Кому стихи?..

КОМУ СТИХИ?..
Мысли с акцентом, женским, ленинградским.


Меня учила строгая Нева
Хранить, гранить и шлифовать слова...

Лариса Позина


“Стихи отдать в печать – Что дочку замуж выдать”. Нет, не материнская совесть Ольги Фокиной надоумила. Коварное Онего издательское, читательское – кто его наводняет?  Книгопечатник выпуклолобый, твердящий, что не есть слова «денюшка», в контексте-то деревенском; книгоед или обратный дилетант, прыскающий: “опять он [поэт] душевное раздевание перед нами устраивает!” Что ж, настоящий поэт – поэт без кожи. А вы...

“Вы прячете доброе сердце в застёгнутый наглухо чёрный пиджак”. И это было, до и после несчастной жености Ксении Некрасовой, матери двух сыновей – войной отбитого и казёнщиной взращенного. Хозяйки двух платьев да бус из фасоли (да единственной прижизненной книги стихов). Теперь – гардеробы – хранилища одежды (garde – хранение, пуще того – охрана!). А уж и распахнутся если надевательницы – так до первопричины, да под вселюдное одобрение-блеяние. Сердце – всё одно на замке. Душа – “с птичий носок”, мысли – “с вершок”. У этих. У тех.

“И лишь когда пишу стихи в ночи, / В моей руке волшебные ключи”. Довелось это благословенно испытать не только Ирине Маляровой, опекательнице молодых талантов и брошенных котов. А колебательный контур таланта и голоса возбуждается током (прежде всего) бессонницы и боли. И то правда, что не всякая ночь – тишины и покоя дочь. Ночь – дочь. День – сын.

“Моих детей не будет никогда. / Ни выросших, ни умерших не будет”. Пережила их Майя Борисова. Пережила сама, и для других её стих – пережить вспоможение. Но вот ли наказание – бесчадие? Бесчадие. Исчадие. Возможно, благо. Не конец – венец. А писать для кого: для больших, для малых? Для нуждающихся, для достойных, готовых для.

“А я судьбу благодарю. / Мне выше счастья нет, / Что вот по-русски говорю / Уже тринадцать лет”. Пионерка Ленинградского Дворца Пионеров Наташа Банк, будущий прославленный литературовед, гордится. Она – всегда готова! А мы? Её ли мы современники? Её ли соотечественники? На каком то теперь лепечут? На каком “убивают”, “спасают”, “полки ведут”? Полки;, между тем, маршируют прямиком на по;лки!.. На книжные полки, на полки души.

“Высокое сочувствие веков / Я нахожу всегда на книжной полке. / Я так люблю дары бессмертных слов – / И добрых, и торжественных, и колких”. Не позволяла себя колкости, не знавала торжества, но богата и щедра была Нелли Орехова на доброту и... тишину. С мамой бок о бок прошла свой прозрачный, но тягостный путь. Успела прийти к Богу и воцерковиться.

Прежде полок стихи на столе (иль в столе) обитают. Вот и “старый новый стол” Наталии Грудининой, пожертвовавшей блокаде мужа-военного и первенца: “И, трещины твои зашпаклевав, / Сменив сукно, изъеденное молью, / Вновь подружусь с надеждою и болью / – С двумя из главных человечьих прав”. За эти два права воевала на фронте, руководила ЛИТО, занималась переводчеством, заботой и заступлением. Долгое время была непечатной. «Жанна д'Арк», «человек со шпагой».

“Очевидец, свидетель, хоть что-нибудь мне подтверди, / Опираясь на тумбу ограды Фонтанки”. Обескураживает строгая и взыскательная, однако уместная и искусная риторика Натальи Галкиной, задающей вопросы и запрещающей на них отвечать. Да и кому держать ответ? Пришлецам? А ты? Теперь чем более ты ленинградец, тем менее у тебя прав на твой город.

“Так не торопится казнить / Нас воля Божья – трётся нить / Не жёстче вымоченной жилы, / Душа пришкварена к костям, / А сердце рвётся по частям – / На то мы здесь и старожилы!..” Это о ней цедили: “Вон твоя Знаменская сидит...” А она – Ирина – “Ничья. Какая есть. / Одна со всеми вместе. / А в родственники лезть – / Лишь к совести и чести”. А ещё – к родному городу. Не лезть – быть. Да не дают. Правда, ВНИИБ?

“Как хорошо, что парк хотя бы цел, / Что жив прекрасный контур Эрмитажа…” До поры цел, до времени жив, как и любая сколько-нибудь достойная архитектурная единица или группа славного нашего города. Неследие же Татьяны Гнедич – стихи и переводы, наследники – стихотворцы и переводчики, и, Бог мой!, «Дон Жуан», оживший в заключении, будут пребывать в пространстве бессмертия. В надземном городе, где не будет места уродству, фальшивым обвинениям и всамделишней несвободе.
 
“Поэтому в кипени века, / Среди суеты, маеты / Так хочется первого снега, / Нетленной его чистоты”. “Мама любила и как-то по-особенному чувствовала снег. Особенно – первый” – писала дочь Ларисы Никольской, тихого ленинградского лирика, платившего за свою поэтическую и человеческую независимость. Особенности и нетленности стало особенно недоставать. Независимости – не ищи (разве в душе, пока она ещё не запрещена). А снег? Он более не спасает.

Россию белой всегда представляли. Чистой. «Петербургские встречи» с Галиной Новицкой – от них не откажемся, их предвкушаем. И мы, и дети, её и наши. “Склонясь к реке, зелёною рукой / Спешит берёза стройная умыться: / Ей хочется в семье своей большой / Быть самой лучшей, самой белолицей”. Замарашкой-то – оно проще, в угоду веку оно.

