Нэля Суздалова Священные места Камчатки

Есть на Камчатке одно место. Сопочное. Магическая земля – колыбель камчатских самородков. Здесь берет начало мощный род Жирковых. В Сопочном родился руководитель ительменского ансамбля «Эльвель» Борис Жирков, отмеченный недавно правительственной наградой и почетным званием «Душа России», известный всем на Камчатке своими музыкальными талантами Яков Львович Жирков, ительменский композитор, музыкант и певец Анатолий Левковский, знаток национальной ительменской культуры и языка Клавдия Халоймова. Сопочное отмечено на карте и как родина Татьяны Петровны Лукашкиной - первой ительменки, получившей высшее образование в Ленинграде, встречавшейся с Надеждой Крупской и ставшей человеком-легендой не только для всей Камчатки.
Член Союза писателей России Нэля Суздалова, родилась в Верхнем Хайрюзово – на западном побережье Охотского моря, но родиной своей считает Сопочное.

 «Там, действительно, благословенное святое место. У нас на полуострове считают, что в Сопочном возле Ичи находится темечко Камчатки и  всей России. Там две речки соединяются – Россошино и Сузвэй,  и вся Природа располагает к творчеству. Уже во взрослом осознанном возрасте я там ощущала необыкновенное состояние счастья. С внуком Ваней  ездила на родину. Первый раз поехали, когда ему было 8 лет. Домик маленький возле берега облюбовали. Ночью собаки забегали стаями, штук по 50, прямо землю  взъерошили. Оказывается, медведь переплывал по реке на эту сторону. Там тьма медведей, следы их кругом. В 1999 году мы были в Сопочном с Вероникой, поднимались на священную сопку. Мы ее называем  Бабушка. Когда нас переселяли из Сопочного, сопка маленькая была,  со временем она пухлая стала, выросла. Там очень богатые места.
Герои одной моей поэмы все - сопочновские. Сюжет о том, как в это село приехал учитель и начал здесь жестокую борьбу против православия. В то время все наши люди были крещены, как крещены были миссионерами их деды и прадеды. Красовалась в Сопочном огромная церковь. Учитель-атеист сказал: «Бога нет, давайте, собирайте иконы,  будем бороться с этой ересью». Его пособники стали со всего села собирать иконы. Разожгли огромный костер и начали сжигать эти образа. Некоторые  люди прятали иконы,  именно они остались живы. А те, кто сжигал священные доски, жестоко поплатились за это: все они в молодом возрасте ушли из жизни. Я  раньше не могла понять, почему наши земляки молодыми ходили из жизни: кто утонет, кто немножко в воде холодной побудет – неизлечимо заболеет туберкулезом. Но те, кто прятал иконы, остались живы. В поэме я пишу о том, что в селе сожгли почти все  иконы, свечи, все святое сожгли, а саму церковь переоборудовали в школу. Это часть моей биографии. Мы учились в той школе-церкви. Красивое здание было, Полы дубовые. Лестницы высокие, ступени широкие  до самого верха. У храма два выхода было. С другой стороны  также  -  высокие ступени. Я всегда удивлялась, откуда такая красотища здесь, в далеком камчатском селе? Позже, когда приехала с материка  моя подруга Ксения – родная сестра Бориса Жиркова, она  сказала, что такие церкви первые миссионеры когда-то по бревнышку по рекам с материка переплавляли. 
