Собака Баскервилей

Вот современная история, навеянная мрачным духом Девона, но помещенная в стерильно-холодные лабиринты науки.

---

Собака Баскервилей: Фистула

Кафедра физиологии имени Сеченова располагалась в лабиринте из облупившейся плитки и вечного запаха формалина. Именно сюда, спасаясь от промозглой сырости родового поместья, перебрался младший научный сотрудник Артур Баскервиль. Он сменил охоту на лис на препарирование лягушек, а вой вересковых пустошей — на монотонный писк кардиомониторов.

Артур был последним прямым потомком древнего рода, но титул «сэра» здесь, в мире грантов и ВАКовских списков, значил не больше, чем старая этикетка от пробирки. Настоящим хозяином кафедры был профессор Хьюго Баскервиль, его троюродный дядя. Хьюго не интересовала физиология живого. Его страстью была паталогоанатомия — наука о смерти, застывшая в срезах тканей и цинковых ваннах морга.

Хьюго был гением. Гениальным циником. Он носил идеально выглаженный халат поверх дорогого костюма и коллекционировал не картины, а редкие случаи летальных исходов. Артур же был для него живым укором: молодым, полным идей, любимчиком студентов и, что самое главное, — владельцем акций Баскервиль-фармы, которые по завещанию старейшины рода переходили к нему полностью через месяц.

— Артур, голубчик, — Хьюго заглянул в его лабораторию, где пахло озоном от старых осциллографов. — У меня к тебе есть предложение. Эксклюзивный эксперимент.

Артур насторожился. От Хьюго всегда пахло не стерильностью, а чем-то сладковато-тлетворным.

— Мы разработали препарат, — Хьюго водрузил на стол металлический кейс. — Нейроблокатор «Танатос-7». Вводит подопытное животное в состояние полного глубокого торможения коры. Сердце бьется, легкие дышат, но ЭЭГ — ровная линия. Мнимая смерть. Идеальная модель для изучения пограничных состояний. Но нам нужны данные человека.

Артур нахмурился:
— Это же опасно. А если кора не восстановится?
— В том-то и дело! — Глаза Хьюго блеснули за линзами очков. — Мы должны это проверить. На себе. Ты — молодой, здоровый. Я проведу вскрытие... то есть, наблюдение. Зафиксирую все показатели. А через шесть часов мы выведем тебя обратно. Представляешь, какой прорыв? Ты станешь легендой!

Это была чудовищная, безумная идея. Но Хьюго умел убеждать. Он говорил о науке, о долге, о том, что лишь Баскервили способны на такой риск ради истины. Артур, уставший от бесконечных намеков на то, что он «маменькин сынок», согласился.

Вечером, накануне эксперимента, в лабораторию, где Артур раскладывал приборы, забрела дворняга. Она жила при кафедре столько, сколько никто не помнил, спала на старых рукописях и питалась объедками из буфета. Студенты звали её просто Собака. Огромная, черная, с подпалинами на морде, она обычно не обращала на Артура внимания.

Но в этот раз Собака вела себя странно. Она подошла к металлическому кейсу с ампулами, который Хьюго оставил для сверки, и глухо зарычала. Шерсть на её загривке встала дыбом. Затем она повернула голову к Артуру и посмотрела на него с такой тоской и тревогой, что ему стало не по себе.

— Чего тебе? — пробормотал Артур. — Иди отсюда.

Собака не ушла. Она легла у его ног и не сдвинулась с места всю ночь.

Наступил день «икс». В секционной, сверкая хромом операционных столов, было холодно, как в склепе. Артур лег на стол. Хьюго, надев стерильные перчатки, с плохо скрываемым торжеством вскрыл ампулу. Рядом на столике уже лежали скальпели и реберный распатор.

— Расслабься, — сказал Хьюго, вводя иглу в вену. — Сейчас ты просто уснешь.

Артур почувствовал ледяной холод, разлившийся по венам. Сознание не уплывало, оно именно гасло, как выключают свет. Он перестал чувствовать пальцы, потом руки, потом... Он слышал всё, но не мог пошевелиться. Он был заключен в собственном теле, как в гробу.

— Отлично, — донесся приглушенный голос Хьюго. — Рефлексы отсутствуют. Зрачки не реагируют. Начинаем протокол.

Артур с ужасом услышал, как звякнул о металл скальпель. Хьюго не собирался ждать шесть часов. Он собирался доказать, что Баскервиль-фарма должна перейти к нему, прямо сейчас, проведя показательное вскрытие живого конкурента.

— Как же я долго этого ждал, — прошептал Хьюго, склоняясь над грудной клеткой Артура. Лезвие сверкнуло в лучах лампы.

И в этот момент дверь секционной, которую Хьюго запер изнутри, содрогнулась от удара. Затем ещё одного. Дубовая филенка треснула. В щель протиснулась черная лобастая морда. Это была Собака. Она пробила дверь, словно та была картонной, и ворвалась внутрь. Из её пасти капала слюна, смешанная с кровью от рассеченной щеки, но в глазах горел не бешеный гнев, а холодная, концентрированная ярость защитника.

Хьюго отшатнулся, выставив перед собой скальпель.
— Пошла вон, тварь! — закричал он.

Собака не обратила на скальпель внимания. Одним прыжком она преодолела расстояние до стола и встала между Хьюго и неподвижным телом Артура. Она не нападала, она заслоняла. Её рык, низкий и вибрирующий, заполнил всё пространство секционной, заглушая даже вой сирен подъехавшей охраны (кто-то вызвал полицию, услышав грохот).

Вбежавшие аспиранты и охранники застали жуткую картину: знаменитый профессор Хьюго Баскервиль сидит на корточках в углу, прикрывая голову руками, а над ним стоит Собака, не давая ему пошевелиться. На столе, с иглой в вене и расстегнутым халатом, лежал бледный Артур.

Артура откачали. Действие препарата удалось снять антидотами. Хьюго арестовали по обвинению в покушении на убийство. На допросах он молчал, лишь зло щурился.

Через месяц, получив наследство, Артур первым делом издал приказ: на кафедре отныне живет Собака. Ей выделили отдельный вольер, самое лучшее питание и разрешили спать на любых рукописях, на каких она пожелает.

Часто по ночам, засиживаясь за статьей, Артур выходит в коридор. Собака, тяжело ступая, подходит к нему и кладет голову на колени. Он гладит её за ухом и думает о том, что старые легенды не врут. Баскервилей всегда преследовал ужас, порожденный их собственной жестокостью. Но ужас этот, оказывается, был не проклятием, а сторожем. Псом, который приходит на помощь, когда тьма становится слишком густой, чтобы с ней справиться в одиночку.