Записки молодого прапорщика ГСВГ

Часть Первая

Декабрь в ГДР имел запах не столько хвои, сколько мокрого угля и несбывшихся надежд. В 1988 году воздух здесь был особенно густым.
Казалось, если хорошенько размахнуться кулаком, можно пробить в нем дыру и увидеть, как на той стороне бюргеры пьют настоящий «Якобс».
Однако пока мир за стеной жил своей жизнью, мне приходилось искать способ выжить внутри системы, которая хоть и трещала по швам, но сдаваться
не собиралась.

Мой переход в сословие прапорщиков был актом не столько воинской доблести, сколько шкурного гуманизма.
По закону после института мне светило полтора года в строю и погоны лейтенанта запаса.
Но перспектива после двенадцати месяцев армейской жизни еще полгода драить полы в нарядах казалась оскорбительной. Я выбрал путь прапорщика.
Офицер в Советской Армии — это была каста, приговор. Офицеры увольнялись через приказ министра обороны, Кремль, Мавзолей.

Прапорщик же всегда был фигурой мифической, полупрозрачной. Он немного проигрывал в жалованье, но имел неоспоримое преимущество: чтобы уволиться,
ему не нужно было беспокоить Горбачева. Достаточно было напиться и рухнуть лицом в витрину какого-нибудь «Konsum».
Через двадцать четыре часа он был бы уже в Союзе, свободный, хотя и слегка помятый, как старая трешка.
Оформив себе морально такой «страховой полис», я написал заявление на имя комбата и через пару месяцев, погожим февральским днем, вышел за ворота
части уже в новом качестве, хотя и в старой одежде.

Компанию мне составлял замполит, чья задача была передать меня из рук в руки новому руководству, как сомнительную посылку.
Двое солдат у ворот хмуро черпали из лужи уголь. Его тяжелый запах провожал нас до самого вокзала. Мы прибыли в Наумбург.
Если бы не собор на площади, можно было бы подумать, что мы никуда и не уезжали, а просто сделали круг по ГДР и вернулись
в ту же самую хмурь. Но мне было не до архитектуры: впереди маячила иная жизнь.


Первым, кого я встретил в части, был начальник штаба по фамилии Пенек. Фамилия, надо сказать, была не просто наследственным клеймом,
а исчерпывающей характеристикой. Это был крепко сбитый мужичок лет пятидесяти пяти, ростом чуть выше тумбочки.
По всем законам биологии он уже лет пять должен был тихо нянчить внуков на даче под Урюпинском.
Но доступ к магазинам «Intershop» и двойное жалованье — здесь в марках и в рублях на сберкнижке в Союзе — заставили Пенька врасти в штабное кресло.
Он сидел в нем так плотно, что казался частью интерьера. В его кабинете жарко топился камин, и к пыльному духу старых бумаг подмешивалось
всё то же навязчивое веяние мокрого угля.

Мой замполит, сдавший меня с рук на руки быстро растворился навсегда вместе с моим солдатским прошлым.
Я остался один — солдат снаружи, прапорщик по приказу и проблема в глазах Пенька.
Начштаба смерил меня взглядом и, не отвлекаясь от бумаг, начал торг: — Вакансии у нас такие... Есть место старшины роты.
У меня внутри всё похолодело. Я вспомнил своего старшину, прапорщика ВалОва,
чей словарный запас на 90 процентов состоял из междометий и матов, а любимым педагогическим приемом было швыряние табуреток в личный состав.
— Никак нет, товарищ майор, — вежливо, но твердо ответил я. — Педагогическими талантами Макаренко не обладаю.

Пенек тяжело вздохнул и предложил план «Б»: — Тогда техник роты. Автопарк, гайки, ключи, солярка.
Я представил себя в мазуте по локоть и загрустил еще больше. От техники я был так же далек, как и от Макаренко.
Весь мой солдатский автомобильный опыт заключался в наблюдении пузырьков воздуха в кружке с тормозной жидкостью.
— Товарищ майор, — последовала попытка с моей стороны, — до армии я окончил железнодорожный институт.
Могу быть полезен в строительстве. Пенек посмотрел на меня, будто я сообщил ему какую-то невероятную чепуху.
— Ладно. Оформлю тебя суточным приказом, а там разберемся. Главное — в штатку вписать. Он склонился над журналом и начал быстро заполнять графы.
— Ну и кто я теперь? — мне было жутко интересно. — Водолаз-инструктор, — невозмутимо бросил Пенек.

Мир на мгновение замер. Это было не просто комично, это было за гранью добра и зла.
Я — человек, которого в детстве так и не научили плавать, чья глубина погружения обычно ограничивалась краем ванны, в одночасье стал элитой спецназа.
Меня назначили инструктором при разведывательно-водолазном взводе.
То есть я должен был не просто тонуть по уставу, а профессионально объяснять другим, как это делать: как дышать из баллонов,
штурмовать вражеские берега и кричать под водой «ура».
— Поздравляю, — добавил Пенек, заметив мой остекленевший взгляд.
— Только смотри, сильно не булькай, — и он поднес указательный палец к горлу.

