже ввести инженера в Совет: человек, имеющий столь большой опыт работы и обширные знания о нашем противнике, а также испытывающий настоящую контрицию, то есть беззаветно преданный, мог не самоистязанием, но конкретными действиями искупить вину перед ближними, перед собой и перед Богом – отец подарил и ему этот уникальный шанс. Которым он поспешил воспользоваться.

В перерывах между работой, которую инженер всегда выполнял с горящими глазами, но постоянно холодно-виноватым лицом, что свидетельство о наложенной самим на себя аскезе, он, как обычно, стоял в сторонке и жевал скромный ланч. В один такой день я решил подойти к нему, чтобы познакомиться, и, на удивление, после неловкой паузы мы разговорились. Он оказался вполне любопытной личностью – гуманитарием с техническим складом ума, что довольно часто превращает жизнь в трагедию…

Разумеется, я спросил его и о прошлой жизни. Инженер рассказывал неохотно, но упомянул интересную вещь, которая прекрасно обличала его обвинителей. Чернь, априори склонная ко всему дурному, рьяно способствовала установлению очередной диктатуры, оригинальной по своему дьявольскому происхождению, - власти «Умной системы»: общество потребление пало настолько, что даже написание поздравлений для близких и прочие подобные заботы обывателей, они, косно формулируя запрос, возлагали на робота - замещали искусственным интеллектом свой собственный, свою личность. Если она вообще была…

Болтать он долго не любил, потому на этой ноте наш разговор подошёл к концу. С каждым днём инженер, упорно трудясь и скромно держась, завоёвывал уважение не только простых жителей, но и скептически настроенных членов Совета. Ковбой даже научил его владению оружием.

А мужчина с плохим зрением, кстати говоря, продолжал свои ежедневные упражнения и, как мне представляется, также благодаря освобождению от пагубного влияния технологий, восстановил зрение настолько, что мог уже издалека узнавать своих друзей и подшучивать над ними.
 
Все обрели настоящее счастье. Не благодаря, как может показаться, внешним обстоятельствам, но исходящему изнутри свету — человек заново открыли себя. И открытие это было прекрасным.

Даже мой младший брат раскрыл свои многогранные таланты: он всегда тяготел к естественным дисциплинам и быстро подружился с доктором, удивляя его своими познаниями в разных областях лечебного дела. Они стали так близки, что в народе их даже прозвали «братья-знахари». Но медицина была скорее работой для брата, в то время как душа его лежала на другом поприще, которое, на самом деле, я уже мельком отмечал… Ко времени заката, после порой очень тяжёлого рабочего дня, он прощался с коллегой, шёл домой перекусить и сразу же направлялся в импровизированную церквушку, построенную со вкусом по настоянию Совета. Там он отдыхал по-настоящему: слушал исповеди, рассказывал притчи (некоторые сочинённые им же!), обсуждал стихи из Библии и просто пел с прихожанами песни о добром.
 
Навсегда врезалась в мою память одна из его блестящих мыслей - о зависти, которую я и хочу, вдобавок к другим интересным мыслям, оставить здесь. Как обычно, он собрал людей и начал говорить им.
 
— Давайте подумаем, что такое зависть. Пожалуй, каждый ответит, что зависть — это отнимающая всю мочь души сила, направленная на разрушение и, тем самым, грех. Хотя он и будет прав, но это, тем не менее, не останавливает нас от зависти. Я же предлагаю поразмыслить над другим: кому мы завидуем? Мы завидуем другому человеку. Это ясно. Но говоря здесь «другой», мы имеем в виду «иной», то есть: родившемуся в других условиях, с другими талантами, обладающему абсолютно другими возможностями и перспективами — объект нашей зависти даже дышит по-другому! Каждый человек уникален, неповторим. Он иной. Завидовать, таким образом, глупо, потому что, в сущности говоря, невозможно.
Брать и сёстры, мы имеем каждый свою миссию, свои таланты, свою судьбу — у нас всех свой путь в этом мире, уготованный Господом Богом. Потому не лучше ли нам обратиться к вдохновению, этому благостному началу? Ведь зависть суть искажённое вдохновение, как и зло есть отклонение от добра — достаточно осознать это, и вот вы уже смотрите на ближнего своего не с ненавистью, но с любовью и почитанием.
 
Всё-таки, невозможно передать сухим текстом интонацию, то магическое добро, с которым говорил он с прихожанами, будто бы обращаясь к каждому по отдельности. Хотя эти выступления были непродолжительными, все выходили из стен храма под большим впечатлением и энергично обсуждали друг с другом услышанное, а некоторые оставались ещё, чтобы просто побыть в глубокой задумчивости, которое навивают стены костёла. Каждое третье воскресенье месяца брат приглашал жителей для совместного чтения Священного Писания. Говоря короче, моего брата любили абсолютно все — и это было заслуженно. Я любил и почитал его.
 
Жизнь кипела. Но то была не суетная беготня, откуда Провидение только что спасло этих людей: бурлила душа, освобождаясь от цепей материи, — каждый катарсис люди по метафизической лестнице энергично возвращались в чертоги небесного дома!
 
;
XIII
Кажется, плохо было лишь мне.
 
Потому, вероятно, что в некоторой степени столкнулся с неизвестностью и я: неожиданно в нашу семью вторглись сотни новых лиц, принеся с собою пороки, проблемы и трудности, о которых нельзя было помыслить. И ещё более стыдно было оттого, что я не забывал слов отца: трудности выковывают нас. Именно наши реакции на вызовы жизни определяют все дальнейшие линии судьбы…

Но что, если ты нежданно для самого себя стал популярным человеком, на которого равняются и рассчитывают все окружающие?.. Когда от тебя чего-то ждут, тем самым навязывая пугающую, великую ответственность. Со временем, отец, глава общины, завоевал безоговорочное уважение всех обитателей нашего поселения — и мы, всюду его сопровождающие сыновья, стали объектами не менее пристального внимания. Поначалу это вызывало своеобразную эйфорию, но спустя недолгое время я начал чувствовать себя так, как никогда раньше за всю свою жизнь... ущербно: отца и брата понятно, но за что уважают меня? Чем я заслужил такое отношение? И каждая оплошность, даже самая мелкая, выводила меня из мирного равновесия, в котором я раньше пребывал: на тебя равняются молодые и в тебя верят пожилые – нельзя их подвести... Но что от меня хотят, если я сам до конца не знаю, зачем я здесь? Какая же роль у меня в этой грандиозной миссии?..
 
Удручённый этими мыслями, я пытался работать ещё больше, но всё буквально валилось из рук… Я впал в прострацию, теперь мне было всё равно. И вот в таком больном состоянии я проходил мимо небольшой поляны для тренировок, где инструкторы спешили провести новоиспечённым рекрутам и без того сокращённый курс молодого бойца: защитников не хватало, фактически мы были как полевые мыши перед голодным соколом с железными когтями. Это местечко находилось рядом с речкой и уцелевшим густым лесом, что придавало как свежесть, так и прохладу, столь приятные во время тяжёлых физических нагрузок.

На поле в тот день происходило активное движение. Молодой парнишка подорвался из упора лёжа и, очевидно, выполняя команды рявкающего рядом ментора, забавно вертелся ту в одну, то в другую стороны. Вот он уже быстро идёт гуськом к «раненному» товарищу, которого подбирает и бежит обратно, в зону эвакуации. Кажется, задача выполнена успешна…

Вдруг кто-то сзади похлопал меня по плечу.
 
— Доброго утречка!..
 
Это оказался ковбой, один из наших инструкторов по стрельбе и езде на лошадях, как это неудивительно. Он был тем самым человеком, который предложил мне как-нибудь прогуляться вечером. И моим лучшим другом, как я уже об этом неоднократно говорил. Влажным полотенцем он вытер окроплённое каплями воды лицо и бросил себе на плечо. Внешность у него была весьма колоритная: всегда типичная ковбойская шляпа с изгибом на блондинистых кудрях, аккуратные усы-шеврон и цепочка вокруг шеи, слегка выглядывающая из-под распахнутой рубашки, — настоящий ковбой! Наверное, поэтому его и принимали за ганфайтера без имени, опасного романтика. А ещё он постоянно насвистывал одну и ту же мелодию - германский марш, по его же словам. Особенно меня забавляло, как во время наших прогулок лошадь ступала в такт этого горе-марша.
 
— Ты напугал меня!.. — рассмеялся я ответ. — Прохлаждаешься, пока другие работают?
 
— Ага, лошадь треснет под этими рыхлыми толстяками, - он махнул в сторону рекрутов в мокрых от пота футболках, - поэтому пусть их сначала приведут в форму. А я пока что тут смиренно ожидаю своего часа, — смеялся он, широко скаля идеально белоснежные зубы. — Ну, а как ты поживаешь, старина?
 
Моментом я вышел из своего забытия и растерялся, ибо понял: настоящим бездельником среди нас двоих был я. Что со мною случилось? Ведь до этого мы всей семьёй разделяли обязательства и с жаром работали… И я, как бы чванливо это не звучало, не был дураком: мне весьма быстро давались все науки, я успешно применял знания на практике и вызывал неподдельное восхищение отца — что изменилось сейчас?.. Что я делаю, «как поживаю»?..

Вдруг мне пришла в высшей степени причудливая идея.
 
— Всё как обычно, неплохо... — спешно слукавил я. — Послушай, вам вроде как нужны люди с навыками? Ну, следопыты, проводники и другие.
 
— Ты смеёшься? Не вроде, а нужны позарез: я не знаю, что мы будем делать с этим... — на секунду он замолчал, опираясь руками по бокам и смотря в сторону полигона. — С этими вояками. Да и этот инструктор, как бы ветеран, чуть ли не морской котик, чёрт его возьми, на деле оказался обычный старикан, любящий охотничьи рассказы. Едва ли он сможет чему-то научить их. Хотя твой отец, конечно, верит в каждого из нас и всё такое, но я буду с тобой откровенен, старина: у меня плохое предчувствие при мысли о том, что кто-то в любую секунду может нас атаковать. Вы что-нибудь думали...
 
— Да-да, послушай, — перебил я его, обрадовавшись известью о необходимости кадров, — у меня уже давно вертится в голове одна идея. Думаю, тебе понравится…
 
Что я тогда говорил? Какая идея? Не знаю сам: мне так хотелось быть полезным, оправдать себя в глазах окружающих, что я начал озвучивать всё, что приходило мне в голову... Но, вероятно, такова моя участь, которая привела меня туда, где я сейчас нахожусь. Впрочем, об этом точно не сейчас.
 
— Что за идея?! — загорелся мой друг.
 