В своей поэме я пишу, как собирали эти иконы со всех сторон. В  этом селе жил один мальчик - сирота: мама  его умерла, отец погиб. В их доме всегда висела огромная красивая икона. Когда мальчик услышал, что иконы собирают, чтобы сжечь, он унес свое домашнее сокровище на Белый Яр и там спрятал. Но  ребятишки в селе знали, что в этом доме иконы были,  они  стали говорить мальчику, чтобы он отдал свою икону на костер. Он убежал от них, спрятался в дупло. Долго его нигде не могли найти. Уже зима наступила, снег пошел, холод начался, а мальчика нигде нет. Когда пришла весна, нашли его торбазишко и ногу. Его съел медведь. Мальчик спас иноку, а сам погиб. Эта история произошла на самом деле,  она и легла в основу моей поэмы. Есть в ней еще одна сюжетная линия: рассказ о мужчине, у которого хранились большие золоченые иконы. Пришли к нему эти варвары и стали требовать: «Отдавай свои иконы, пусть в огне горят. Он встал и говорит: «Расстреляйте  меня, но я вам иконы не отдам». Они ушли озлобленные. Он же собрал все свои святыни, в шкуру завернул и ушел в тундру. Там есть одно  болотистое место. Мужчина этот стоял на коленях до самого утра, молился, плакал и говорил: «Все равно я заберу вас отсюда».  Уже рассвет забрезжил, он осмотрелся: кругом такие богатства: ягода, цветы, птицы, такая красотища. Но вдруг раздался выстрел…Неизвестно, жив остался  этот ительмен или нет…
  Мальчик, который прятал иконы , стал героем еще одной  моей поэмы. Но это страшная тема. Церковь не разрешает такое писать. Немножко расскажу. Называется поэма «Долина туманов». Это тоже  про  Сопочное. Наши места.  Я описываю себя «в духе», страх и все прочее описываю. Когда я писала некоторые сцены поэмы, я услышала знакомые голоса того мальчика и мужчины - Антона, и получила знание, что их потом забрали  на небеса.
Там же я пишу, как пьяницы земные попадают в Ад, и что там творится.  Однажды я громко молитву читала, а брат мой в это время имел видения. Когда я перестала молиться, он мне рассказал, что видел пьяниц в Аду, столы такие высокие расставлены, и чего только  на них нет: яблоки и пироги, мясо и хлеб. Богатый стол. Запах разносится вкусный. А они ходят вокруг голодные. Только кто-то хочет что-либо взять, в его лицо, руки впиваются гвозди. Я пишу это по рассказу брата, но от первого лица,  как будто я  сама там присутствовала, встретила  там знакомую, хотела ей помочь, но ничего не получилось. Она мне сказала: уходи отсюда, чтобы тебя здесь никогда больше не было.
Возможно, все сюжеты, которые сегодня питают мое воображение, связаны с детством. Меня сильно напугала в детстве одна женщина, как будто растоптала меня,  и я до сих пор испытываю этот жуткий  страх.
Есть у меня поэма - «Первый бал». В юности я была спортсменкой. Когда училась в культпросветучилище в Бирабиджане, уже вовсю каталась на беговых коньках. Однажды мы поехали на практику, я взяла коньки с собой. Смотрю: речка вся ледяная, ровненькая как зеркало. Я  спустилась на лед и укатила на этих коньках по реке, сама не знаю, куда. Я чувствовала полет. Девчонки за мной поначалу шли, но догнать меня было невозможно, и они вернулись назад. Я прервала свой «полет», когда увидела огромную полынью вдоль берега. Ни туда, ни сюда не двинешься. Я собрала все силы и прямо на коньках выпрыгнула через широченную полынью на берег. Хорошо, что прыгать умела. Вся вымазалась: там кругом глина, камни, уже весна была. Девчонки ушли вместе с моими вещами. Иду я на коньках, вся вымазанная, с меня грязь течет, и вдруг навстречу легковая машина. Водитель притормозил и говорит мне: «Что с тобой случилось?». Я ему все рассказала,  он предложил подвезти меня. В поэме я пишу, что этот молодой человек повез меня в церковь, чтобы помолиться. А я в то время ни одной молитвы не знала. Он сам начал молиться, а я на него тайком смотрела. Вечером в Доме культуры были танцы. К тому времени я переоделась, хотя одета была очень плохо. Все танцуют, а меня никто не приглашает. Я в угол забилась и думаю: «Ладно, пусть танцуют». Вдруг открывается дверь, вижу я этого шофера. Оказывается, он - военный. Красивый такой. Он посмотрел кругом: все замерли от его красоты, а он нашел меня взглядом, подошел и пригласил на танец. Я испугалась, потому что одета была плохо и спряталась от него. Он меня так и не нашел.  Долго потом он меня искал по городу, но ему говорили, что я из Бирабиджана уехала. Может быть,  это была  моя судьба.
