Ночь десятая. Тропа сквозь миражи

— О, повелитель, — начала Шахерезада, когда луна, подобная серебряному челну, отчалила от берегов ночи и поплыла по черному морю небосвода, — в прошлую ночь я поведала тебе о том, как Джинн даровал влюбленным возможность увидеть мир глазами друг друга. Но знай, что щедрость духов не знает границ, особенно когда речь идет о тех, кто разбил тысячелетний кувшин заточения.

Султан Шахрияр приподнялся на локте, ибо память о прошлой ночи еще жгла его кровь, подобно доброму персидскому вину.
====

— Джинн, освобожденный Маликой и Мурадом, не ограничился одним лишь даром перевоплощения. Когда первое изумление улеглось, и влюбленные, вернувшись в свои тела, все еще лежали в объятиях друг друга, вдыхая аромат свершившегося чуда, дух вновь явился им из тени.

— Вы дали мне свободу, — прошелестел он, и голос его был подобен шороху песка, пересыпаемого ветром, — и я дал вам знание. Но есть на земле место, о котором не ведают даже цари царей. Страна, где любовь не просто слияние тел в тиши ночной, но великая игра, достойная кисти лучших миниатюристов и пера искуснейших поэтов.

Малика, чьи глаза еще хранили влажный блеск недавней ночи, приподнялась на локте.

— Игра? — переспросила она, и голос ее прозвучал подобно звону серебряного колокольчика. — Разве любовь — это забава?

— В твоем мире, пери, — ответил Джинн, — любовь часто бывает либо тайной, либо обязанностью. Но есть земля, где каждый вздох, каждое касание, каждый украденный взгляд — это ход в шахматной партии, где ставка выше, чем жизнь. Хотите ли вы увидеть эту страну?

Фарид, обнимавший Ясми, нахмурился, но глаза служанки загорелись тем же огнем любопытства, что и у ее госпожи.

— А опасность? — спросил он, ибо мужчина всегда помнит о мече, даже когда сердце его тает от нежности.

— Опасность — это пряность, без которой самое сладкое блюдо пресно, — усмехнулся Джинн. — Путь туда лежит через Море Песков, где правят не люди и не духи, а миражи. Тот, кто не знает их тайн, сгинет навеки, превратившись в горсть горячего праха. Но я буду вашим проводником.

И они согласились. Ибо молодость жаждет приключений сильнее, чем воды в пустыне.

Едва первые лучи солнца окрасили горизонт в цвет переспелого граната, путники двинулись в путь. Джинн парил над ними, принимая то облик облака, то сокола, то просто дрожащего марева.

К полудню они вступили в земли, где песок перестал быть просто песком. Он пел под ногами, издавая тонкий, едва слышный звон, словно тысячи разбитых колокольчиков были зарыты в его глубине. Воздух дрожал и плавился, рисуя перед глазами удивительные картины.

Первый мираж явил себя, когда солнце стояло в зените, подобно золотому щиту, повешенному на невидимый крюк.

Прямо перед путниками, там, где только что была бесконечная желтая равнина, возник сад. Такой сад, каких не было даже в Эдеме. Деревья гнулись под тяжестью плодов, но плоды эти были странны: гранаты лоснились, как натертые маслом бедра одалисок, персики своей бархатистостью напоминали самую нежную кожу, а инжир, лопаясь от спелости, обнажал алую, влажную мякоть, похожую на женские уста, приоткрытые в истоме.

— Не смотрите, — предупредил Джинн, но было поздно.

Мурад, чья плоть еще помнила недавнее блаженство, шагнул вперед, привлеченный этим зрелищем. В тот же миг сад ожил. Из-за стволов деревьев выступили женщины. Они были прекрасны той текучей, неверной красотой, что бывает только во сне. Их тела просвечивали сквозь тончайший шелк, груди покачивались в такт неслышной музыке, а глаза обещали такие наслаждения, перед которыми померкли бы даже гурии.

— Иди к нам, путник, — позвал одна, и голос ее был подобен журчанию ручья по камешкам. — Мы научим тебя танцу, который длится вечность.

Мурад сделал еще шаг, но Малика, в которой женская интуиция была острее сабли, вцепилась в его руку.

— Постой! — крикнула она. — Посмотри на их глаза!

Мурад всмотрелся и похолодел. Глаза красавиц, столь манящие издали, вблизи оказались пустыми. В них не было зрачков — только бездонная чернота, засасывающая, как омут.

— Это ловушка, — прошептал Фарид, заслоняя собой Ясмие.

Но тайна первого миража открылась им не сразу. Джинн, коснувшись плеча Мурада прохладным дуновением, произнес:

— Это сад Потерянного Семени. Каждый мужчина, что входил в него, думал, что обретет рай на земле. Но женщины эти — не люди. Они — воплощение мужских желаний, принявшие плоть. И каждый поцелуй их высасывает не просто силу, а саму душу, превращая путника в сухую оболочку, в песчинку среди миллионов других.

Мурад отшатнулся, чувствуя, как его жезл, только что воспрянувший при виде красавиц, сжимается от страха.

— Но есть тайна, — продолжал Джинн. — Чтобы пройти мимо, вы должны отдать им то, что они не могут забрать сами. И это не кровь и не жизнь.

— Что же? — спросила Малика.

— Слово. То самое слово, которое шепчут влюбленные в миг наивысшего блаженства, но которое не может быть произнесено вслух без того, чтобы не потерять свою силу.

И тут Ясмие, обычно молчаливая и покорная, выступила вперед. Она подошла к границе миража, туда, где раскаленный воздух встречался с прохладой сада, и запела. Она пела без слов, одну лишь мелодию — ту самую, что напевала ей мать в детстве, ту, под которую она впервые отдалась Фариду в тени старого финика. Это была песня не тела, но души.