— Как ты сам упомянул... — я начал импровизировать. — Нам… нам срочно нужны люди с полезными навыками. И идеями! — Тогда меня действительно осенило. — Каждой армии нужна разведка, патрули — без них этот сложный организм слеп. Правильно?
 
— Чёрт возьми, как же я сам не додумался до этого! Ведь мы всё это время были у них как на ладони... — Он ужаснулся так сильно, что даже снял свою шляпу и начал мять её в своих мощных руках. — А если они уже всё знают и наблюдают за нами? Если они... уже готовят удар?..
 
— Для того, чтобы узнать наверняка, нам и требуется разведка, — успокоил я его. — И как ты думаешь, кто здесь лучше всего ориентируется? И обладает при этом достаточными физическими навыками? – не скромничал я.
 
Он заулыбался: мои не завуалированные намёки всё прояснили. Мы вместе посмеялись, пофантазировали о первых задачах нашего разведывательного управления и, наконец, разошлись по сторонам. Вдогонку я крикнул ему, что намерен в тот же день сообщить об этой задумке отцу.

После ужина, прямо как в прошлой жизни, мы вдвоём вышли на веранду и закурили; брат был уже в церкви — дома его практически не видели. Отца не пришлось долго уговаривать: он одобрил проект моментально и велел приступать на следующее же утро. Тогда мне стало понятно, что он будто бы всё понимал, чувствовал, но не хотел говорить об этом, пока я сам не начну.
 
«Я так и не начал... Он уже никогда не узнает о том, что я прошёл это, пожалуй, наиболее тяжкое испытание в жизни каждого зрелого мужчины и нашёл своё предназначение, и душа моя вновь спокойна…» - переживал я.
 
Надо подчеркнуть, что моё скрытное поведение диктовалось не из-за страха разочаровать отца, хотя, безусловно, присутствовало и это. Ему приходилось очень непросто в роли главы быстрорастущей общины: было нужно следить за всеми сферами деятельности, поддерживать бодрое настроение духа и регулярно предпринимать с Советом новые решения по поддержанию непрерывного развития общины — на фоне всего этого мои проблемы казались жалкими, не стоящими его времени и внимания проблемками.

Наибольшие же силы отнимал Совет.
 
Хотя его уже не существует, всегда будет жив его дух. Посему я не вправе оставлять свидетельства об особом знании и тем более посвящающих во многие тайны обрядах, проводимых Советом. Могу лишь сказать, что в него входили, как я уже мельком упоминал здесь, люди неординарные, каждый по-своему мудрый и, в хорошем смысле этого слова, эксцентричный. Хотя далеко не все «братья» импонировали отцу, ко всем, как духовный лидер и глава, он должен был относиться беспристрастно, потому что те крайности, который представлял каждый член Совета, помогли нащупывать золотую середину. Такой своеобразный «канат», перетягиваемый радикальными началами, занимал лучшее компромиссное положение.
 
Приведу только одну типичную встречу Совета, свидетелем которой стал я лично. Только её содержательную часть. Она так важна потому, что объясняет всё произошедшее дальше.

Двери библиотеки, где всё и происходило, закрылись: все немногочисленные участники Совета были на месте. Отец приветствовал собравшийся ареопаг по обыкновению торжественным «Братья!..» (членами Совета были исключительно мужчины, как единственные способные принимать объективную сторону в решении поставленных задач). Спустя примерно полтора часа, в течение которых отец в деталях рассматривал достигнутые успехи, он, наконец, затронул довольно важную тему, которую ему подал я, вернувшись с патруля.
 
— Итак, в этот символический день летнего солнцестояния, мы завершили последний фазу подготовительно этапа: каждая семья возвела своё жилище, мужчины и женщины вспомнили свои божественные призвания, растёт и учится новое здоровое поколение, люди стали полностью самостоятельными, возродились — и на покорение этих вершин ушло всего пару лет! Я уверен, что этот успех ясно свидетельствует о том, что мы идём по тропе Отца Господа Бога нашего. — Вокруг раздался одобрительный ропот, по завершении которого отец продолжил: — Сейчас же пришло время использовать эти таланты, данные нам свыше. Нам незамедлительно нужно воспользоваться сокровищами, потому что, как мне думается, вскоре за ними могут прийти грабители. Вчера вечером сын рассказал мне, что во время патруля у придорожной части леса он и его группа слышали рёв двигателей и голоса. Совершенно очевидно, что спустя годы враг стал не только догадываться о существовании тех, кто не потерял надежду и сопротивляется, но уже стал охотиться на нас. Сейчас мы находимся в роли дичи. Братья, нельзя заниматься самообманом: мы не сможем спрятаться от этой угрозы. Нужно предпринимать решительные действия. Я жду ваших предложений.
 
Среди всеобщего гула, начавшегося уже после упоминания врага, доносились самые абсурдные идеи. Отец заставил всех утихнуть и дал слово молодому мужчине, трудившемуся на причале рыбаку.
 
—  Да, мы действительно изменились за это время: стали дружнее, сильнее. Но мне кажется, что наших сил ещё недостаточно, чтобы дать отпор такому противнику. — Некоторые поддержали его. — Нам также неизвестно, есть ли другие люди, кто решился дать отпор. Мы не знаем, есть ли к кому вообще обратиться за помощью. Может, вся Америка уже давно порабощена этими роботами — нам неизвестно буквально ничего!..
 
— Я понял твою мысль, — внезапно перебил отец речь, превращающуюся в безнадёжный плачь, — но что же ты, наконец, предлагаешь в таком случае делать? Какие шаги мы должны предпринять, чтобы избежать катастрофы?
 
— Попытаться уехать подальше отсюда. Из Америки, я имею в виду... - Моментом со всех сторон нарастал уже неодобрительный ропот. - У меня есть один хороший приятель, работающий докером в Норфолке. Он мог бы попробовать организовать побег через океан... в Европу... Говорят, что там...
 
— Европа?! — сиплым голосом взорвался один из сидящих позади стариков с длинной бородой и густыми бровями, похожий на какого-нибудь Сократа. — Ни ржавого цента не стоит твоя Европа! — Он поднялся со скамейки, опираясь на трость, и быстро подошёл к столу. — Посмотрите, во что превратилась некогда могущественная Франция, Италия и Германия! А чего стоит этот грязный английский островок – вспомните слова одного из наших отцов: «поскольку вся Англия была заполнена бешенством злобных врагов, Христос создаёт Новую Англию» - и мы были, есть и будем этот вечный новый мир! - выкрикнул под одобрительный гул старик, забавно дёргая указательным пальцем. - Идиотские политиканы устроили социалистический лагерь на целом континенте, заменили население чужеродными элементами, а оставшимся промыли мозги и превратили их в беспомощных крыс; они выползают на свои же улицы и трясутся от страха быть изнасилованными или убитыми - это великолепно показывает, что бывает с теми, кто восстанет против Бога! И потом эти подонки будут чему-то учить нас, американцев, величайший народ! – с полным ненависти взглядом он посмотрел на этого испуганного рыбака, который уже горько жалел о сделанном предложении. - Разве что одним только полякам удалось сохранить свою традицию и честь, но их безжалостно раздирают со всех сторон — скоро Польшу разорвут вновь, но на этот раз не другие европейские народы, а орды иноземных варваров. Короче, нет больше никакой Европы! — горячо заключил старик, посмотрев на публику, а затем обратился к рыбаку: — Ну что, выродок, ты всё ещё хочешь в свою Европу? Хочешь, чтобы мы повезли жён и детей в это полное ублюдков гетто?! Я скажу тебе одно, сукин ты сын: катись-ка ты с чертями сам в свою грязную Европу! Настоящий американец никогда не вернётся на этот подлый материк!..
 
К концу этой экспрессивной речи начался шум. Собрание превратилось в неконтролируемую толпу, разделяющую мнение старца, а потому норовящую расправиться с неосторожным молодым мужчиной. Отец, потеряв терпение, закрыл собой рыбака и выкрикнул, подобно разъярённому льву: «Замолчите!». Ропот прекратился, пожилой Цицерон вернулся на своё место. Спасённый рыбак с благодарностью смотрел на отца.
 
— Никто не собирается уезжать, — твёрдо сказал отец после долгого молчания. — Но в любом случае, я в очередной раз напоминаю: если присутствуют несогласные с моим решением, они всегда свободны покинуть лагерь и отправиться восвояси — я никого здесь не держу. И в очередной раз предупреждаю: если вы соглашаетесь с моим решением и через время попытаетесь устроить саботаж, то неминуемо последует жестокое наказание, ибо дом, разделившийся сам в себе, не устоит.
 
Устало осмотрев окружающих, отец спокойным голосом продолжил.
 
— Все собравшиеся здесь мудрые и опытные люди. Мне ли, братья, напоминать вам о сермяжной истине, которую бережно оберегает наше собрание? Неужели и мы с вами ослеплены страхом настолько, что забыли самое важное, особенно в нашем положении, — о вере, — отец сделал акцент. — Только вера двигает горами, подкреплённая преданностью, мужеством и разумом. Мы собрались здесь не для того, чтобы оскорблять друг друга или устраивать анархию. Наша миссия проста: спастись самим и спасти этих людей. Спасти человечество. И я верю, что у нас есть всё, чтобы это достичь. На нас лежит великая ответственность, и мы не вправе терять драгоценное время на глупые распри. Впредь давайте идти дорогой разума!
 
Он отчеканивал каждое слово, придавая речи ещё большую пряность, — и это сработало: взгляд каждого несколько потупился, некоторые из смутьянов чувствовали себя виноватыми. После непродолжительной паузы давний приятель нашей семьи, владелец книжного магазина, тоже член Совета, спросил, как, в таком случае, мы поступим.
 
— Существует, — начал отец, подкрепляя мысли активной жестикуляцией,  — один единственный вариант. Ещё в прошлой жизни мы семьёй часто отправлялись в походы и во время одного из них случайно набрели на высохшее русло реки, интересным образом образовавшее нечто, похожее на стоянки древних народов. — Физиономии многих начали принимать неодобрительно-скептическое выражение. — Его нет на картах и оно достаточно далёко отсюда. Особенность же этого места в незаметности: оно, как нетрудно догадаться, несколько углубленно, потому находящиеся вокруг деревья скрывают его за своими пышными ветвями. А если приложить усилия и создать такую систему, которая могла бы...
 