После окончания культпросветучилища я вернулась работать в Усть-Сопочное, работала в клубе, библиотеке. К тому времени село Сопочное перенесли в Усть-Сопочное. Там  жизнь - сплошной мрак. Люди не хотели уезжать из родного села. Их обманом переселяли: сначала в устья, а там воды пресной нет, дров нет, ничего нет. Вода в тундре цвета  чая, издалека ее носить приходилось. От такого богатства в пустыню привезли всех нас, а вскоре на вертолетах увезли в Ковран. Семья моя какое-то время жила в Ковране, старшая дочь Вероника там родилась. Позже я уехала в село Воямполка и  начала работать  культпросветработником в Красной яранге: ездили на собачьих упряжках по табунам, ходили на лыжах на огромные расстояния. Показывали фильмы табунщикам. Часто мои дети со мной путешествовали на лошадях.
Кто-то мне однажды сказал, что надо учиться дальше. Я поехала в Хабаровск поступать учиться в институт культуры. Дочку Веронику взяла с собой. В институт поступила. А дочь куда девать? Предложили мне определить ее в круглосуточный детский сад. Иду, душа болит, думаю: нет , почему я должна с дочкой расставаться хотя бы на сутки. Поехали мы назад, домой, пришлось перевестись учиться на заочное отделение. Институт окончила, но один государственный экзамен не успела сдать, поэтому не получила диплома. Институт мне очень многое дал: я стала писать стихи, песни, поэмы.
В первый раз мне захотелось писать  в детстве. Дедушка заставлял меня читать сказки. Говорил:  ты почитай побольше сказок, а когда я приеду с охоты, будешь мне их рассказывать. Он думал, что я каждый день читаю, а я ленилась: несколько сказок прочитаю и бросаю: мне хотелось погулять, по сопкам побегать. Сопочное потому так и называлось: там сопки кругом, красота! Дедушка приезжает, я рассказываю ему, что «прочитала». Он говорит: «Еще». Я начинаю придумывать, да так складно получается. Смотрю, он заснул, обрадуюсь и тоже засну. Дедушка до того привык, что я сказки рассказываю, что стал меня брать с собой  на рыбалку. Там находилась и его жена, моя бабушка. Мы  спали на балаганах, а  через соломенную перегородку с нами находилась  другая семья. Когда наступала ночь,  я начинала рассказывать свои сказки. Они услышат, близко к этой стенке ухо прижмут и слушают. Я на ходу придумываю, могу во время  рассказа встать, потанцевать, на ходу сочинять песню какую-нибудь. Запою, а они привстанут и смотрят на меня. Дедушка говорит: «Помнишь, ты мне зимой рассказывала интересную сказку». Я спрашиваю: «Какую?». Я, конечно, ее уже  забыла, я ведь на ходу придумывала сюжеты и тут же их забывала. Отвечаю дедушке: «Да, это неинтересно. Лучше вот эту сказку послушай». Я снова начинала что-нибудь придумывать.
Потихоньку я начала сочинять стихи. Первое стихотворение записала в пятом классе. Оно не опубликовано.  Была у нас соседка - бабушка,  у нее умер муж,  она мне такое письмо плачевное написала. Не знаю, почему именно мне. Она русская была,  муж ее - ительмен. Она писала в письме о том, что собак кормить нечем, что дома кушать нечего. Муж умер, и она стала нищей. Я сочинила стихотворение, сейчас уже слова подзабыла, только помню: «И осталась я одна, никому я не нужна…, хожу, юколу ворую…». Я ей послала это стихотворение, она по деревне в каждый дом заходила, показывала листочек, читала и плакала. В первую очередь зашла к нашим родственникам. Они говорят: да не может быть, чтобы Нэля сочинила такое стихотворение (я ведь еще совсем маленькая была). Потом она по деревне пошла, в каждый дом заходила и всем читала. Стихотворение было написано на русском языке, хотя с пятого класса я писала родственникам письма на ительменском. Но они мне не отвечали, или писали на русском. Вот я и перестала писать на родном языке. Только сейчас снова начала.
Помню, в интернате радио еще не было, ничего не было: мрак и холод. Я такая говорунья была, сказки придумывала на ходу. Девочки вечерами слушали, даже дрались друг с другом за право занять кровать поближе к моей, чтобы мои сказки послушать.
