Он не простил

Шляпка плохо вбитого гвоздя больно упиралась в бедро и не давала уснуть.
Сколько я ни вертелся на голых досках  узкой трёхдосчатой шконки, гвоздь неизменно находил меня. Он торчал из средней доски — точно по центру шконки, до блеска отполированной телами прежних сидельцев. Мысль о том, какой криворукий  вбил этот треклятый гвоздь,  именно сюда, застряла в голове так же прочно, как сам ржавый гвоздь в старой доске.
Первая моя ходка.
Первая ночь в КПЗ.
Первая шконка.
Ни  матраса, ни подушки, ни одеяла.
Зелёные, облупленные стены. Тусклый свет из зарешечённого окна под потолком. Запах — такой, что армейская казарма вспоминалась благоухающим садом. У самой шконки — параша - дыра в полу, от которой тянуло всем сразу: канализационной сыростью, немытыми телами, тяжёлым мужским дыханием.

Вдруг пахнуло молодостью и весной. Я открыл глаза. Это молодая симпатичная медсестра склонилась надо мной.
Сорок лет прошло, а та первая моя «хата», будь она проклята, снится все чаще и чаще. Даже здесь в больнице. Тёплая, светлая палата.  Кардиология, отделение усиленной терапии. «Предбанник перед моргом», — грустно шутят соседи по палате.
Мягкая, чистая постель. Белые простыни, которые не пахнут чужими телами. Заботливые, хотя и строгие  медсёстры с их весенними духами.
Они говорят тихо. Улыбаются. Спрашивают, удобно ли.
Поправляют подушку. Это – мне –то...
Полвека назад так  мама склонялась  над моей кроваткой.
Капельница капает. Сердце сбивается, потом снова ловит ритм.
Крепко прихватило меня сердечко на этот раз, после очередного месячного запоя. Выйду - ли отсюда? Сам, без конвоя. Или вынесут, ногами вперед?

 Уже десять  лет, как я «завязал» по-крупному. После трех ходок. Все — за иконы. Пятнадцать лет жизни — на нарах. Между ходками – три жены. Теперь - ни семьи, ни дома, ни детей. Ни одной родной души.
Даже в храм не могу сходить, свечку поставить покойной маме. Не могу спокойно смотреть на иконы.
А храм иногда тоже снится. Тот самый – первый, куда мы втроем пришли ночью.
Пустой,  не освещенный, стоящий на отшибе.
Со светлыми прямоугольниками на стенах от снятых нами икон.
И старым лампадным запахом.
Храм мы нашли  в селе, неподалёку от моего  тихого мещёрского городка — Спас-Клепики, где сто лет назад учился  великий земляк наш - Сергей Есенин.  Крепкий такой храм,  хоть и небольшой, трехвековой, намоленный.  Но батюшки не было, и службы  были редко. Купол потемнел, крест покосился, старые двери закрывались неплотно. Днём туда заходили разве что одинокие вдовы - старухи.
Ночью храм выглядел совсем брошенным. Он стоял чуть ниже дороги, будто осел, выходя  тёмной массой из ближнего лесочка.
От дороги к храму мы шли молча. Я — последним. Впереди двое таких  же молодых, рязанских, недавно вернувшихся из армии. Их уверенная походка не вязалась с местом, куда мы шли.
Тот, кто всё придумал, с нами не пошёл. Он говорил просто: сходить в храм.
Покосившаяся дверь храма  держалась на старом амбарном замке. Такой замок не охраняет — он лишь обозначает, что дверь закрыта.
Короткий рывок фомкой — и металл замочной дужки сухо щёлкнул.
Внутри потянуло холодом. Не воздухом — именно холодом.
И запахом.
Лампадно-свечной запах был застоявшийся, старый: сладковатый воск, гарь погасших фитилей, след дыма без самого дыма. Так  храм пахнет не  во время службы. Так пахнет храм после.
Когда сняли иконы – каждому  в руки по паре досок,  на беленых  каменных стенах остались шесть светлых прямоугольников — слишком чистые, слишком  заметные.
Перекупщика – барыгу нашли не сразу. Пришлось с иконами ехать в Рязань. Барыга оказался обычным, невзрачным,  с бегающими глазками: скромная  чистая квартира, ни икон, ни крестов.
— Старые. Не музей, — сказал он, не глядя в глаза. — Но взять можно.
Цену назвал смешную. Мы начали неумело торговаться — он уступил ровно настолько, чтобы нам показалось, будто мы выиграли. Тем не менее,  денег  было  столько, сколько  никто из нас отродясь в руках не держал.  И дармовые. Один рывок фомкой и всем троим можно полгода не работать.
Вернувшись в Спас-Клепики, вечером на «малине» пили на радостях: много и  жадно.
До  потери…
А утром пришли менты.

Седой, белый, как лунь,  с глубокими, похоже - фронтовыми морщинами и желтыми от табака пальцами, следователь в сильно поношенном,  мятом пиджаке грязносерого цвета,  выглядел уставшим.
— Мы-то что, — сказал он буднично. — Поймали  тебя— посадим. Отсидишь. Выйдешь.
— А вот  ОН, - следак - фронтовик  ткнул  заскорузлым пальцем вверх, на задымленный  потолок прокуренного кабинета,  - ОН не простит.
— По 144–й пойдешь, парень. Обычная по нашему времени статья. Что это такое, знаешь?
Я помотал головой.
-  Плохая статья у тебя, парень, хоть и кража, да  не обычная кража. Ты икону украл. Не из дома чьего-то,  не у старухи. Из храма. Даже средь вашего брата  - уголовников – это «западло» считается. От этого не отмоешься. Опустить тебя на зоне, как за «мохнатку», например, скорее всего, не опустят. Но и там сторонятся таких, как ты. Погоняло у тебя будет  – даже не  «иконник», как у домушников, а  - «клюквенник».
Люди судили меня три раза — по протоколам.
Три ходки «клюквенником». На круг получается -   пятнадцать лет на нарах.
А высший суд был один.
Без протокола.
Следователь тогда, сорок лет назад, не пугал,  не «брал на пушку», просто сказал правду.
ОН НЕ ПРОСТИЛ.