И вот всё стихло. Объяснить идею в общих чертах, наконец, удалось, после чего её без промедлений приняли. План был достаточно прост: двум сменяющим друг друга группам, состоящим из специально отобранных молодых парнишек, поручено незаметно перевозить на новое место всё необходимое продовольствие — а в это время ничего не подозревающая община жила в обыкновенном ритме. После завершения всех необходимых приготовлений будет сделано общее объявление — минимум за сутки до отъезда, чтобы более слабые успели оправиться от шока очередных перемен и не создали паники. Отец разумно посчитал, что именно так будет безопаснее для всех нас. С ним горячо согласились, обещая приложить все усилия, чтобы план был выполнен успешно.
 
Но судьба, как бы предсказуемо это ни было, не собиралась следовать плану смертных. Эта наиковарнейшая из женщин играла по-своему.
 
;
XIV
Гром, однако, ещё не грянул.

Провидение будто бы знало о грядущих трудностях и помогало мне в довершении великой работы по познанию себя. Перед всеми событиями, которые совсем скоро изменят всё, я имел счастливую возможность пообщаться с прекрасными людьми.

Одним из которых был мой единственный, дорогой сердцу дружище... В тот раз я только-только вернулся с рекогносцировки и отпустил свою группу на перекур. Мимо как раз проходил ковбой, ведя себя и лошадь к речке, чтобы освежиться. Я с радостью присоединился к ним.

- Знаешь, старина, - начал он своё признание после одного оригинального анекдота, который я, впрочем, предпочту опустить, - я не умею говорить так мастерски, как ты или твой отец, но… - он замялся.

- Да? Я слушаю тебя, говори, - подбодрил я его.

- Нет, забудь, это так, с языка слетело.

- Говори же! - Мне стало интересно, что его так терзает. - Эта страшная тайна останется между нами и твоим скакуном. 

Он улыбнулся и сказал такую прекрасную мысль в духе Лютера, которую редко выразит большой эрудит. Сентенция эта отпечаталась в моей памяти столь ясно, что я привожу её слово в слово: «грех - это не отдельные наши поступки, а отдалённость от Бога».

- Ну, мне так кажется, - скромничал он.

К водопою наша кавалькада подошла молча. Молодые, мы просто ловили момент, общаясь с этой заключённой в окружающем нас вечностью.

Жить – это чудесно!

С самого момента, как я начал расквартировывать командный штаб нашего разведывательного управления на чердаке дома, где раньше было наше с братом логово, дни стали насыщенными, яркими и полными смысла, как раньше. Потом начались патрули – времени на общение с семьёй не было совсем… Мы виделись только на ужин, поскольку каждый был занят своими делами, но и в эти минуты были настолько уставшие, что толком не разговаривали. Я не грустил, но ожил вместе со всеми. Однако иногда казалось, что мы отдалились друг от друга. Но мне лишь казалось.

Прошло некоторое время, как тёплым воскресным вечером мы с отцом сидели на веранде и общались о разном: как идёт выполнение работы, литература, даже музыка... Неожиданно он спросил:

- Ты, наверное, обижен на меня, сынок?

- Обижен? - спросил я с неподдельным удивлением. - Почему я должен обижаться на тебя, отец?

- Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь.

И только после этой загадочной улыбки, которая появилась на его лице, я кое-что начал соображать.

- Я всё замечал и замечаю за тобой и твоим братом, - продолжил он, - ведь вы мои любимые дети. Может, другие и не понимали, но мы-то с матерью видели, как ты страдал, метался и не знал, чему посвятить себя... - Повисла тишина. - Твоя мама очень переживала и часто просила меня поговорить с тобой, дать совет, помочь. Но на каждую её просьбу я отвечал отказом, невзирая на её слёзы, терзавшие мою душу. И знаешь, почему? - спросил он меня. - Потому что иногда лучший способ помочь человеку - не помогать ему вовсе: каждому из нас суждено столкнуться с такими испытаниями, которые мы должны преодолеть самостоятельно, поскольку именно они определяют наше существо в этом мире и делают нас сильнее, лучше, красивее... Я объяснил маме, что мы, как родители, достаточно помогли своим детям, но прожить их жизнь под силу только им – только вам, сынок. Мы поставили вас на ноги, но пойти вы должны уже сами. Запомни: Бог протягивает руку каждому, но ухватиться за неё или нет - только твой выбор.

Я был глубоко поражён и тронут словами отца. Как я признался выше, были, конечно, тяжёлые моменты, когда мне казалось, что я нахожусь в полном одиночестве, покинутый даже самыми близкими людьми… Но правда в том, что отец всегда был рядом и желал только самого лучшего - чтобы я стал собой, чтобы я стал человеком. Я никогда не был один. И сейчас я не один!..

- Теперь я смотрю на тебя и вижу перед собой настоящего мужчину, сынок.

Впервые за долгое время мы обнялись и продолжили наслаждаться звёздами, этой бесконечностью маленьких сверкающих глазок…

Беседа, о которой я расскажу сейчас, пожалуй, наиболее важная из всех. Хотя я говорю о ней в последнюю очередь, она имела место быть гораздо раньше других - на закате того же дня, когда Советом было поддержано решение отца о переезде.

По окончании ужина я вышел из дома и начал свою обычную прогулку меж домиков. У небольшой оградки, несколько в дали от домов и их обитателей, я увидел того старика, который выступил с пылкой речью против побега из Америки, нашего незаменимого Дома и Родины. Я сразу же решил подойти к нему и, сменив курс, направился в его сторону.

Так горячо выступавший пару часов назад, сейчас он, расположившись на маленьком походном стульчике в компании длинной трубки, удивительно мирно наблюдал за отдыхающими семьями, полных простоты и добра. Когда я подошёл ближе, старик лениво взглянул на меня, и, вежливо обменявшись улыбками, мы вдвоём продолжительное время разделяли чудо, данное нам молчаливым созерцанием. Это умиротворение, кажется, могло продолжаться до самой ночи, но его прервала докучливая лавина вопросов, которую я решил вылить на этого, как оказалось, истинно познавшего жизнь человека.
 
— Очень хотел спросить вас... — неуверенно начал я, но, увидев расположение собеседника, продолжил более твёрдо. — Поскольку вы представляетесь мне очень умным человеком и, не буду скрывать, поскольку я вас очень уважаю, мне действительно очень давно хотелось задать вам этот вопрос. Именно вам, потому что...
 
—  Сынок, — по-доброму рассмеялся он, — не нужно этой лести. Просто спрашивай, что хотел, и я постараюсь потешить твой пытливый ум.
 
Быть честным, тогда я несколько раскраснелся, ибо человека этого я и вправду начал уважать с первого же дня, когда в медвежьей шкуре он пришёл на строящуюся лесопилку, здорово перепугав работающих там молодых ребят. Несмотря на почтенный возраст, он помогал матери с садом и огородом, всегда поддерживал отца (хотя на заседаниях Совета, конечно, у него и случались описанные выше вспышки экспрессии — но они, стоит заметить, были лишь проявлением ревностной службе истине) и был наставником каждому юноше в общине, а сиротам стал отцом. К нему действительно прислушивались и уважали. Хотя некоторые и недолюбливали его за ригоризм, иногда дававший о себе знать через призму своеобразного юмора, но не было тех, кто не признавал его авторитет.
 
Потому услышать от почитаемого кумира такие слова, которые я по неопытности принял за уличение в чём-то низком, было неприятно. Я стал нервничать и запинаться, совсем позабыв о вопросах, так стройно выстроившихся у меня в голове… Но он ловко перевёл наш разговор на дружеский лад, и я, наконец-таки, собрался и озвучил ему практически все столь волнующие душу вопросы. Наша беседа стала до того откровенной, интимной, что неожиданно я решил поделиться недавним переживанием, которое ещё периодически угнетало меня.
 
- Я, говоря между нами, давно заметил это, - вдруг удивил он меня. – Хотя я и знаю тебя всего несколько месяцев, этого вполне достаточно, чтобы хорошо изучить человека. Я даже хотел поговорить с твоим отцом об этом, поскольку этот человек мне дорог, но он отказался, так что не переживай!
 
Дальше старец вспомнил притчу о хозяине и его рабах, которым он дал таланты, — так хорошо мне знакомую: в детстве отец постоянно твердил нам развивать данные Богом таланты — и сейчас я слышу те же мысли! Признаться, я и сам мельком вспоминал об этой притче в минуты кручины... Удивительно, сколь сильно могут повлиять на всю оставшуюся жизнь семена, посеянные в детстве.
 
— Суть заключается в том, — в своей ленивой манере протянул он, прячась за табачным дымом, — что все мы разные, и каждому, в соответствии с его  природой, даны различные таланты — главное же здесь не то, сколько их и какие они, а как мы распорядимся ими: пользующийся своими талантами будет вознаграждён и даже сядет за один стол с Владыкой, а закапавший таланты будет жестоко наказан за свою трусливую глупость... — Он задумался, но практически сразу же озарился улыбкой и сказал на одном дыхании: — Само мироустройство как бы говорит нам: дерзни, бодрствуй, используй свои таланты! И тогда будешь щедро вознаграждён — интересно выходит, а?.. Не забивай голову, сынок, — подмигнул он. — Как заключил один писатель, соловей, рождённый петь хвалу жизни, не жалеет о том, что он был создан серым, а не пёстрым, как попугай.
 
После этого его небольшого монолога и у меня всплыла краткая сентенция одного мудреца: умные мыслят одинаково. Как разуму и душе моей было приятно беседовать, даже просто быть с этим человеком, мужчиной! Бесконечно жаль, что страх, этот великий враг пытливого ума, не позволял мне раньше подойти к этому старцу и вот так же просто поболтать с ним; беседа эта была первой и, к сожалению, последней...
 
В связи с этим, сейчас я постараюсь компенсировать такую оплошность воспоминанием всех деталей этого разговора, который случился августовским вечером в нашей прекрасной общине, окружённой лесами Западной Вирджинии. Я только утешаю себя тем, что смогу поделиться светом этой беседы, как завещал Платон, и с другими людьми... надеюсь...
 
— ...поэтому мне больше приходится по душе Джером Клапка Джером, — сделал я заключение нашему разговору, который круто повернул в сторону юмора. — Впрочем, я ведь хотел поделиться с вами не личными переживаниями или мнением об англо-саксонской остроте ума, но спросить вас кое-что более серьёзное... Знаете, этот вопрос наверняка покажется вам банальным, но ведь истины не становятся пошлыми оттого, что они вечны...
 
— Истинно говоришь! — засмеялся он клубами дыма, подняв изящную трубку из красного дерева. – Но вот про юмор не соглашусь с тобой: что может быть важнее, как не прении по такому интереснейшему предмету, как, скажем, Марк Твен.
 
— Да… - неуверенно сказал я, то ли согласившись, то ли выдавив это «да» каким-то междометием. – И всё-таки, скажите, пожалуйста, что, по вашему мнению, составляет то самое, что ищут из века в век, что принято называть смыслом жизни?
 
