Сказка о царе и самозванцах...

Знаешь ли ты, мой дорогой маленький читатель, что у птиц, совсем так же как и у людей, есть свои цари и царицы, подданные и прислуга и даже стража. Только вместо копий и палиц, как у нас, те пользуют свои острые когти и клювы. В остальном же разница небольшая, о которой даже и беседовать излишне.

Итак, в некоей дубраве правил старый филин. Почувствовал он приближающуюся старость и положил в сердце своем закончить-таки свои мемуары, которые он долго начинал, писал, да всё откладывал в дальний ящик.

«Какая разница, если я царь леса, — поучал он свое Величество, — звание моё — ничто, будь я хоть трижды Венценосец, все - пустота, если я не оставлю хотя бы одну книгу после себя. На следующий же день после моей кончины про меня забудут. Ну, пусть не все: может быть, орлиха да филиниха поплачут обо мне и не будут есть мышей с неделю — и всё. Затем изберут себе следующего правителя, что от меня останется, — так это имя, выковырянное когтем на старом дубе. А вся мудрость, весь опыт… Всё исчезнет! Нет, нужно писать! Нужно потрудиться, пока ещё есть время!»

Улучив момент, когда его прислужницы-сойки отлетят в сторонку, он сбросил корону, повесив её на сучок, и незаметно, окраинами леса, улетел так, чтобы никто не заметил, в уединённое дупло подвысохшего дуба, которое он давненько присмотрел и заранее натаскал туда бересты для письма и припасов на первое время.

Всё ждало его там, исстрадавшуюся по вечности душу: рыбья косточка, которой он плавно выводил буквы на бересте, помокав предварительно в чернила, что так же изготовлялись по особому царскому рецепту. Весь рецепт я, к сожалению, не знаю, но с уверенностью могу сказать, что туда добавлялись сок черники и сажа, потому как я проходил тем местом, и, скажу я вам, черника была поклёвана основательно. Одним словом,надёжа-государь ушёл в затвор, и дела ему было мало до того, что будет происходить с его подвластными, потому как теперь его заботила вечность.

«А если и назначат кого, — мелькала у него мысль, — ну что ж, схлестнёмся. Не в первой…»

А что начало происходить в лесном царстве без их красного-солнышка, представить не мог никто. Чайки заметили императорское отсутствие первыми, потому как вскоре после того, как тот улетел себе в келью, они наведались в царскиие палаты с визитом, дабы просить разрешения поклевать выброшенной салаки на берегу лесного озера, и, не найдя его, подняли шум. Тут же прилетели перепуганные прислужницы-сойки, захлопали крыльями и заоткрывали свои хитрые рты:

— Это ты виновата!

— Нет, это ты, вечно голодная! Давай ещё поклюём… Всё тебе мало!

На шум слетелись другие птицы.

— Тью-тью-тью, — засвистели кулики, — а корона-то царская на суку висит!

— Вот это новость! — застрекотала сорока. — Стр-стр-стр.. Пойду всем расскажу! — и, махнув хвостом, улетела.

— Ур-р-р, — хрипло зауркали бакланы. — А надо бы сказать филинице-царице, что царя-то больше нет.

Чайки с куликами были посланы разбудить царицу и сообщить ей, что от её мужа осталась одна корона. Через непродолжительное время уже множество птиц собралось у филиновской ели, на сучок которой он повесил свою корону. В сопровождении соек, с сонными и уже заплаканными глазами прилетела и филиница. Она уже всё знала. Птицы загалдели, засвистали, загоготали, заухали, увидав свою царицу.

— Да, царя у нас больше нет, — сказала она грустным голосом. — И вам я без царя больше не царица. Сами выбирайте себе нового государя… А я на покой…

Ликованию птичьему не было предела. Если бы какой композитор, даже средней руки, был в это время где-нибудь неподалёку и сумел бы записать издаваемые звуки пернатым народом, то, верно, у него получилась бы симфония, что прославила бы его и сделала его имя вечным. Но там был я, и потому продолжим сказку.

Первой из толпы вылетела цапля.

— Позвольте! Позвольте! — застрекотала она своим горлышком. — Я слишком долго стояла на одной ноге. Дайте и мне испытать судьбу! Я могу быть вашей царицей!

Птицы захлопали крыльями, закричали:

— Почему это мы тебя должны выбрать царицей?

— А почему бы и нет! — строгала слогами цапля. — Я тонка и изящна.

— Для чего ты стоишь на одной ноге? — спросили её пернатые жители леса.

— Ах, вы думаете, что я глупа? Совсем наоборот, я долго думала над этим. Когда я стою — у меня устаёт одна нога, когда вы стоите — у вас устают обе!

Птицы засмеялись, засвистели и загоготали.

