(Все главы первой части для удобства собраны в один файл)
Пролог
***
Он стоял и смотрел на вздымающиеся скалами громады деревьев с благоговением, с каким иной преданный раб не смотрит на своего господина. Потом пошёл, шатко, как былинка, этот человек подчинялся дуновениям редкого ветра, но сжимал мешок до белых костяшек. Тот то и дело вздувался и выпячивался, упирался и проседал, материя волновалась словно море.
Воровато оглядывался Владимир назад, на деревню, с её тёмными глазницами окон, спящую безмятежно. Туман змеился по земле, окутывая его до щиколоток призрачной фатой. Попеременно глядел он то под ноги, то назад, больше не силясь запрокинуть голову наверх, чтобы не струсить. Его почти что лихорадило, рубаха прилипла к поджарой спине, на лбу мелкими каплями серебрилась в свете луны испарина. Сделает пару шагов, остановится, глянет назад, три семенящих шажка, потом почти бегом бросится вперёд, оступится, отойдёт, подумает, но неизменно прижимает к груди мешок.
Вокруг была тишина, то мгновенье, когда ночные твари уже уснули, а дневные не просыпались. Это пугало ещё сильнее. Хоть бы к рассвету лес ожил, показал бы к нему своё снисхождение, окутал привычными запахами, приятной какофонией звуков. Но это божество нельзя предугадать, то оно отступится от традиций и правил, то спустит злостному их нарушителю, то поиграет и отпустит.
Повеяло прелой листвой, Владимир вскинул голову, кадык на его шее выделился сильнее, вскидываясь и опадая, глотая уже давно иссохшую во рту слюну. Полная луна ясно светила, облака с уважением обходили её, не тревожа и не колебля этот ясный свет. Звёзды раскинулись россыпью песчинок на земле, взыграли пузырьками в бокалах шампанского, пересыпались кристалликами соли в мешках. Владимир смотрел и слышал перезвон стекла, тонкий писк маленьких колокольчиков; пар от его дыхания почти прозрачными клубами вился вверх. Заворожённый и зрелищем, и звуками, он почти забыл, зачем пришёл сюда, будто бы боковым зрением не замечал верхушки леса, подпирающие небосвод.
Мешок в его руках всё же вывернулся и выпал, глухо хлопнувшись оземь, заем затрепыхался, загорланил, и из него, взмахнув крыльями, выкатился петух, одурелый после темноты и тесноты. Владимир опомнился, тряхнул головой туда-сюда, сбрасывая непонятно откуда появившееся восхищение и умиление, он предпочитал землю небу. Как хищник он бросился, припал к добыче, зажав петуху клюв, и, вдавливая того в землю, достал нож. Дамокловым мечом завис он над пернатой шеей, пока не обрушился на нёё. Тело, освобождённое от головы, задёргалось и побежало, но Владимир удержал его второй рукой и зияющей раной ткнул в корень дерева. Кровь всё текла, когда парень решил, что жертва лесу уже принесена, и можно войти. Он наугад пошарил в тумане, захватил горсть влажных осенних листьев, вместе с сучками и остатками травы под ними, а потом оттёр нож от крови.
Дело сделано, их Бог должен умилостивиться и выпустить. Войти-то может любой желающий.
«Когда выйду, нужно будет подобрать петуха, нечего оставлять еду гнить,» – подумал он и тут же усовестился, с силой провёл по своему лбу ладонью, будто бы физически выгоняя мысли из своей головы. Нет, так ни в коем случае делать нельзя. Владимир шёл, ориентируясь по зарубкам, уродующих и без того испещренную бороздами, толстую кожу деревьев. Пару поколений назад, предки прокладывали здесь путь, не разъяряющий лес, но в меру грибной, ягодный и фруктовый. Каждый раз, как в первый, приходилось продираться через кустарники, тощие деревца, которые не пробьются наверх, пока не умрёт хоть один великан. Тропинки не прокладывались, следы на снегу исчезали, как только достанешь ногу.