Первое время служба шла сносно: выезды на полигоны, учеба у собственных солдат и старательная имитация компетентности.
Но вскоре романтика выветрилась, и мною стали затыкать дыры в общем хаосе армейского бытия.
Бесконечные наряды — столовая, комендатура, КПП — навели на мысль, что моя должность называется не «водолаз-инструктор», а «вечный дежурный по Рейху».
Повязки на рукаве менялись чаще, чем носки, а география части была изучена исключительно по расположению мусорных баков.

Жизнь превратилась в «день сурка», пропитанный хлоркой и немытыми котлами. Грань между днем и ночью стерлась.
Я чувствовал себя призраком, который материализуется то у кухонного чана, то на шлагбауме. К декабрю служить расхотелось напрочь.
После утреннего развода я спешил либо заныкаться в каптерке, либо вовсе незаметно проскользнуть к себе на квартиру в городе.
Впрочем, одиночество длилось недолго — посыльный Савельев всегда знал, где меня искать, и возникал из тумана в самый неподходящий момент.
Именно тогда пришло окончательное подтверждение: выбор в пользу прапорщика был сделан правильно.
Мысль об увольнении стала посещать меня все чаще и чаще.


23 декабря 1988 года пробуждение в немецком доме вышло зябким. Камин остыл, за окном серел угрюмый пейзаж.
Вчерашние лужи замерзли, по тротуарам мела поземка. Зима все-таки вспомнила о своем графике. Не успел я позавтракать, как в дверь настойчиво постучали.
На часах было 8:30. — Товарищ прапорщик, вас начальник штаба вызывает! — кричал за дверью, плюясь недожеванным печеньем, неизменный Савельев.
— Иду, уже иду, — спокойно ответил я. — Он сказал срочно! — Конечно срочно, как же иначе... — пробубнил я.

На улице было непривычно свежо, ветер норовил сорвать фуражку. Через пятнадцать минут я уже стоял в кабинете у Пенька.
— Опять?! Сколько можно? Вы что, товарищ прапорщик, не понимаете русский язык? — Пенек с укором посмотрел на меня.
— В общем, так. Сегодня заступаете в наряд по комендатуре.

Чугунов, начальник комендатуры, был человеком с лицом старого башмака и характером невыспавшейся кобры.
Он верил, что дисциплина — это когда люди мерзнут синхронно.
На построении он обвел нас взглядом, в котором читалась вековая скорбь по нерасстрелянным дезертирам.
— Сегодня, — прохрипел он, — если не приведете ни одного нарушителя, вас самих ждет камера.

Я слушал эти угрозы безразлично. Мелькало, правда, легкое беспокойство, что никого не приведу и сам отправлюсь на губу, но у бога,
как известно, свое чувство юмора. Дело в том, что пистолет я не получал специально — просто тянул время.
В памяти слишком живо стоял несчастный майор на полигоне в Ордруфе. Тогда на машинном броде он буквально просеивал ледяную воду сквозь пальцы,
пытаясь отыскать на дне свой ПМ. На нем не было лица.

В итоге в моей кобуре поселились черный крем «Карат» и небольшая обувная щетка — исключительно для веса и формы.
Я был уверен, что через десять минут уже буду на маршруте, но Чугунов, закончив осмотр строя спереди, внезапно зашел нам в тыл.
Он медленно двигался вдоль шеренги, словно палач, выбирающий жертву. Остановившись прямо за моей спиной, подполковник поморщился:
мой ремень бессовестно съехал на хлястик. Решив исправить непорядок, он резко дернул портупею вверх.
В тот же момент она взлетела к моим ребрам, поскольку ничего, кроме моей наглости, ее не оттягивало. Чугунов замер.
Его рука нащупала подозрительную мягкость, он расстегнул кнопку и извлек на свет божий щетку.
— Это что..? — прошипел он. — Реформа вооруженных сил? На гауптвахту!


Камера встретила меня сыростью и обществом «сверчка» по имени Игорь. Эти стены, скорее всего, помнили еще кайзеровских солдат.
В углу на цементном полу лежала небольшая кучка антрацита, заполняя крошечное пространство тем самым холодным копотным привкусом,
с которого всё началось. Игорь сидел на нарах и с интересом рассматривал кирпичную кладку.
— Здорово, коллега, — философски заметил он. — За что?
— За наглость, — ответил я, глядя на сырые стены. — Решил, что обувной щетки в кобуре будет достаточно.
А ты? — А я за любовь к искусству.
Зампотыл решил, что я слишком громко пел в столовой.

— Скучно тут, — Игорь придвинулся ближе. — Хочешь, научу, как революционеры в тюрьмах перестукивались?
Стук-стук — это «А». Стук-пауза-стук — это «Б». Сразу после этого «сверчок» быстро забарабанил пальцами по стене.
— И что ты сейчас передал? — спросил я, глядя, как с потолка осыпается штукатурка.
— Я передал, что начальник комендатуры — старый козел, — гордо ответил Игорь.
— Только, боюсь, кирпич слишком толстый, на том конце только дежурный услышит.

Я прислонился к холодной стене. За окном падал мокрый снег. Впереди был еще один Новый год вдали от близких, а я сидел в немецкой тюрьме
с человеком, который учил меня азбуке Морзе для революционеров. Было иронично и очень хотелось домой...

(Продолжение следует)