— Смысл жизни... — задумчиво повторил он. — Хорошо, я расскажу тебе об этом так просто, как отец семейства объяснил бы это своим домочадцам.
 
И он начал посвящать меня в отнюдь не простые сферы и материи, но, однако, действительно понятным даже ребёнку языком.
 
— Быть ребёнком, — заключил он, — вот, в чём заключается смысл жизни. Сохранять в себе детский задор романтика, живость, здоровье и веру — в этом, пожалуй, и есть весь смысл жизни. Ребёнок наиболее точный символ жизни, нашедший, в свою очередь, наиболее яркое выражение в Богомладенце. Оттого Рождество восхитительный праздник.
 
— И получается, ребёнок является солнцем, которое излучает те ваши три луча? — спросил я, ссылаясь на его философию.
 
— Именно так, сынок, — сказал он, поправляясь на стуле. — Внутри ребёнка, то есть внутри каждого из нас, пробудившихся человеков, живёт животворящее солнце, изливающее, как ты правильно запомнил, три луча, которые, я назвал светлой троицей. Каждый из них многогранен, но при этом все одинаково велики в своём великолепии.
Первый луч согревает наши тела и проходит через любовь, как спасающее в жару питьё, - этот эликсир вечной молодости; через веру в виде утешения, что за тобой присматривает заботливый родитель, и, разумеется, путём выполнения своей миссии — древние называли это «познать самого себя».
Однако наше тело перестаёт быть священным храмом, сколь скоро умирает душа. Посему последняя согревается вторым лучом, о котором многие слышали, но так и никогда не услышали, ибо для этого нужно обладать очень тонким слухом. Такой луч можно найти в доброте к своему ближнему и, что иногда бывает гораздо более сложнее, к самому себе. Ещё он обнаруживается в простоте, которую твой отец часто называет апатейя, и, наконец, в недоступном многим смирении, чуть ли не самом важном начале: даже наиболее мудрый из мыслителей путает смирение с раболепной покорностью, в то время как смирение есть непосредственная беззаветная любовь к Богу — его великому замыслу и отведённой лично тебе роли. А любовь способна перевести человека через пропасть между ним и Богом.
Вот такая калокагатия получается, — глухо засмеялся старик.
 
— Подождите-ка, а ваш третий луч? Пока что вы рассказали лишь о двух.
 
— Калокагатия, — начал он вновь лениво объяснять по слогам, — и есть тот луч — всё венчающая Красота. Ведь именно созерцание Красоты, сынок, и позволяет нам держаться божественного даже в сокрушающей самые стойкие души пустыне. Красота есть источник вечной жизни, протекающей всюду, но очевиднее всего — в природе. В конце концов, — описал он рукой всех людей, мило снующих перед нами в своей бытовой вечерней суете, — как бы долго человек не усердствовал в глупости, он каждый раз возвращается к Матери-природе. И всегда находит прощение и утешение в тёплых объятиях родителя. Не так ли? – спросил он меня с некоторым намёком. – Но вот жаль только, что люди склоны к глупостям, которые всегда следуют за непослушанием, и через время они вновь сворачивают не туда...

Его низкий голос с типичной южно-аппалачской манерой околдовал меня. Я несколько осмелел: появилось чувство, будто я сижу рядом с родным дедушкой, и он заново учит меня мудрости — с такой добротой и любовью... Мне всегда было интересно, чем занимался этот харизматичный старик в прошлой жизни. Он, однако, увернулся от прямого ответа и, как отец, вместо личного рассказал общее. Впрочем, я не обиделся, ведь это всегда гораздо важнее, чем больное любопытство подглядывающего Тома.

— Человек, который вечно куда-то спешит, не обращает внимания ни на свой внешний вид, ни на здоровье тела и души — ибо ему банально некогда даже подумать об этом. Ему думать некогда, чёрт побери!.. Вместо элегантной тройки и федоры эти сумасброды напялили скомканные лохмотья, повисшие на повисшем теле, и побежали по улицам с какими-то здоровенными мешками в своих культяпках: бабы в брюках, мужики в юбках – дожили…  И весь этот цирк уродов проходит под грохот, нескончаемый шум! Суета доводит человека до примитива и духовной нищеты. - Так горячо рассуждал он. — Время стало идти быстрее, короче говоря. И я не смог, не захотел приспосабливаться к этой вечной гонке за непонятными галлюцинациями, навеваемыми неокрепшим умам из всех утюгов: кино, музыка, интернет, государство — ото всюду лился нескончаемый поток шума: «не отставай, быстрее!». Мне опротивел этот невроз, и я ушёл. Куда подальше...

Старик постарался расслабиться в маленьком походном стульчике и вновь одной рукой облокотился о заборчик, другой рукой поддерживал узорчатую трубку. Вдруг его взгляд снова нахмурился — то неприятное воспоминание потревожило старца. Душевная рана, которая, в отличии от материи, никогда не заживает, и рубцы которой мы несём на протяжении всей оставшейся жизни… С тяжёлым вздохом он повернулся ко мне и сказал, что, впрочем, есть кое-что из личного, чем он может поделиться. 

— Так вот слушай… — начал он, остановив взгляд на какой-то точке вдалеке. — Был у меня один приятель, с которым мы дружили с самого детства: работали на ферме, а потом начитывались Тома Сойера и мечтали о приключениях - типичные глупые мальчишки, короче говоря!.. — он как-то горько засмеялся, кашляя дымом. — Мы были настоящими братьями. Единственный мой близкий человек... И взрослую жизнь мы тоже провели вместе: дурачились, работали, сначала в родном Техасе, потом в Вайоминге, Кентукки, Теннеси… — десятилетия мы провели на свободе, вели философскую жизнь, как он выражался, пока в конце концов не оказались десять лет назад здесь, в Западной Вирджинии. Тогда нам обоим было уже по шестьдесят лет... и у нас обоих не было ни дома, ни семьи...

Молчание: он задумался, притворившись, что занят раскуриванием трубки. Перед нами стояла умиротворяющая вечерняя сцена: сверкали огоньки, на фоне которых игрались детишки, пока их родители готовили ужин или просто наслаждались покоем. История продолжилась.

— А шестьдесят лет, сынок, не двадцать, нужен дом и нужна в этом доме та, кто тебя остепенит, — он снова засмеялся. — Но, впрочем, это всё шутки. На самом деле, хотя мы и не кончали никаких колледжей, были, тем не менее, людьми начитанными и, что при этом не менее важно, умудрённые опытом. Мой приятель, скажу тебе, понимал всё гораздо глубже и больше, чем я. И в один день, когда мы завели с ним разговор на эту тему... — Он замолчал.

— Если вам тяжело, можете не рассказывать, я пойму.

— Нет-нет, сынок, всё нормально, — ожил он. — Просто иногда мне нужно время, чтобы подобрать подходящие слова, дабы объяснить тебе это как можно лучше, а не косноязычно... Дело в том, что мы оба прекрасно осознавали, в каком самоубийственном направлении двигается человечество. И, по-своему, мы постоянно боролись с этой деградацией, искали любой удобный случай, чтобы внести свою скромную лепту в спасение... Разумеется, семья, дом, лужайка, золотой ретривер — всю эту лабуду хотели и мы, как всякий нормальный человек. Но от большого ума действительно лишь беда: мы постоянно искали идеальных условий, чтобы создать семью. Но так и не нашли, — вновь этот нервный смешок, резко перехваченный: — А, знаешь, что он сказал мне в последний раз? Что он устал не только бегать от этого монстра, но он устал сражаться с ним. Он сказал, что капитулирует...

— И что случилось дальше? — Я прервал долгое молчание, охваченный интересом услышать финал. — Вы пытались переубедить его? Или вы больше с ним не виделись?..

— Не виделись, - перебил он. - Да, конечно, сначала я пытался уговорить его, практически умолял, потому что этот человек действительно был мне очень дорог. Так уж я устроен: унижаюсь перед теми, кого люблю, – идиот!.. Но после очередного пустого разговора с человеком, который меня и не слушал вовсе, я понял: глупо пытаться спасти того, кто сам этого не хочет всей душой и сердцем. Если сначала мы с ним разошлись ментально, то теперь и физически… Да, мы больше не виделись, сынок. Я твёрдо решил для себя: нужно жить или не жить вовсе — быть, а не казаться. Если бы я тогда сдался, как мой дорогой друг, то вся моя прожитая жизнь стала бы бессмыслицей. Существование человека стало бы бессмысленным… — Он замолчал. — Я уехал в небольшой городок, неподалёку отсюда, купил деревяную кабинку в лесу и так прожил практически четыре года до этого самого момента.

— А как вы думаете, остался ли кто ещё? Или мы совсем одни в этом сражении? — постарался я сменить тему, заметив, что потревожил больное.

Старик будто не слышал меня. Он молча покуривал трубку, прикусывая зубами мундштук. Но затем резко вдохнул и сказал:

— Мы остались одни, — эти слова выбили меня из колеи, но он сразу же продолжил, — а, может, и нет. Как я уже говорил на собрании, Штаты — не Европа: отцы-основатели предусмотрели, чтобы каждый гражданин этой страны мог постоять за свободу. Так что, может, и остались какие-то группки, как наша. А может, даже и действуют воинственные монашеские ордены — кто знает... – кивнул он плечами. – Но это совершенно неважно, потому что нам известно наверняка одно: победит либо бетон, замуровав всё живое, либо одержит победу Мать-природа. И ты наверняка видел, как пробивается маленький цветочек сквозь бетонные массы. Поэтому победим, конечно, мы, - добавил он с улыбкой.
 
Мы оба вновь замолчали. Как оказалось, на этот раз окончательно. Ночь пришла на смену вечеру: на землю опустилось покрывало тьмы; уже все люди беспечно зажгли свечи в домиках; небольшие костры на улочках стали больше и ярче; в окошках церкви тоже замерцал свет — то брат, как обычно, начал свою проповедь, которая всегда так нужна каждому из нас.

Старик не спеша оторвался со стула и стал прощаться.
 
— Что же, вот и весь компендиум моего бытия: моя жизнь и мои страдания, скромные предположения о том, о сём и, куда же без этого, моя светлая троица — эти лучи солнца, озаряющие наш тёмный путь жизни, — после этих слов он внезапно посмотрел в сторону церкви и так же по-доброму, как и всегда в интимных беседах, посмеялся: — Только ни в коем случае не делись этими лучами со своим братом, иначе он отлучит меня за все эти разговорчики! А теперь, сынок, мне пора. Прощай.
 
