Параллельные прямые...

В те годы молодая, но очень перспективная поп-звезда Марк Скворцов не ходил по земле. Он перемещался в пространстве между салоном бизнес-класса, задним сиденьем тонированной иномарки и сценой, которая вибрировала от крика тысяч легких. Администратор Вадик, человек с лицом опытного таможенника, знал свою работу: в каждом городе после концерта в гримерке или номере отеля оказывалась «лучшая» — та, чьи глаза горели ярче других в пятом или в восьмом ряду.

Для Марка это были не женщины, а трофеи, сувениры из городов, названий которых он не помнил. Короткое замыкание страсти, автограф на память и утренний гул турбин

Всё закончилось в одном из милых, но однообразных райцентров. Её звали Света, Таня, или Лена — имя стерлось из памяти почти сразу. Марк сидел на подоконнике своего номера, глядя, как гаснут огни в окнах, напротив. Город N засыпал, довольный и сытый его песнями.

В кресле сидела девушка из зала, которую привёл Вадик. Она не плакала и не просила автографа. Она пристально смотрела на него. С такой тихой, но пронзительной безнадёжностью, какая бывает у людей, осознавших: чудо случилось, оно длилось минут сорок, и теперь впереди сорок лет тишины. Больше в её жизни ничего более яркого уже не случится. Завтра он улетит, а она останется там, где время течет как мазут.  Ей нечего ему сказать, а ему вдруг стало неловко за свой сверкающий костюм, брошенный на спинку стула.
— Тебя отвезут домой, — негромко сказал он. — Поздно уже.

Она встала и ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Вадик в коридоре что-то спросил, но Марк не ответил. Он вдруг понял, что этот взгляд — единственное настоящее, что случилось с ним за весь тур.
 — Больше никого не приводи, — сказал он администратору, понимая что приступ вины продлится недолго, с утра его захватит гастрольная суета и стыд пройдёт, как похмелье.

________________________________________

Время — плохой гримёр, оно не скрывает морщины, а лишь подчёркивает характер. Двадцать лет спустя, Елена Николаевна, стояла в очереди на кассу. В корзинке — пакет молока, два десятка яиц и средство для мытья посуды. Жизнь плотная, осязаемая и понятная, как крахмальная простыня: муж, двое детей, трёхкомнатная квартира. О том вечере в гостинице она редко вспоминала — сейчас это казалось эпизодом из давно просмотренного нелепого фильма.

Скворцов замер посреди своей просторной, но пустой столичной квартиры, будто к чему-то прислушиваясь… Они следят за его мыслями, они ловят ритм его сердца, чтобы в тот самый момент, когда в голове родится та самая мелодия, обрушить на него грохот перфоратора. Пережив славу Марк заплатил за свою исключительность одиночеством и безобидным безумием, которое стало его единственным собеседником. Она получила землю под ногами, он небо, которое оказалось слишком разреженным для дыхания.

В торговом зале заиграл мотив старой песни. Елена невольно вслушалась, но окрик кассирши отвлёк её:

— Женщина, сдачу возьмите!
— Ой, простите, — улыбнулась она, забирая купюры.

Марк занёс руки над синтезатором, но сверху снова капнула тяжелая, бетонная тишина, перемежаемая далёким, едва слышным стуком.

Он закрыл глаза и стал ждать, когда затихнет весь мир, не замечая, что мир уже давно живёт своей жизнью, не имея к нему никаких претензий и больше его не замечая.

— Слышишь? — шептал Марк редкому журналисту, пришедшему за сенсацией о «сбитом летчике». —  Весь дом в сговоре. Как только я сажусь за рояль, они начинают сверлить мне мозг. Они не хотят, чтобы я вернулся.