— Я прекрасна, прекрасна, в конце-то концов! — скрипуче кричала она. — Посмотрите на мой хохолок, он как раз будет красоваться на кайме короны!

Потом она вдруг схватила корону и надела себе на голову. Тут же под тяжестью короны её шея сломалась. Все птицы ахнули. Холодок пробежал по толпе. Несколько минут никто не отваживался подойти к самозваной царице. Она же, подёргав тонкой ножкой, пустилась в вечный полёт с ветром.

Следующими отважились подойти к царскому престолу гусь с уткой. Гусь подталкивал утку под бок, подбадривая:

— Давай-давай, матушка, это наш звёздный час. Не всё же жизнь лапами тину разгребать. Вот сейчас изберёмся,а там уж будем властвовать…

— Прошу внимания! — загоготал гусь, забравшись повыше, — Чем мы не царская чета? На меня посмотреть — белый, статный, и поговорить с кем угодно за милую душу, и перо выщипать — не велик труд. А нос-то! Нос-то! Прямо как у греческого воина!

Публика залетала кругами, засвистела, зафлейтила. По общему настрою было видно, что серьезно их видели государями только те же самые гуси и утки, но не оттого, что они верили в их харизму, а всё больше по собственной смекалке, говорившей им, что избери они царя с царицей собственной крови, и жизнь их в лесу много поулучшится. А потом они гоготали и крякали что было сил:

— На царство! На царство! Достойны! Аксиос!

— И царица готова! — перекрикивал толпу гусь. — Посмотрите только, что за лапки, что за носик! А пёрышки! Прямо смак: и зелёная, и синяя, одна каштановая грудка чего стоит!

— Кря-кря, — стеснялась уточка, вороша перепончатой лапкой песочек, верно уже представляя себя царицей.

— Одень корону! — щенячьими голосами выпалили маленькие казарки.

Гусь посмотрел по сторонам, затем, наклонившись к своей избраннице, прошептал:

— Дорогая, давай ты первая, надевай, а я уж после тебя…

— Кря-кря, — заморгала глазками уточка. — Как можно вперёд государя…

— Нет, ты… Дамы вперёд, такова моя царская воля… — начал он перечислять всё, что когда-то слышал и о чём мечтал, но та отнекивалась.

Тогда гусь схватил корону и силой надел на голову утке. Птичий мир замер. Все смотрели на неё. «А вдруг и вправду царица? Тогда что?» Не дыша смотрел на неё и гуменник. Уточка успела моргнуть два раза, потом осунулась, голову её повело в сторону, и шея тоже сломалась. Пройдоха, не дожидаясь кончины несостоявшейся государыни, бросился в бегство. Долго он ещё бежал с той опушки, освистанный толпой, но успел-таки убежать восвояси шельмец.

— Хватит жертв! — протрубил лебедь. — Гусь — не царская птица, а утка — не царица! Если и выбирать из благородных кровей, то только меня! Кто не слышал моей песни под небесами? Кто не восхищался размахом моих крыльев? Кто не видел сердца любви, когда нос к носу самец и самка нашего племени касаются друг друга? Этого ли вам недостает,маловерные, провозгласить меня вашим господином?

Все молчали. И вправду, сложно было найти птицу более благородную, загадочную и прекрасную, чем белый лебедь.

— Лебеди — символ любви и преданности! — продолжал лебедь сметать сомнения своим величественным голосом. — Мы создаём одну семью на всю жизнь, мы греем наших птенцов на своих спинах, удар нашего крыла — удар плетью, ломающей кости. Кто, имея всё это, летит дальше? Нет таких! Я ваш государь!

Молчание, перерастающее в поклонение, продолжалось.

— А кар-рону при-мерь, — каркнула ворона и тут же спряталась за густой листвой вяза.

Посмотрев на своих подданных, гордо, грациозно, величественно лебедь взял корону, лежащую рядом с умершей уткой и цаплей. Белый избранник так же не спешно водрузил её на свою главу. Царская корона блестела на солнце. Разноцветные драгоценные камни, вплавленные в толстое золото, сияли на солнце. Любимец толпы не дрогнул. Птицы хотели было уже аплодировать новоизбранному государю, но вдруг тот как-то неловко дёрнулся, как бы поскользнулся на льду, раскрыл крыло, будто стараясь тем самым помочь себе, но тяжесть царского убора сделала своё дело — лебединая шея подвернулась и сломалась.

Все ахнули, кто-то заплакал и, не говоря ни слова, в тишине разбрелись-разлетелись по лесу. Больше ищущих царской славы не было.

Через несколько дней на своё место вернулся и филин. Заухал он, увидав мёртвых птиц на своей полянке, походил, посмотрел, а потом сказал:

— Не всем пользительно носить короны, большинству они ломают шеи…