4. На пепелище родного дома

            Партизанский разведчик Миклай Талай
           (Отрывки из документально-художественной повести.)
                Земля от войны остывает быстрее,
                чем память от воспоминаний о войне…
                В. Выжутович.

Однажды на рассвете Алесь, тронув за плечо Миклая, взволнованно сказал:
– Вот что, браток, ты пока оставайся тут, а я пойду погляжу, як там наш хутор…
Я тебя, Микалай, к дому своему привел!..
Удивленный Миклай не смог сказать ни слова. – Ну, я пошел!.. – и Алесь исчез
в густом ельнике. Появился он откуда-то сбоку, молчаливый, хмурый, с плотно сжатыми
побелевшими губами и сурово сдвинутыми светлыми бровями. В его синих глазах
плескалась нестерпимая боль.

– Нету нашей хаты, фашисты спалили!.. – с трудом разнимая дрожащие губы,
глухим, хриплым голосом проговорил Алесь. – Одна печь с обгорелой трубой стоит на
пожарище… Только одна баня целая, за густым орешником фашисты не углядели, Она
ниже, за пригорком… Пойдем, в баню вместе заглянем… Я не смог, больно…
Дверь в баню, как повелось, была закрыта на палочку, сунутую в ржавый
пробой. Вошли. Баня пахнула на них своим особенным банным духом. На лавке – ведро с
водой, рядом на стене на гвоздике – ковшик. Около ведра нож кухонный. “ Матуля с ним
по зелье ходила…” – грустно подумал Алесь. Под лавкой на куске старого половика –
давно высохшие травы… Обнаружили и керосин – неполную пол-литровую бутылку. На
столе стояла коптилка и около нее – коробок со спичками. Был и фонарь – но он пустой,
ему надо много керосина…В углу предбанника на вешалке, прилаженной отцовскими
руками, висел его старый пиджак и фартук с большими карманами – его она в лес
надевала… Внизу на полу стояли старые отцовы сапоги да кошик, сплетенный из лозы,
для сбора зелья… Возле печки лежал топор и тут же – сухие дрова – на растопку…
У Алеся болью защемило сердце: все тут, в бане, как было и раньше, все на
своих местах – только хозяев нет!.. По всему видно, они давно тут не бывали…
- Вот, Микалай, тут мы с тобой и будем жить… – нарушил долгое молчание
Алесь. – Кажется, опасаться особо нечего: с дороги видна только обгорелая печь – кто
чужой сунется на пожарище? А баня за кустами, за пригорком, в низине – не видно бани.
Тут и криница, и ручей… И лес – если бежать и отсюда придется... невесело добавил
Алесь.
Вышли из бани. За баней в поленнице было запасено много дров. Заглянули в
погреб. Обложенный дерном, в сторонке, возле кустов, он не привлек внимания немцев и
тоже уцелел. А в погребе – целое богатство: тут и бульба, и бурачки, и морковка; на
полках лежали плетенки цыбули и чеснока!.. Ребята повеселели – этих припасов хватит
им на всю долгую зиму и даже на весну. Алесь подумал: “ Может, и матуля, и батька
живы, с партизанами фашистов бьют…”
Надвигались сумерки. Надо было, пока не стемнело, достать из погреба на
ужин бульбы, цыбули, чеснока. А главное, нарубить лапника и постелить на полки, чтобы
не спать на голых досках. Надо помалу обживаться, восстанавливать силы.
Наварили целый котелок бульбы, да с цыбулькой, с чесноком!.. И не беда, что
соли нет. Такая еда могла только присниться – они забыли, когда ели такое!.. От печки в
бане стало тепло. Развесили просушить одежду. И на душистых еловых ветках спалось в
эту ночь, как в детстве, – вольные!..
Назавтра к вечеру первым делом натаскали воды и нагрели котел. В бане стояли
две деревянные лохани и даже нашелся на полке добрый кусок хозяйственного мыла.
Помылись, все постирали с себя. И сразу – как гора с плеч, стало даже легче дышать.
– Днем будем остерегаться, вроде как на дозоре. А к притемку фашисты в лес не
сунутся – партизан боятся.- рассуждал Алесь. – Эх, найти бы дорогу к партизанам!.. –
вырвалось у него. Эти тайные думки о партизанах всю дорогу не выходили из головы.
– Кто много ищет – найдет! – живо отозвался Миклай.
– Только уговор: осторожно, чтоб не нарваться на беду! Надо выждать,
оглядеться. Да и вид у нас – лагерников, надо, чтобы он сошел, разумеешь? Значит,
договорились Микалай? – строго спросил Алесь. – А то, кажется, тебе не терпится скорей
стать партизанским разведчиком!.. Что, угадал? Там, в дальних лесах, ты был вроде за
командира. А здесь, не погневайся, браток, я за командира буду: я тут свой, людей
своих знаю, и каждую потайную стежку в лесу. Может, найду батьку и матулю. Если
живы – найду!..
И стали они жить в бане. На пепелище нашли пару пригодных чугунков,
несколько оплавленных щербатых ложек и даже чугунную сковороду. В их скудном
хозяйстве все это не лишнее. Свою вконец худую обувку Алесь заменил отцовскими