Интересным человеком был этот старик. Хотя, надеюсь, что таким он и остаётся по сей день: обстоятельства его ухода были, как и он сам, оригинальны, поэтому мы с ним даже не успели попрощаться... Если говорить о настоящих христианах и мудрецах, то он бесспорно был таковым. Хотя, как видно, больше иронии он любил самоиронию. Более, впрочем, распространяться о личном не буду: гораздо лучше для души человеческой говорить о предметах, нежели о суетах, — как всегда говорил мой отец.
 
Какое-то приятное тепло разлилось по всему моему телу от этого разговора, как от хорошего вина: душа насладилась трапезой хорошего общества. Спустя пару минут встал, потягиваясь, и я. Приглушённый свет церкви, создающий особую атмосферу загадочности, и раздающийся эхом голос брата были слишком привлекательными, чтобы не присоединиться к службе.

После службы я поспешил поделиться с братом этой восхитительной беседой. 
И проболтался-таки о светлой троице!
 
;
XV
Совершенно неожиданно для всех, в высшей степени секретная и важная миссия по переезду была возложена на моего доброго приятеля, который без колебаний, но с радостью принял эти бразды. И, вопреки всем, держал он их столь жёстко, что некоторые из более старших членов Совета, вначале сомневавшихся в назначении горячего юноши на столь важное дело, смотрели на него с глубоким уважением. Сейчас мне даже стыдно признаваться в этом, но и я, лучший его друг, сомневался в правильности решении отца, поскольку первое время считал его слегка… беспечным. Но уже после первых успехов миссии мне стало понятно, как хорошо он разбирался в людях и каким скромным и проницательным был этот человек.
 
Ресурсы на выполнение поставленной задачи были ограничены, но имеющиеся в распоряжении оказались столь эффективными, что с ловким управлением моего друга работа по-настоящему закипела: перешедшие из нашей импровизированной армии мальчишки и некоторые уже зрелые мужчины, более выносливые и дисциплинированные, были разделены на несколько групп, занимающиеся, в зависимости от навыков, снабжением, разведкой, охраной картежа и, наконец, непосредственно перемещением обоза. Наспех были построены бараки, больше напоминавшие шалаши, которые служили местом отдыха для вернувшейся группы. Весь этот механизм непрерывно смазывался и ускорялся вездесущим оком ковбоя, который, как казалось, ни спал, ни ел, но постоянно находился в седле и, перемещаясь от одних снующих кучек к другим, раздавал какие-то указания.
 
Непосвящённые жители, коих было большинство, конечно же заметили непонятные для них перемены и довольно сильно озадачились этим, начав распространять самые нелепые слухи. Кто-то даже сляпал теорию о побеге или даже предательстве отца!.. Нам, тем не менее, было мало дела до всякого рода инсинуаций: занятые чем-то поистине важным дорожат каждой свободной минутой и потому умеют отделять важное от суетного. Сплетни расползались, а работа активно продолжалась.
 
Минуты отдыха были настоящей редкостью. Но когда это случалось, мы не упускали возможности просто побыть семьёй: посмотреть друг на друга, подкрепить друг друга теплом и любовью.  И вот, наконец, субботним утром мы вместе прочитали молитву, позавтракали и втроём, нашей мужской компанией отправились на прогулку, оставив любимых женщин дома, чтобы все мы могли поговорить о своём, мужском и женском.
 
С большим удовольствием предаваясь труду, отец колол дрова и рассказывал, как в годы своего юношества прочитал Карлейля, перевернувшего всю его жизнь, пробудив сознание и душу. «Лишь труд, который ты добросовестно выполняешь, вечен. И лишь в праздности — вечное отчаяние» — наизусть цитировал отец, широко улыбаясь.

Каждый из нас, наконец, мог забыть свои обязанности и немножко отдохнуть... в труде, как это не парадоксально. Вокруг пахло свежим деревом: мы раскинулись в полных опилок креслах на лесопильне, где усердно работали парни из Орегона, потомственные дровосеки, благодаря чьим усилиям и вырос деревянный град.
 
Вдруг треснула ветка. Расслабленные разговорами и пивом, мы не обратили внимания, потому что медведи и белохвостые олени с появлением большого количество людей не только не испугались, но напротив, стали нашими частыми гостями: женщины и дети, у которых самих едва ли доставало еды, подкармливали зверушек, а некоторых даже удавалось погладить, хотя отец неоднократно выступал с запретом этих опасных проявлений любви.

Основные разведывательные группы были переданы в подчинение моего друга, поэтому всю общину охраняла буквально пара мальчишек, которые больше прогуливались по лесу, чем служили. Подобная легкомысленность однозначно была моей, как шефа разведки, виной и фатальной ошибкой…
 
— Подождите-ка... — перебил отца во время его размышлений о «Природе вещей» брат, быстро изменившись в лице. — Кажется, что-то промелькнуло там, за ветками.
 
Ему не показалось: в нашу сторону быстро направлялись два тёмных силуэта, на которых мерцали алые полосы... С собой у нас не было ничего. Только отец держал в горячих от работы руках секиру, подаренную тем давним приятелем нашей семьи.
 
— Оставайтесь на месте! — громко скомандовал холодный голос одного из приближающихся силуэтов. — Если вы совершите попытку побега, мы откроем огонь на поражение.
 
Я хотел было вскочить и схватить свисток – они лежали на каждом из ключевых пунктов (лесопилка, больничные и учебные корпуса и т.д.) для подобных случаев, чтобы объявить тревогу, но жестом отец твёрдо дал понять, чтобы мы сидели на месте и не двигались.

Наконец, они пересекли померий. К нам подошли две фигуры — тогда мы ещё не знали, людьми они были или киборгами. Даже инженер, который участвовал в разработке этих шлемов, не имел доступа к информации будущих пользователей этих гаджетов. Фигуры их были практически идентичны, лишь немного различались телосложения, что и давало нам некоторые подсказки.
 
— Старшие стражи... — с ярко выраженным британским акцентом начал представляться один из них, подходя к отцу. — Будьте добры предъявить ваш уникальный код, сэр. — Его напарник взглянул в нашу сторону и показал рукой. — И ваши друзья тоже.
 
— И что после? Мы будем свободны? — смело поинтересовался отец, впервые, как и мы, имевший дело со стражами.
 
— Никак нет, сэр. Поскольку это место отсутствует в базе округа Покахонтас, вы обязаны показать нам свой дом и территорию, после чего мы на месте зарегистрируем их. Если всё окажется в порядке и не вызовет вопросов, мы...
 
Неожиданно альбионный лепет стража прервал рассекающий воздух свист, и чёрная форма его напарника оказалась полностью заляпана кровью: быстрым ударом боевого топора отец размозжил напополам шлем, а заодно и голову. Под тяжеловесным гаджетом оказалась, всё-таки, голова человека. Стоящий рядом напарник бездействовал — искусственный интеллект «Умной системы», управляющий им через шлем, вероятно, не ожидал подобного исхода событий.
 
Мы с братом вскочили с кресел и повалили второго стража, вляпавшись в кровь. Я схватился за непонятный образец оружия, которого никогда в жизни не видел ни в энциклопедиях, ни на фестивалях, которые мы иногда посещали. В тот момент я сразу понял, что нам выпал уникальный случай пленить врага и попытать удачу получить хотя бы какую-то информацию о том, с кем мы сражаемся. Отец подошёл и закончил нашу борьбу, оглушив борющегося с нами противника одним точным ударом.
 
— Свяжите ему руки и тащите в дом. С этим, — кивнул отец в сторону дёргающегося тела, — я разберусь сам.
 
На стоящем поблизости верстаке как раз были крепкие верёвки, поэтому мы быстро скрутили его в бараний рог и поволокли в подвал дома, чудом избежав любопытных взглядов зевак.
 
Заинтересованные диковинным оружием стража, мы не заметили, как пленник пришёл в себя, издавая протяжный стон. Он был в одном лишь термобельё; форму, которая оказалась снабжена бронированными пластинами в уязвимых местах, мы сняли и аккуратно положили в сторону. Нашим врагом, которого до этого мы считали киборгом из многочисленных классических антиутопий, оказался совсем ещё мальчишка с русыми волосами и выразительными серо-голубыми глазами — так хорошо я запомнил их, глаза моего врага, прячущимися под тяжёлым томным шлемом.
 
В моём сознании произошёл диссонанс: я всматривался и не мог поверить, что зло оказалось способным подчинить красоту на свою службу... Неожиданно, мы встретились взглядами. При шуме входящих в подвал людей мы оба тут же их отвели в разные стороны.
 
— О, вы уже подружились? — иронически выкрикнул ковбой.
 
В комнату зашёл отец, уже в сопровождении некоторых особо ценимых им членов Совета, куда входил и мой задорный приятель.
 
— Оставь шутки, — строго отрезал отец. — Положите всё на стол и ни к чему не притрагивайтесь, инженер разберётся с этим хламом.
 
Неизвестную винтовку, похожую на штурмовое оружие, я неохотно положил рядом со шлемом и всем остальным на стол. Отец подходил к пленнику, внимательно в него всматриваясь, будто ожидал какой-то неожиданности со стороны врага. Остальные разошлись по углам.
 
— Ну, что же... — обратился отец к дрожащему на стуле мальчишке, перебирая инструменты. — Я не знаю, почему твой приятель говорил с британским акцентом и что заставило тебя служить этому злу, но могу сказать наверняка, что сейчас выбор у тебя небольшой: либо ты рассказываешь всё добровольно, либо наш друг, — отец кивнул на ковбоя, — поможет тебе разговориться. Поверь, он большой мастер в своём деле. Говоря откровенно, я предпочёл бы первый вариант: не люблю насилие, – добавил он, вытирая руки от крови. – Итак, твоё решение?
 
Долго переговоры вести не пришлось: наш пленник расплакался и, захлёбываясь, начал несвязно говорить о некой временной памяти. Громоздкие размеры шлемов, которые носили стражи, были отнюдь не случайны — в них устанавливали обширную систему, являющуюся полицейским ответвлением единой «Умной системы», которая, в свою очередь, практически полностью контролировала разум носившего её человека. Фактически, оператор являлся выполняющим приказы биороботом. А что касательно того британца, старшего стража, то на офицерские чины, как полицейские, так и армейские, отныне назначались только иностранные наёмники, поскольку «Умная система» не доверяла американцам, которые могут проявить сочувствие к своим соплеменникам. А офицеры обладали довольно большими пластами важной информации, которая, попав в руки врага, могла нанести серьёзный ущерб.