Осознанно писать начала, когда поступила в училище. Помню, написала стихотворение,  его напечатали в газете и по радио прочитали в Бирабидражане. Я  в то время каждый день ходила на каток, каталась до тех пор, пока не закроется стадион. Однажды возвращаюсь, а девочки говорят: к тебе приходил парень. Спрашиваю:  кто? Говорят: не   знаем. На следующий день он снова пришел. И так длилось целый месяц. А он все меня не может застать: мне неохота в общежитии оставаться, что я из-за него буду здесь сидеть, я же его не знаю. Однажды погода испортилась, темень такая на улице. Я не пошла на каток. Он является и говорит: «Знаешь, сейчас умных очень много, стихи пишут тоже многие, как бы ты не попала в куда-нибудь темный угол. Лучше ничего не пиши».
После этих слов я перестала писать. И начались мои страдания. Читаю чужие стихи и плачу, плачу. Самой хочется писать. Уже когда работать начала, стала помаленечку писать. Приеду в Петропавловск, наш ительменский писатель, поэт, музыкант и мой хороший друг Георгий Поротов идет со мной по городу, хвалится всем: вот она, последняя из Могикан. Встречает какого-нибудь художника или поэта или просто знакомого, (у него все друзья знаменитые люди были), и говорит: вот она последняя из Могикан, больше таких нет. Я ему тихо: «Что ты меня позоришь».
С Гошей Поротовым мы учились вместе в Бирабиджане. Он, правда, пораньше меня окончил культпросветучилище. Там же он  свою Надежду встретил и женился: она  тоже там училась. Такая красивая девушка была.
Поротов – самородок, прирожденный талант: играл на гитаре, на баяне, домбре, пианино, на скрипке, на всех инструментах. Вечером под окнами  общежития встанет и на скрипке играет. Сам обмотается белым  полотенцем - высокий, тоненький, а голос такой громоздкий.  Мы только услышим первые звуки скрипки, сразу все общежитие к нему стекается и танцы начинаются под его аккомпанемент. Он в основном играл классику, мог просто услышать и тут же на слух воспроизвести, ему не надо  было нот.
Поротов тогда уже писал стихи, а я всего одно стихотворение написала, и меня сразу «прихлопнули» так, что я надолго замолчала. Помню, он написал песню «Голуби», и они поехали на  Международный фестиваль молодежи в Москву в 1956 году: он,  Коянто и еще какая-то девушка.
 Мы с ним всю жизнь дружили, как родственники были. Много раз за жизнь встречались. Моя дочка Вероника как-то его обозвала «Чекобрил». Ей было четыре года, и она увидела бурят в парке, такие огромные ростом. Она  обозвала их «Чекобрилы», таким же «Чекобрилом  казался ей поэт Поротов. 
Когда моей дочке Насте было полгода, Гоша приходил  часто к нам домой и однажды посвятил ей стихотворение. Оно не опубликовано, но мы храним его дома как реликвию. Помню, он встал, огромный такой и начал рассказывать:
«Ты родилась, Анастасия, пополнилась Россия, и солнце ярче светит.
Сопи в своей кроватке, чтоб знали на Камчатке, что Настя есть на свете». Настя услышала его голос, как заплачет навзрыд.
Для меня было великим счастьем ездить с Поротовым по всей Камчатке. Он играл на скрипке или на других инструментах, а я пела. Наши земляки просили: давай  что-нибудь на ительменском языке. Я тогда очень плохо писала на ительменском, нас в интернате отучали от родного языка, надо было вспоминать слова. Иногда случалось, что я на ходу сочиняла песню на ительменском. Однажды мы выступали в Усть-Камчатске: приехали туда вместе с учеными. Их было человек 15. Целый вечер они читали свои лекции. Люди  сидят, устали. Нас с Поротовым последними выпустили на сцену. Мы вышли, как запели, заплясали, люди сразу повеселели, потом благодарили нас. Бывало я напишу песню на ительменском, а он тут же музыку сочинит. У меня откуда-то появится красивый голос, и мы  с ним так хорошо выступали. К сожалению, все это осталось только в памяти, никто тогда этого не записывал на камеру, все рождалось на месте и на месте исчезало.
Работаля в «Красной яранге», я вела дневник, описывала свои путешествия. Однажды приехал какой-то человек из Москвы и сказал: «Гоша Поротов говорит, чтобы ты мне свой дневник отдала». Я послушалась и отдала. Дневник исчез.