сапогами, они еще могли терпеть. А Миклай сплел себе лапти. Старый половик
пригодился на портянки. Худо- бедно, а жить можно.
Нередко Алесь отлучался, наказывая Миклаю быть осторожнее. Порой из своих
походов Алесь приносил то немножко соли, то хлеба краюшку, а то и кусочек сала… Но
кормила их и выручала бульба – с чесноком и цыбулей впридачу. Одно огорчало: дорогу
к партизанам Алесю найти не удавалось…
– Как хлеб-соль берешь? – однажды спросил Миклай.
– А так… Одной тетке дрова попилю-поколю, другой – пилу-топор наточу… Да
мало ли дела во дворе, где мужика нету? Вот и дают тетки за мою работу, кто что может.
А главное, к разговорам прислушиваюсь. Много по вескам доброго люди о партизанах
говорят, только дороги к ним не знают. А кто и знает, то не всякому скажет…
Наступил декабрь. Самая глухая пора – хмурые короткие дни и долгие темные
ночи. И метели все чаще в лесу завывают, будто голодные волки, и мороз начинает
стягивать опившуюся осенними дождями землю. Снегу еще мало. Частые дожди съедали
его не раз, и земля одевалась то в белое, то опять в черное…
В один из таких коротких серых дней, когда не успеет перевалить за полдень, а
уже начинает смеркаться, из оконца бани хлопцы увидели, что кто-то спускается с
пригорка и идет прямо к бане. Идет неспешно, однако уверенно, будто бы не раз уже
бывал тут… Кто бы это мог быть?.. Человек подходил ближе, и стало видно, что это
женщина. Сердце у Алеся заколотилось: “ А вдруг матуля?!.” .
Женщина, не доходя до бани, остановилась, огляделась.
– Мама!!! – закричал Алесь и опрометью кинулся из бани. – Мама!.. Матуля,
родненькая!.. Матуленька моя!..
Мать так и остолбенела, так и стояла, прижимая руки к груди и хватая ртом
воздух. Алесь поддержал обессиленно падающую ему на руки мать, прижимая ее к себе,
уткнулся головой в ее холодную стеганку…
– Мама!.. Матуленька моя родная!.. – шептал он. –Это же я, Алесь твой!..
Мать открыла глаза, испуганно вглядываясь в исхудалое, незнакомое лицо сына,
и никак не могла разглядеть его – мешали слезы.
– Алесь!.. Сынок!.. Дитятко мое родное!.. – шептала мать и плакала, плакала,
гладя непослушными руками его плечи. Сбоку, смущенно и радостно улыбаясь всем
своим скуластым лицом и переминаясь с ноги на ногу, стоял Миклай.
Выплакалась, вытерла глаза концом темного платка, съехавшего с седой головы,
заговорила: – Сынок, Алесь!.. Я ведала, сердцем чуяла, что ты живой!.. Но знала, чуяла,
что тебе тяжко!..
– Так, матуля, мне было тяжко… Но теперь я дома, живой, и ты жива,
матуленька моя!.. – в синих глазах Алеся стояли слезы.
- А кто ж это с тобою, сынок? – повернулась мать к Миклаю.
- Это, матуля, Микалай, друг мой, теперь брат мой!.. Мы из фашистского лагеря
для военнопленных бежали, лесами долго пробирались. И сюда, на хутор, до своей хаты я
привел его, а тут – одни головешки черные!..
Они сидели в полутемной бане. Когда немного успокоились и разговор пошел
спокойнее, Алесь решился спросить про отца.
– Мама, а где тата? – И по тому, как мать долго молчит, Алесь почуял недоброе.
– Жив ли батька? – встревоженно повторил он.
– Нету, сынок, твоего батьки!.. Фашисты в первые дни, як сюда пришли, из
автомата его забили!..- по лицу матери прошла судорога боли, губы ее задрожали. –
Потом, сынок, потом расскажу… – тихо попросила она.
– Ну, и чем вы тут, сыночки, занимаетесь? – нарушила тяжелое молчание мать.
– Да ничем… – отозвался Алесь. – Отсиживаемся в своей норе, погреб наш
помогает нам силы набираться, что бы приложить силу для дела, а не для сидения в

норе… – И, помолчав, пошел напрямую: – ходил я тут по вескам, приглядывался,
прислушивался – дорогу к партизанам ищем…
– Ну и нашли? – спокойно спросила мать.
– Нет, матуля, пока не нашли… – вздохнул Алесь.
– Ладно, сыночки, вы тут оставайтесь живы-здоровы, а я пойду… Мать встала,
поправила платок, застегнула ватник и пошла к дверям.
– Мама, куда ты пойдешь? Где ты живешь? – заволновался Алесь.
– Дня через три, вот так под вечер, я к вам наведаюсь, будьте дома. – Не отвечая
на вопрос Алеся, добавила: – А теперь, сынок, мне пора идти… Мешок я тут оставлю,
хотела бульбы немного взять, да темно уже, в другой раз возьму… Она погладила по
плечу Миклая, обняв Алеся, на минуту прижалась головой к груди сына: – Бывайте! – И
тихо побрела в надвигающуюся ночную темноту.
Долго в эту ночь Алесь ворочался с боку на бок на жесткой лавке, дыша
горьким духом еловых веток. Думы не давали заснуть: “ Матуля, кажется, знает про
дорогу к партизаноам… Не сказала, где живет… Ой, батьки нет, батьку убили!..” –
горячие слезы катились из-под закрытых век и, остывая, медленно сползали по худым
щекам, солью оседая на губах… Только под утро, измученный тревожными и горькими
думами, забылся Алесь беспокойным сном.