Позже, впрочем, инженер подтвердил слова истеричного юноши касательно шлемов и объяснил более понятным языком, что по окончании смены полицейский оператор, которыми и являются известные нам стражи, снимают шлем и помнят исключительно то, что закладывает в них система: она не стирает память, но изменяет сознание - газлайтинг, то есть изменение самого мировосприятия. Им калечили разум.
 
Говоря короче, нашему пленнику мы должны были поверить на слово, потому что времени на размышления не было: в любой момент могли нагрянуть силы врага. Пришлось поверить. И незамедлительно действовать.
 
;
XVI
За короткое время у веранды нашего дома собралась внушительная толпа из практически всех членов общины: мужчины и старики, женщины с детьми — все с большим интересом смотрели на отца и нашу необычную свиту (мы с братом до сих пор были в крови), только что оставившую пленника в подвале. Этих людей можно было понять, поскольку скрытные действия переезда стали причиной всевозможных слухов и недопониманий, которые пора было разрешить. Помимо этого, факт того, что подобное собрание было вторым (и последним...) за непродолжительную историю нашего деревянного града, очень подогревал любопытство собравшегося народа.

Напомню, что первое выступление отца было практически два года назад на этом же самом месте. Хотя начало его было не обнадёживающим, тем не менее, всё закончилось настоящим триумфом, и каждый с того дня видел в отце не просто управленца, но лидера, своего вождя. Народ, среди которого стало значительно больше детишек, смотрел на отца теми же глазами, что и впервые.

Я ожидал и надеялся, что в этот раз и успех будет тем же...
 
Как и все другие, этот день я помню очень хорошо, ибо он связан с чем-то сакральным — таким, что меняет душу. Отец драматично поднял руки вверх и глубоким голосом, словно древний друид, начал петь сочинённую на ходу речь.
 
— Я буду краток, я буду с вами честен, — обратился к толпе суровый голос. — За это время из разрозненной кучи заблудших душ мы переродились в большую жизнерадостную семью — этот непростой путь мы прошли все вместе, помогая друг другу и веря друг в друга. Мы обрели искренность и раскрыли счастье, заложенное Господом Богом в каждого из нас. И каждый из вас может гордиться этим мужественным решением начать жить: комфорту вы предпочли нести свой крест через тернии, вместо трусости и раболепию вы самоотверженно следуете истине — вы выбрали служить Богу!.. – Отца прервали аплодисменты. - Своим же лидером на эту великую службу вы выбрали именно меня, полностью доверив свои судьбы одному человеку. В свою очередь, я бесконечно благодарен вам и надеюсь, что не подвёл вас... — его снова прервал шум благодарностей и поддержки, по окончании чего он с ещё более томной и горькой улыбкой продолжил: — Спасибо, спасибо... И, учитывая всё это, что наша жизнь, наконец, стала спокойной и полной благодати, сейчас я должен, возможно, несколько разочаровать вас...
 
Отец замолчал. Повсюду начал раздаваться перерастающий в ропот подозрительный шёпот публики. Я подошёл к своему отцу и сказал ему какие-то важные слова... Сказал ли я ему тогда слова поддержки, любви?.. Насколько я был искренним?.. Этого, увы, не помню. Но верю, что я сказал нечто правильное, ибо отец вернулся к вопрошающим с новыми силами.
 
— Тишина, тишина!.. — Жестикуляцией он добивался молчания и продолжил лишь тогда, когда утих последний нарушитель покоя. —  У нас мало времени, поэтому, как я и сказал в начале, буду лаконичен. Наверняка многие из вас заметили странную активность некоторых членов нашей общины, — многие люди из толпы с упрёком и недоверием посмотрели в сторону ковбоя, — которая до этого момента была окружена ореолом загадочности. Именно так, до этого момента, потому что сейчас вам станет известно, что уже на протяжении нескольких недель мы день и ночь работаем над переездом в другое, более безопасное место... — толпа вновь разразилась обсуждением, но отец, благодаря помощи членов Совета, восстановил спокойствие и продолжил. — Сейчас я попрошу каждого замолчать и слушать очень внимательно, что будет сказано дальше, ибо от этого зависит ваша жизнь.
 
Как иронично: отец говорил ровно те же слова на своём прошлом выступлении — многие, очевидно, тоже вспомнили это, потому что вдруг установилась нерушимая тишина, и только детки рыдали на руках матерей.
 
— Нашей разведывательной группе удалось схватить вражеский патруль, который наткнулся на лесопилку у реки, — несколько слукавил отец, оставив ненужные детали, чтобы не волновать и без того перевозбуждённых людей. — Пленные признались, что от местных жителей городка им стало известно, как добраться сюда, в наш скромный уголок, а теперь и то, что здесь обосновались, как они называют нас, «повстанцы»: установленные в их шлема радары перестали подавать сигнал именно здесь. Это значит, что в любую минуту сюда может грянуть целая армия, — наконец объявил отец, перекрикивая жужжащую толпу, успокаиваемую членами Совета и солдатами. — Но это не значит, что мы не готовы к этой угрозе! Напротив, практически в первый день начала существования общины был сформирован Совет, мудрые члены которого изо дня в день непреклонно трудились над тем, чтобы обезопасить и сохранить нашу общину. Мы, разумеется, подготовили всё необходимое на такой случай, — сказал он, подзывая к себе моего друга и старца. — Наши солдаты под руководством этого молодого человека сопроводят вас в безопасное место, где заблаговременно были подготовлены все необходимые вещи и даже воздвигнуты жилища. Этого же уважаемого господина, — отец попросил старика выйти поближе на свет, — я не прошу, но требую вас считать своим новым лидером и главой общины.
 
Со всех сторон раздались возмущённые крики: о вражеской армии, необходимости спешить и что станет с отцом. Но он не говорил ни слова, пока толпа вновь не успокоилась. Эти слова были его последними. И не только для незнакомых людей, но, как оказалось, и для меня, верного ему и любящего его сына, который так по нему скучает...

Отец холодно объявил:
 
— Я и отряд добровольцев, в том числе мои сыновья, остаёмся здесь, чтобы прикрыть и, тем самым, обезопасить ваш уход. — Поднялась волна мужских рук — казалось, что во всех мужчинах, мальчиках и стариках, неожиданно проснулся самоотверженный героизм! — Нет, забудьте об этом: все старики, женщины и дети, в том числе подростки, отправляются в безопасное место незамедлительно! Поймите: мы должны сохранить человеческую жизнь от этого монстра, а не погибнуть все разом, чего и добивается наш враг! – Отец видел, что эти слова только более прежнего перепугали аудиторию, поэтому добавил: - В любом случае, эти меры являются лишь предосторожностью, и наверняка мы двинемся вслед за вами… через некоторое время.
 
Все знали, что отец лжёт, чтобы снять тяжкий груз с совести этих и без того несчастных людей, впереди которых ожидают одни лишь лишения, трудности и испытания...
 
Люди сопротивлялись недолго — каждый, всё же, понимал, что на кону стоит в прямом смысле слова человеческая жизнь: стар или млад — для такого врага человек существовал как явление; как опасность, которую необходимо устранить — чисто математическая задача, требующая срочного комплексного разрешения. Все спешили забрать самое необходимое, но не только для тела, но и для утешения души: кто-то брал сделанные своими руками поделки (музыкальные инструменты, те же курительные трубки...), хватали даже камешки и веточки — каждый пытался унести частичку этого волшебного места, ставшего домом-храмом, в котором человек вновь ожил. И вот на окраине селения уже собрались кучки людей вокруг ковбоя.

Рядом же с ним я узнал рыженьких мальчика и девочку, которых приобняли два моих любимых женских личика, – мама и она… Ах, как же я возненавидел эти минуты прощания, которые навеки остаются лежать острыми камнями в памяти! Родительница бросилась в мои объятия, взялась за лицо и смогла сказать лишь «сынок!..», как умеют говорить это только матери.  И потом, точно листик мертвецкой осени, вся задрожала… 

Несчастную матерь, расстающуюся сразу с двумя единственными детьми, помог отвести спешившийся с коня друг. Вдвоём они побрели к младшему брату, который прощался со своей красавицей в берете. Как раз недалеко от них стоял отец и давал последние распоряжения членам Совета. Сердце моё, впрочем, лишь начинало мучиться: только ушла мама, я увидел её…

Робко сложив вместе маленькие ручки, она стояла с ошеломлённым видом. Мы были прямо друг на против друга. Как в тот день, когда она, перепуганная бедняжка, выбежала с детками из леса… От страха ли или благоговения перед такой красотой, я не мог смотреть в её зелёные глаза и только скользил по её изящным формам, которые всегда напоминали мне какую-нибудь античную скульптуру, выполненную величайшим ваятелем Возрождения. Наконец, решительность взяла верх, чтобы подойти к ней вплотную — так, что встретились наши учащённые дыхания сердец, и неспеша я провёл перстом по её мраморной шейке.

— Ты будто сошедшая с небес снежинка, - прошептал я, щекоча мою Хлориду исходящим изо рта Зефиром. - Такая красивая, нежная и в то же время… холодная...

Две нежные ручки схватили мою огрубевшую от забот руку, что носилась по волнам белого моря. Нашли взгляды встретились. Невозможно забыть эти её нахмурившиеся бровки, сверкающие в темноте вселенной её зрачков звёздочки, поджавшиеся пышные лепестки её розовых губок... — невозможно мне забыть Её.

- И также быстро таешь… - добавил я с улыбкой.

— Ты не должен, — перебила она, задыхаясь и крепче сжимая моя руку, — тебе необязательно оставаться здесь. Общине будет трудно без тебя!.. — Она всхлипнула. — Мне будет невыносимо без тебя...

— Пожалуйста!.. —  только смог выдавить я в ответ, не отрываясь от неё ни рукой, ни взглядом, ни сердцем...

Но о чём было это «пожалуйста», — о чём же я просил её? И что мог предложить взамен этому нежному цветочку?.. Разве что пустыню, жаркую днём и ледяную ночью, где погибнет даже кактус... Каким безумным может быть человек в момент отчаяния, а особенно безумен полюбивший.

Читая книжки, всякую беллетристику, я всегда вздыхал: любить того, с кем быть невозможно, — какая банальность... А теперь мне забавно оттого, как избит я, человек! Однако и банальность принимает оригинальные формы.

Мне рассказывали об одном юноше, который, начитавшись-насмотревшись, влюбился... в образ. Уголки его рта были в небольших складках от постоянно держащейся на лице слабой улыбки, но его голубые глаза, эти зеркала души, ясно свидетельствовали о бушующей внутри бури. Этот человек был измучен от неспособности любить никакую другую девушку, ведь любить можно лишь один раз. Мимолётные увлечения лишь причиняли боль, и с каждым разом ему становилось только хуже: перед ним было не лицо очередной спутницы, но постоянно тот таинственный, недосягаемый образ - Её образ...