Есть чёрное на свете, более белого есть. Чёрное многое, ведущее. Белое – малое, ведомое. Вынужденно-парная единица-спутница зла – надежда. Ходит-ходит, да не заходит. Лучше спросим у Галины Гампер, с детства не прикованную болезнью, нет, – благословлённую не стать такой, как все: “Чёрным ельником в снежных пощёчинах / Или тучей, готовой к отплытию, / Чёрной речкой в пушистых обочинах / Акварелью теку по наитию...” А берёзы как же? “Берёзы – рощи – белоствольный дождь, / Многоугольник молнии. Начало / Чего? А как всегда, конца”.

“Больницу, где буду лежать / Лет этак через двадцать пять / Почти с поврежденьем ума…” Провидческий вывод Нонны Слепаковой. Петроградско-драматургический. Драма – не её ли ожидаем на исходе некрасивой жизни современника? Парадокс: прежде драма для безвинных. Но имеем ли право не писать, не сойти с ума при текущих конъюнктурах?

“В пирожковой на Невском / Современный уют: / За цветной занавеской / Пирожки продают”. Пирожки – то же тесто. Поэзия – тот же хлеб. Для автора? Бывает и так. Иногда. Без масла. Однако дар не в обретении, но в жертвовании. Богатой на этот дар была лёгкая, но твёрдая рука Нины Альтовской – Балтийского паруса нашего Ленинграда. Не хлебом единым, но “хлебом и небом единым”. Поэзия – чудо насыщения многих малым.

Какое оно – ленинградское небо? “Полгода тьма, полдня при фонаре. / Всем нелегко от этого расклада”. Редеющие шпалеры несогласных с северным откровением Людмилой Барбас. Но не с её трудом. Поэзия – тот же труд, дорогой мой Волк Ларсен! Читатель и издатель – в неоплаченном долгу перед творящим. А яркосветие – оно вдохновение вялит, иссушивает, иссасывает поэтическое сусло. Тихо должно быть, теменно и медленно. Не спешко, не торопко.

“Я медленно пишу стихи, как строю дом…” Художник, поэт Раиса Вдовина не торопилась. А успела сколько! Но вот опять – не для себя. Её подзеркалье – сокровищница для людья и зверья. Так и быть: для людей и зверей. Её жертвы – нашему восхождению. Городок и город, Сланцы и Петербург, не устаньте плакать по ней!..

Голгофа наша – град Петра святого... “Взлетать мостам, рождаться здесь стихам...” – была уверена истерзанная и убитая в самом его сердце как всегда спешащая на службу «библиотекарь, педагог, учёный» Наталия Карпова (чей первый сборник ожидал своего появления на свет одиннадцать долгих лет). Город убивает. Непосредственно, опосредованно. Но пусть убъёт родителя – поэта, оставив главное о нём – стихи.

Стихи – те же  дети. Стихо-творение – то же рождение. Не разочарует – очарует чадо это. Преимущественно по осени. К Наталии Карповой вернёмся:

Как прошлый год, как десять лет назад,
Разбрасывает листья Летний сад,
И кружатся они, и бьются оземь.
И как свидетель смотрит Ленинград
На жизни наши и на эту осень.
Присядем же, нас город оградит,
Тревоги отведёт, захватит буйством красок
Уже погибших, но ещё прекрасных
Летящих листьев. Берегов гранит
И кружева ограды – рядом, рядом
С осенним Летним садом, в двух шагах
От нас, здесь заплутавшихся. Опору
В трудах и помыслах даёт так щедро город,
Что перед ним мы вечно в должниках.

“Мой дом – Россия с видом на Неву”. Наталья Гранцева, пожалуй, подытожит. Подытожила.
Так стоит ли срывать лилию? Благоухает пусть.


КОДА ПЕРВАЯ.

“Чувство вины поэт берёт на себя.
Прежде словно бы замкнутая душа
отважно раскрывается навстречу пугающему существованию,
готовая защитить слабеющего
и сохранить хотя бы чувство собственного достоинства в человеке”.

Г.М. Цурикова, из словарной статьи о Р.Д. Вдовиной

КОДА ВТОРАЯ.

“А сейчас поэзия вообще отпугивает и издателей, и читателей.
Времена дикие, сложные, полные испытаний.
Мне чужд всякий бизнес, всякая коммерция — отвратительна.
А главное — новые условия жизни мало приемлемы...”

Н.И. Карпова

КОДА ТРЕТЬЯ.

***
Пускай оно родится невзначай,
Само родится, музами хранимо,
Пригрезится, приснится при свечах,
Привидится в клочке печного дыма,
Что стелется по спинам сонных крыш
На узких улочках, по-зимнему усталых, –
Пускай оно родится запоздалым,
Дитя моё, мой искренний малыш, –
Стихотворение...

Лидия Исправникова

КОДА ЧЕТВЁРТАЯ.

Моё наследье

Лес по осени красив –
Цветовые переборы.
Желтизна берёз и ив
Оттеняет зелень бора;

Оттеняет седину,
Что по осени заметней.
Я с наследьем не тяну –
Я богаче многодетних:

У меня уже семь сот
Созревающих колосьев.
Мне дороже, что с высот
Этот стих услышит Осень...

К.П.


P.S.

Взгляд у очерка женский, что совершенно не свойственно автору. Неожиданно ему самому. Что же – бывают женщины и достойные. Не матери, как правило, или матери с судьбами совершенно трагическими. В чём же секрет? В неэгоистичности, неистинктивности, нехалдейности, необывательности, несуетности, присущей многим с судьбами иными, показными. Но об этом – в других публикациях...
Первые два имени, как вы заметили, неленинградские. Архангельско-вологодское и зауральское соответственно. Эти два края на карте России – особовые в сердце поэта и в кровеносной системе нашей страны.