И миражи затрепетали. Женщины сада замерли, прислушиваясь. Их пустые глаза наполнились слезами — первыми слезами за тысячу лет. Они не могли отнять эту песню, не могли выпить её, ибо она была не плотской, а духовной. И сад начал таять, рассыпаясь на мириады сверкающих пылинок.

Когда последнее дерево исчезло, на песке остался только один предмет — маленькое зеркальце из полированного обсидиана. Малика подняла его и ахнула: в глубине камня танцевали те самые красавицы, но теперь их глаза были живыми, и они улыбались ей с благодарностью.

— Они освобождены, — молвил Джинн. — Твоя служанка, принцесса, оказалась мудрее многих царей. Ибо тайна первого миража: плотское желание побеждается не аскезой, а той чистой любовью, что выше плоти.

Они двинулись дальше, и к вечеру, когда тени стали длинными, как тоска разлученных влюбленных, их настиг второй мираж.

Сначала они услышали музыку. Такой музыки не слышал никто из них. В ней смешались и струны, и барабаны, и женский смех, и мужские стоны, и шепот, и крики — все это сплелось в диковинный узор, от которого кровь закипала в жилах, а дыхание сбивалось.

Перед ними возник дворец. Он был прозрачен, как вода в горном ручье, и сквозь его стены можно было видеть, что происходит внутри. А внутри происходило такое, от чего даже Фарид, муж опытный, отвел глаза, а Малика с Ясми вспыхнули, как маки на рассвете.

Там, на подушках и шелках, среди курильниц с благовониями, люди сплелись в таких позах, какие и не снились составителям Камасутры. Две луны одной женщины покачивались в такт движениям, нефритовые стержни входили и выходили из врат рая, уста припадали к истокам наслаждения, и все это было покрыто тончайшей дымкой, делающей картину еще более соблазнительной.

— Не смотрите! — крикнул было Фарид, но поздно — глаза прикипели к зрелищу.

И тут музыка стихла. Один из мужчин, что был внутри, поднял голову и посмотрел прямо на путников сквозь прозрачную стену.

— Входите, — позвал он. — Почему вы смотрите издали? Здесь каждый находит то, что ищет.

Но Малика, наученная первым миражом, пригляделась внимательнее. И увидела то, чего не замечали мужчины.

Все эти сплетенные тела, все эти стоны и движения были... пусты. Они повторялись снова и снова, как заводные игрушки из мастерских далекого Китая. Тот же вздох, тот же поворот головы, тот же жест — через равные промежутки времени.

— Это круг, — прошептала она. — Они застыли в вечном повторении.

— Верно, о мудрейшая, — подтвердил Джинн. — Это дворец Вечной Скачки. Когда-то сюда забрели охотники за наслаждениями, думавшие, что чем больше они возьмут, тем счастливее станут. Но они не знали одной тайны: наслаждение без чувств — это белка в колесе. Чем быстрее бежишь, тем быстрее вертится колесо, но из круга не вырваться.

— Как же их спасти? — спросила Ясмие, и в голосе ее жалость мешалась с отвращением.

— Их нельзя спасти, — ответил Джинн. — Ибо они не хотят спасения. Они думают, что находятся в раю. Но вы должны пройти мимо, не поддавшись искушению. Ибо если вы войдете, то станете такими же — будете вечно пожинать плоды, не чувствуя их вкуса.

И тогда Малика, принцесса, дочь повелителей, сделала то, что не снилось ни одной женщине. Она подошла к прозрачной стене дворца и, глядя на мельтешение тел, произнесла:

— О вы, что пляшете в клетке собственных утех! Посмотрите на меня. Я только что познала любовь, и в моем теле еще живет память о ней. Но если бы мне предложили вечность таких мгновений без того единственного взгляда, которым одаривает меня мой возлюбленный после слияния, я бы отказалась. Ибо не в количестве сладость, а в единственности.

И странное дело: слова ее, казалось, проникли сквозь прозрачную преграду. Движения внутри замедлились. Сплетенные тела начали распадаться. Мужчины и женщины, освобождаясь от чар, смотрели друг на друга и не узнавали — ибо никогда не знали по-настоящему. И дворец растаял, как утренний туман, оставив после себя лишь горсть пепла — все, что осталось от тех, кто променял душу на бесконечную пляску плоти.

Тайна второго миража открылась путникам: бесконечное наслаждение без любви — это смерть при жизни.

Когда последние отблески заката угасли, и небо усыпали звезды, похожие на капли пота на теле возлюбленной после ночи любви, путники вышли к границе Моря Песков. Впереди, в сиянии молодого месяца, лежала та самая страна, где любовь — игра, а игра — любовь.

— Вы достойны войти туда, — молвил Джинн. — Ибо познали тайну желания и тайну его преодоления. Завтра, если пожелаете, я покажу вам, как играют в эту игру истинные мастера.
========

И Шахерезада умолкла, ибо край неба начал розоветь, подобно щеке девушки, услышавшей первое признание.

Султан Шахрияр открыл было рот, чтобы потребовать продолжения, но слова замерли на устах. Ибо он вдруг понял, что за всю свою жизнь, за все ночи, что провел с женами и наложницами, он ни разу не останавливался, чтобы спросить себя: а что же за этой пляской тел? Не превратился ли и он сам в обитателя того прозрачного дворца, что кружится в вечном хороводе, не чувствуя вкуса?

Луна уже бледнела, уступая место безжалостному светилу, а султан все лежал, глядя в потолок, и сердце его билось в ритме, какого он не знал прежде — в ритме вопроса, на который еще предстоит найти ответ.