«Как могла возникнуть такая любовь?» - на этот вопрос он отвечал лишь своей болезненной улыбкой, отчего складки становились выразительнее...

Но я догадываюсь: мужчины гораздо большие сладкоежки, чем женщины. А если мужчина романтик, то представительницам прекрасного пола стоит прятать все свои сладости, ибо они рискуют неминуемо потерять их... Наверняка и он был романтиком, которого околдовали поэзия с подругой своею музыкой, всегда сопровождающие наблюдение за случайно замеченным цветочком. Увы, но поэту суждено либо быть с прекрасным, либо не быть вовсе…

Протяжное, полное слабости «пожалуйста»... Как и мама моя, она вдруг бросилась рыженьким котёнком в мою грудь и тихо заплакала, пронзая самое моё сердца. Шрамы этого нежного кинжала на душе моей до сих пор кровят — но это чувство одновременно горько и приятно: я любил и люблю по-настоящему только одну Её!

Уже взобравшийся на коня друг снял шляпу и тягостно смотрел в нашу сторону: нужно было прощаться. К сожалению. К большому сожалению, ибо само устройство человека таково, что эти «нужно» будут нескончаемым потоком литься до тех пор, пока не восторжествуют прощение, покорность и мудрость — только Красота вернёт нам мир!

— Пора, —с появившейся вдруг твёрдостью я сказал и тут же ещё крепче сжал её в объятиях.

Мы ещё раз посмотрели друг другу в глаза - так, как учёный муж не смотрит на звёзды, а пиит не любуется музой. В этот самый момент прощания я понял, как сильно люблю её – прав был Монтень: «самые последние, удержавшиеся в памяти жесты решают всё». Момент прощания, финал обозначает всё.

Последними словами, которые я наспех пропел ей, были написанные много лет назад строчки, когда я ещё только фантазировал о трагической любви:

Внезапно глаза заискрятся
Пылающим, Вашим рассветом,
В который я буду влюбляться
И в грязную осень, и летом.

Настала пора расставаться,
Настигли громоздкие льдины...
Не будут сердца огорчаться:
Не плотью, душою едины!

Вот судьба и разлучила крепко сжатые руки возлюбленных. В последний раз я смотрел на женщин, в которых заключён целый мир. Вся душа моя моментом изныла: кто теперь обережёт их, кто защитит?.. Я перевёл полный печали взгляд на друга – он, кажется, всё понял и слегка кивнул мне: «не волнуйся, старина, я буду их стражем, пока ты не вернёшься».
 
Я так и не успел сказать прощального слова ему, моему дорогому другу… С момента его назначения руководителем этой жизненно важной миссии, мы практически не общались, а внезапное вторжение стражей перепутало все планы. Мы только успели кивнуть друг другу... но в последний ли раз? «Конечно нет!» - решительно говорит оптимизм: когда-нибудь ты снова увидишь эту родную душу…
 
И вот, за ним потихоньку потекли, казалось, бесконечные волны ещё вчера беззаботно наслаждающихся моментом людей — я наблюдал за этим исходом и думал: выживут ли они? Ведь от этого зависит не только лишь их личная, но судьба всего человечества. Десятки длинных цепочек двинулись в лес вдоль реки; спереди и сзади шли опытные следопыты, мои братья по оружию из разведгруппы, делая всё необходимое, чтобы запутать след. Я же продолжал смотреть вслед уходящим.
 
Уже давно ветви деревьев поглотили последнего человека, но я ещё долго оставался на месте и тупо смотрел в стену леса. И неожиданно понял: целостность народа может обеспечить исключительно ревностное сохранение традиции, следование обряду, полная искренности и любви коммеморация — и горе тем, чьи души остыли и кто стал слугой видимой проформы, кто позабыл себя! Мне так хотелось поделиться этим открытием с моим первым и единственным другом, но, к сожалению, он уже скрылся из виду, ведя за собой, как некогда первопроходцы, растекающиеся где-то глубоко в лесу колонны переселенцев с зыбкой надеждой на лучшее.

Вот и всё: мои любимые ушли. Теперь я должен сделать всё возможное и невозможное, чтобы они благополучно дошли. Несколько окрылённый этой мыслью, я отправился назад к оставшимся защитникам.

;
XVII
Защитниками же были добровольно оставшиеся мужчины — без друзей, любимых, семьи... Мне было искренне жаль этих ничем не связанных, кроме одиночества, людей со стержнем: рабочие, фермеры, бывшие полицейские и даже офисные работники — их одиночество усугубляла душевная простота, которой всегда требуется внимание и забота извне.
 
— Да, я услышал вас, сэр, — уверенно сказал один из них моему отцу, который велел им уйти. — Но позвольте нам хотя бы сейчас наполнить жизнь смыслом, защищая ближнего своего. Пусть даже ценой собственной жизни, мы добровольно выбираем стоять насмерть ради возлюбленных. Разве не об этом вы всегда говорили нам?

Я слушал его и понимал: добровольцы есть исполненные героического начала рыцари круглого стола, что в любую минуту готовы пойти на любую жертву; добровольцы носят череп и кости потому, что живут в вечности, превозмогая бренное и смертное; добровольцы служат монахами боевого ордена, рьяно защищая ближнего и истину; добровольцы – это честь, верность, авангард. Доброволец непобедим!

С гордостью я говорю: добровольцы стояли и стоят на защите жизни, крепко держа хоругви с божественными инсигниями. Потому что они любят.
 
Ситуация была непроста. Любой способный держать оружие в руках мужчина, разумеется, был навес золота для нас в такой ситуации противостояния с многократно превосходящим врагом. Но отец старался уберечь как можно больше жизней - сохранить больше тех строителей, которые должны воздвигнуть крепкий, долговечный фундамент нового человеческого общества. Однако теперь он видел, что наилучшим решением было позволить этим людям остаться. Нас стало немножко больше.

Приблизившись из леса к месту сбора, я увидел отца. Одетый в свою шляпу и с несколько хмурым, но твёрдым выражением лица, скачущий верхом на коне, он напоминал полководцев древности. Наконец, отец подъехал к добровольцам и прогремел так, что, казалось, и наша идущая по лесу община, и приближающийся враг могли услышать эти исполненные героического начала слова.

— Воины! Я благодарю и бесконечно уважаю каждого, кто остался со мной в этой последней битве. Именно так, вы настоящие воины! — сказал он, подняв, подобно римскому центуриону, вверх своё оружие. — Ибо только настоящий воин идёт в сражение не оттого, что ненавидит врага своего, но потому, что любит и дорожит теми, за кого готов проститься с жизнью.

У одного юноши, которого друзья звали «романтик» и который писал пробирающие стихи о «потерянных кшатриях», выступили слёзы на глазах. Моя душа тоже рвалась от этой драмы, которой неминуемо было суждено стать трагедией… Наверное, отец понял это, потому постарался сменить тон. Он слез с лошади и начал хлопать воинов по плечу, рассказывая какие-то шутки. Вдруг все оглянулись в придорожную сторону леса: прогремел взрыв.
 
— Ты вовремя пришёл, сынок, — встречал меня у дома отец, — потому что враг сделал свой ход и, как ты мог слышать, подорвался на минах.
 
— Ага, а я-то думал, что эти стражи окажутся умней, — засмеялись солдаты.
 
Сквозь дымку нервозного смеха было видно, что лица их напряжены, а пальцы нервно играли на оружии.
 
— Всё готово? — отец обратился к инженеру.
 
— Да, только что закончил: все здания заминированы, порох и фейерверк заложены в обозначенных местах... — Он одержимо и впервые на моей памяти улыбнулся. — Чёрт возьми, это будет настоящая вечеринка!
 
Снова все засмеялись. Все мы прекрасно понимали, что долго сражаться револьверами и охотничьими ружьями против новейших систем врага никак не выйдет, поэтому предприняли все усилия, чтобы задержать и отвлечь их всеми игрушками, которые оказались под рукой. За короткое время инженер и его бригада проделали великолепную работу...

Все продолжали высмеивать врага, который, очевидно, стал более осмотрительным, так как движение его значительно замедлилось. А, может, их несколько задержала и посаженная на кол изувеченная голова одного из стражей - того британца, разумеется: пленника единогласно было решено отправить вместе со остальными - этот юноша может оказаться полезным и, вполне вероятно (лично я на это надеюсь), он заполучит возможность начать новую жизнь, искупив прощение в тяжком труде. И здесь не только великодушие с милосердием, но доказательство того, что та модель жизнь, которую потом и кровью возделал отец, гораздо более прекрасна и животворяща того безжизненного механизма, который восстал против Бога.
 
Хохот оборвался: к нам вышел… старец!
 
— Что ты здесь делаешь? — со злобным удивлением спросил отец, бросившись к нему навстречу. — Ты должен был уйти вместе со всеми!
 
— Я уже слишком стар, чтобы бегать, — как-то неуверенно засмеялся старик.
 
— Какой же ты дурак... Послушай, — отец подошёл к нему вплотную, — пожалуйста, внимательно послушай, что я скажу тебе. Я отправил всех членов Совета не потому, что сомневаюсь в ваших достоинствах или преданности, но потому, что людям нужны маятники, на свет которых они будут идти в этом кромешной тьме. Понимаешь меня?! — Отец говорил с экспрессий, смотря прямо ему в глаза. — Тем более ты, старый болван, глава общины и бросил её!..
 
Отец отошёл очень расстроенный, а его собеседник смотрел вниз, очевидно, осознав допущенную ошибку. Он подошёл к отцу, и, отойдя, в сторону, они шёпотом непродолжительно принимали какие-то спешные решения.

Наконец, отец глубоко вздохнул и подошёл к нам.
 
— Сынок, сюда, — подозвал он моего брата. — Ты… ты уходишь с ним, будешь проводником...
 
Повисло молчанье. Один только брат возражал им что-то. Отец избегал смотреть мне в глаза: как я буду без человека, с кем провёл всю свою жизнь? Как можно разлучать подобным образом любящих друг друга братьев?.. Даже сейчас я не нахожу тех слов, которые могли бы описать нашу с ним связь... В ту минуту я впервые почувствовал абсолютное безразличие, оцепенение и, при этом всём, обиду и лютую ненависть к отцу...

Мы чуть ли не молча попрощались с братом: наиболее дорогие вещи нельзя выразить словами... «Вот они скрылись в лесу. Вот ушёл и он» — подумал я, отворачиваясь от леса...
 