Мое стихотворение «Лебеди» положено на русскую мелодию. А история такая. Я видела, как пастух выстрелил  в лебедя и попал ему в крыло. Вторая лебедь ему свое крыло подставила, и они вместе улетели. Я стояла , смотрела на удаляющихся лебедей и плакала. Сзади меня стоял  пастух. «Ты что наделал?» А он в ответ: «Я хотел тебе сделать подарок».
Тундровики меня уважали, все последнее хотели отдать мне. Но я не брала, знала – это последнее, сама им все отдавала. Мы ездили с концертами в основном по Тигильскому району.  Там хребты идут длинной полосой, озера горячие, такая красотища, особенно в  районе Воямполки. Мы туда ездили на собачках,  лошадях, оленьих упряжках. Дочка много со мной путешествовала. Летом верхом на лошади, по табунам. Где учились верхом на лошади ездить? Нигде не учились, просто сели и поехали. Дочку сажала на лошадь, а сама сзади бежала. Захочется мне на лошадь: запрыгну сзади. Пастух возьмет оленя за рога, меня привяжет к нему, олень меня тащит, я -  с ним рядом на лыжах. Кругом олени, а я посреди них на лыжах скольжу. Никакого страха.  Дочка Вероника, видно, вся в меня. Экстрим любит. На катамаранах  сплавляется по рекам. Рассказывала, как медведица с двумя медвежатами на скалах вдоль берега реки стояли, а катамаран прямо к ним двигался. Растерянная медведица смотрела на катамаран с людьми: «Блюдце с едой подали…!». От речки  к речке они перелетали на вертолетах, всю Камчатку облетали и по четырем речках сплавлялись.
На реке Опале перекаты очень длинные, метров  по 50-100. Но это так здорово, хотя и погода может быть отвратительная, зарядят проливные дожди, или туман нахлынет. Там огромное количество медведей, встретили они штук  200: кругом их тропы. Там никто не живет и само название речки переводится : Медвежье жилье. Они только сплавляться начали, минут через пять видят: на берегу медведь сидит, кушает. Все замерли: «Медведь». Потом сверху начали спускаться маленькие медвежата, и чуть ниже стали спускаться . Медведи огромные, как мамонты. В другом месте они играли на речке, или просто сидели на берегу. На ночлег остановиться невозможно было. Ребята расставляли палатки кругом, а дочкину палатку по центру. Вечером стемнеет, рыба плюхается в речке, а кажется  - медведь. Страшно! Дочка привезла камушек с вулкана Карымский.  Там брусника крохотная  как бисер всю землю ковром устилает, и маленькие голубенькие цветочки растут.
После того, как дочка рассказала мне про их сплав по камчатским рекам, я так вдохновилась, что села за письменный стол, целую неделю писала и написала поэму. Катамараны превратились в упряжки из рыб, сначала их горбуши тащили, в другой раз – чавычи. И вот горбуши идут по речке. Много горбуш, фамилии всякие у них. Один говорит своей подружке, что может быть они в последний раз идут по этому броду, что скоро брызги вод сольются с брызгами нефти и после них уже больше никто не пойдет по этой реке.
Получается, теперь меня вдохновляют на творчество мои дети и внуки. Я счастлива, что они у меня есть. Ительмены с детства приучали детей к взрослым занятиям. Мальчиков с 8 лет приучали, учили ставить петли, ружье давали ребенку, чтобы он мог пострелять. Внук Ваня один в 8 лет ходил проверять эти петли. Уходил далеко-далеко в лес.  Он и рыбу сам ловил, сам обрабатывал, хлеб пек, икру делал. В 15 лет уже самостоятельно охотился, всех нас кормил. Бывало, побежит в тундру, настреляет уточек. Дед и прадед учили его, что охотиться там, где живешь нельзя: надо уходить далеко и приносить добычу оттуда. Он маленьким еще был. Собаки умчались от страха, когда медведь речку переплывал, а он быстро оделся, взял ножик и пошел. Я его спрашиваю: «Ты куда?». Он в ответ: «Сейчас медведя убью». Бесстрашно пошел.
Многие жизненные истории стали сюжетами моих стихотворений и поэм.
Все эти годы я постоянно пишу и мечтаю издать духовную книгу о Камчатке.