Но печальные размышления и неловкость прервал шум машины, надвигающейся прямо на нас: враг разбирал последние завалы, которые мы долгие недели возводили упорным ручным трудом. Все заняли исходные позиции. Я ушёл подальше от отца… Бой начинался с минуты на минуту.
 
Я чувствовал себя несколько увереннее остальных. И дело не только в выдержке или состоянии, которое овладело мной: в моих руках переливался вычищенный карабин «XM7» с прицелом, который, как объяснил инженер, оснащён лазерным дальномером, баллистическим вычислителем и цифровым дисплеем внутри... Короче говоря, он самостоятельно рисует точку, куда упадёт пуля, учитывая ветер и расстояние. Промахнуться было трудно.
 
Завал распался, и показались первые противники. Выстрел. Я поразил свою первую цель. Любопытно, что это были не простые стражи: хотя их базовая форма была одинакова, те же алые полосы на чёрном фоне, но вот их броня, шлема — всё было несколько… другим. И действительно, эти штурмовики передвигались гораздо быстрее, несмотря на то что броня их была очевидно тяжелее.

Спустя десять-пятнадцать минут ожесточённого боя они заняли всю нижнюю территорию, находясь в невыгодном положении: лесопилка и прочие здания, в которых они пытались спрятаться, хорошо простреливались с нашего дома, находившемся выше всех по уровню. Однако это не слишком помогло нам.
 
Наши потери, к сожалению, росли стремительно: плохо сложенные неопытные мужчины, за исключением некоторых бывших ветеранов, делали всё возможное и даже сверх того, но этого было мало — отец рассчитывал выиграть больше времени, чтобы ушедшая община могла пройти дальше. Пришлось отступать. То есть бросать дом... В момент сражения я мельком взглянул на место, в котором провёл всю жизнь, худшую и лучшую её части, и побежал на вторую и последнюю линию обороны. Погибших пришлось бросить, а раненных... Пусть тому, кто будет читать эти строки, станет известно: мы добивали раненных! Ибо того требовала ситуация: мы не могли допустить ни того, чтобы противник узнал наши планы, ни истязаний, которому «Умная система» непременно подвергла бы этих несчастных.
 
— Когда они подойдут ко мне, жми на кнопку, — объяснял мне перевозбуждённый адреналином отец, передавая пульт дистанционного управления зарядами. — Тебе всё понятно?.. тебе понятно?! — повторно закричал он, смотря прямо в мои глаза.
 
Почему-то я молчал: обида на отца ещё не прошла или шок поразил меня – не знаю... или причина мне известна, но совестно признать?.. Господи, прости нам глупости, совершённые в моменты слепой злобы! Как же горько, стыдно! Перед самим собой стыдно. Человек, который полностью слепил меня, подарил мне мою душу — этого человека я возненавидел в его последние минуты жизни и молча покинул его...
 
Бой близился к концу: враг давно занял донжон, наш дом, и начинал спускаться к амбару, который подростками сделали мы с братом. Недалеко находился отец с немногочисленными выжившими — инженер, ветеран морского корпуса и ещё несколько человек, уже схватившие в руки вилы, потому что патроны давно закончились. Враг подошёл ближе, и отец бросил в них рождественскую хлопушку — сигнал мне. Я находился приблизительно в 200 ярдах, когда произошёл всеозаряющий взрыв: ослепляющее пламя, оглушающие раскаты и странно выглядящий при всём этом фейерверк накрыли нашу некогда тихую долину — наш райский сад...
 
;
XVIII
Спустя несколько секунд разноцветного взрыва, ударная волна повалила меня с ног. Долгое время я не мог подняться: пустота заполнила всё нутро… Будто бы вместе с разлетевшейся на мелкие кусочки жизнью, которая так долго воздвигалась моим любимом отцом, всей нашей семьёй, разорвалась и моя душа, навсегда оставив этих рокочущих злом людей... Кажется, весь мир тогда услышал эту детонацию, многократно отражавшуюся эхом средь гор Западной Вирджинии.
 
Наконец, с воцарением тишины, опираясь на дерево, я поднялся. В ушах ещё звенело. Я посмотрел на место, где стоял наш дом... Хотя я пишу эти строки спустя несколько недель, развороченные здания и земля, охватившее всё кругом пламя — величайшая печаль до сих пор снедает меня: по собственному желанию принесённая на алтарь жертва будет всегда жить в сердце верующего — это напоминание, заставляющее нас двигаться дальше.
 
«И эта жертва была не напрасна, отец!..» — сказал я тогда себе.
И побежал. В глубь леса, неизвестно куда.
 
Очевидно, «Умная система», не доверявшая людям и потому, по словам нашего пленника, руководившая всеми операциями самостоятельно, оказалась не меньшим снобом или недостаточно «умной», чтобы допустить хотя бы возможность подобного сопротивления, поскольку никакой погони за мной не было. «А, может, они раскусили наш манёвр и сразу отправились за ними?..» - иногда я переживал и продолжаю переживать в попытках объяснить такое странное поведение противника… Несколько дней я скитался по лесу, ночуя в шалашах, а иногда и просто в кустах, ни разу не заметив даже малейшего намёка на поисковые отряды врага.
 
К моменту, когда я поднялся на горы и наткнулся на своё нынешнее прибежище, глубокую пещеру, всё лицо у меня было исцарапано, одежда изорвана в клочья, а тело с душою, на этот раз соединившись в горьком союзе, истощены.
 
В тот день я полуживым свалился на месте и проспал до следующего утра.
 
Сбор хвороста для костра, ягод, трав, воды и всего остального, что нужно для поддержания жизни, — такие маленькие задачи, выполнение которых ощущаются непосредственно, помогли мне выжить и прийти в себя: большие двери держатся на маленьких петлях.

Надо отметить, что растительная пища, которою я сначала употреблял из-за бессилия добыть мясо, а теперь отчасти по привычке, отчасти из-за симпатии к ней, хорошо очистила мой организм. Позже я вспомнил о сумке, которую схватил в последний момент: снеки, газировка и много другой полезной и вредной мелочи, которую я решил оставить про запас. Наконец, среди этой кучи я обнаружил настоящее сокровище: пару блокнотов и огромное множество ручек, которые и позволили написать мне эти строки.
 
Однако долгое время я не был способен выразить ничего: душа моя ещё не вернулась... Я беспечно, позабыв о всякой опасности, исследовал лес, в который регулярно спускался за пропитанием, а затем занялся и пещерой. Она оказалась очень глубокой и, насколько я могу судить, является составляющей большой пещерной системы. Впрочем, я ещё не рисковал проверить это на практике. Но мои прогулки продолжались. В относительной глубине я находил расписные стены и черепа животных — следы древнейших цивилизаций. «Пещерная религия...» — начал я размышлять. И так, потихоньку, разум мой прояснялся. Спустя время вернулась душа.
 
«Из глубины взываю к Тебе...» — вспоминал я Псалмы в уединении. Но то было не удручающее одиночество, но, напротив, позволяющая познать себя, проникнуться светом во тьме, великая возможность успокоительной тишины.
 
И вообще, как иногда – только иногда! - прекрасно быть наедине с собой, отдаляясь от суетного шума в спокойные приключения внутри своей души, где постоянно открываются новые сказочные горизонты, путь к которым освящён божественным светом. Я размышлял о мудрецах древности, великих пророках и героях, составившими для меня яркое светило, благодаря чьему озарению я вновь прозрел и твёрдой поступью вернулся на тропу жизни.

Если исполненный красоты человек находит в одиночестве уединение, то невежа обречён искать шум, который мог бы заполнить его пустоту.
 
Изо дня в день я брался за шариковое перо и до заката, а нередко и за светом пламени, записывал всё, что и вылилось здесь, в эти строки. Я старалась писать без спешки, от всего сердца, вспоминая наиболее важные для упоминания предметы, — озираясь на Господа. Это помогло и лично мне: перед глазами мелькали образы людей, ради которых нужно нести своё бремя дальше, - отец, брат, мама и она... Ради людей!

Изложение мыслей через письмо является своего рода бумажными камнями Демосфена: с каждым последующим разом начинаешь излагать не только более ясно и аргументированно, но, куда важнее, - красивее. А ещё записанное можно перечитывать и подчёркивать некоторые закономерности. Так я обнаружил, что на протяжении всего времени обращался к воспоминаниям – к этим таинственным проводникам к душевному покою...

Мы вспоминаем о добрых моментах нашей жизни, о возлюбленных, о Боге - и находим магическое утешение в этом. В самую тяжёлую минуту жизни достаточно вспомнить о чём-то хорошем, как в одночасье продрогшая от жизненных бурь душа согревается и воспаряет птицей небесной. Воспоминания заключены везде: в солнце и луне, в звёздах, в деревьях и речушке, в любви - вокруг и внутри нас... Более того, мы сами можем стать воспоминанием, подарив радость и утешение другим людям, - в этом, по сути, и заключается смысл жизни, стать бессмертным воспоминанием... И пусть даже потомки не будут знать имени ведущей их звезды, но всё равно мы будем являться частью этого великого воспоминания.
 
Как лекарство действует на больного, так горько и одновременно успокаивающе действуют на меня воспоминания о дорогих сердцу женщинах: мама и возлюбленная мои — что с ними? Дошли ли они вместе со всеми к новому дому?.. Ах, как предусмотрительно поступил отец, отправив брата вместе со старцем, ибо он единственный близкий человек, кто остался защитником двух вдов. Вру, страшно вру: мой друг пообещал оберегать их! Да и этот пожилой человек, идущий дорогую света, будет хорошим вожаком.
 
Два эти женских существа, ставшие для меня символом прекрасного, напоминают, что Красота непрерывно связана с божественной Вечностью. И особенно находясь в ледяной тьме, которая окружает меня сейчас, я заново убедился, что Бог создал женщину для того, чтобы, наблюдая за ней и познавая её, мы готовились к возвращению в Рай и не выглядели слишком грубыми, когда окажемся в этом благодатном царстве.

Иронично, однако же: что низвергло, то и возвысит!..
 
Всякий раз, как я начинаю вспоминать образ матери, звучат сакральные мотивы «Stabat mater», которую я любил слушать на своём виниловом проигрывателе... пока наблюдал, как две мои любимые утончённые фигурки ласкали цветочки и беспечно смеялись.
 
«Господи, дай мне силы вновь увидеть эти улыбки!..» - ложусь с горячую молитвою, когда заходит солнце, и затем укрываюсь покрывалом темноты…

Наступает темнота,
Божества присутствие...
В жизни есть лишь Красота
И её отсутствие.

Я верю, что через любовь пройду сквозь все печали этого мира!