Владимир вновь смотрел в низ, наблюдая за неестественным движением тумана. Он шёл осторожно, проводя подошвой по земле, чтобы не упасть, белёсый пар вился вокруг его ног, но сантиметром дальше стоял плотным кисельным сгустком, будто умышленно делая вид, что не шевелился ранее. Деревья-великаны расступались перед ним, как перед дорогим гостем, а маленькие несмышлёныши так и стояли, гордо вскинув голые ветви и царапая ими кожу. Очередной раз шаркнув ногой, Владимир почувствовал, как сшиб что-то упругое и волокнистое. Он присел, и пошарил рукой, нащупав задетый и лежащий на земле гриб, сунул его в мешок, где некогда лежал и петух, затем потянулся рукой чуть дальше, но ничего не нашёл, тогда он потянулся рукой левее и нащупал целую семейку маслянистых шляпок, спрятанных под листьями. Проще было бы повернуться боком, но он встал, сделал шаг и сел на корточки снова. Оборачиваться нельзя никогда, даже периферийное зрение опасно, нужно всегда идти прямо.
Деревья стонали под своим же весом, трещали, переговариваясь на своем языке, их нижние, бородатые мхом и лишайниками, ветви свисали крючковатыми лапами, иногда же впутывались в волосы своими сучковатыми тонкими пальцами. Владимир шел дальше, несмотря на изодранные участки кожи, покрытой капельками крови и мурашками.
Поначалу, улов его даже радовал, всё же не зря в последнее время лили дожди, чередуясь с тёплыми деньками ранней осени, но после он подметил, что давно не встречал ничего на своём пути. Владимир приметил дерево с зарубкой, и пошёл от него строго в одну сторону, считай каждый шаг. То же дерево. Пошёл в другом направлении. Опять оно. Побежал, круг за кругом без устали, пока окончательно не запыхался и не присел. Теперь он был окончательно вымокшим, как конь, загнанный до мыла, но, по крайней мере, мурашки от холода пропали. От позвоночника по всему телу прошла судорога, мышцы вспучились под кожей, она дошла до груди, спёрла дыхание, а потом отпустила, помучив прежде лёгкой дрожью. Он боялся. Всем существом своим, предвкушая что-то, определённо нехорошее, впиваясь ногтями в кору дерева позади себя. Владимир прерывисто дышал, убеждая себя, что обращение внимания его божества, не должно заканчиваться отрицательно… по крайней мере, единственный раз, при начале строительства деревни, произошло кое-что хорошее. И всем мозгом он вцепился в это хорошее мёртвой хваткой, визуализируя, представляя запахи, тёплую игру солнца на лице, шее и плече. Да так хорошо представил, что в реальности ощутил, как его правую сторону, от уха до плеча что-то согревает. Почувствовал, раскрыл глаза, судорожно вздохнул и побежал вперёд, не разбирая дороги.
Хотел бы Владимир, чтобы тепло, до сих пор ощущавшееся в его плече, было лишь остаточным фантомом от прикосновения той лапы, но невыносимое щипание, вызванного попаданием солёного пота в борозды от когтей. Теперь уже его кровь окропляла лесную землю, преданная на заклание предвестниками и пророками Леса. Они часто исполняли божественную волю, скользя тенями меж дерев, наблюдая, прислушиваясь к говору стволов, а потом били без промаха. Его шаги ухали по лиственной подстилке, в то время как шаги сзади звонко щёлкали когтями друг об друга. Чем глубже, тем реже становился Лес, и его боковому зрению открывалось большое раздолье, в котором он видел ещё больше чёрных силуэтов. Они будто пастухи, не давали ему никуда свернуть, принуждая бежать точно прямо, к какой-то намеченной ими цели.
Дыхание стало поверхностным, лёгкие хрипели на вдохе, и свистели на выдохе; даже борясь за свою жизнь, Владимир не мог больше бежать. Пару грузных шагов с вытянутой вперёд рукой, и он достиг дерева, облокотившись на него всем своим весом. Светло было, точно днём, белоснежное свечение впереди привлекло его внимание. Но дерево хрустнуло, рука прошла внутрь, осыпаемая трухой и гнилой древесиной, повеяло сладковатым прелым, влажно-подгнивающим запахом. Владимир, сначала потерявший равновесие, резко отпрянул назад, упал, но вытащил руку по локоть прошедшую внутрь полого мертвого дерева. Серый дымок поднялся с обеспокоенной падением земли, он медленно опадал, пылинки вальсировали в белом свету, парень поднял руку и провёл ей в воздухе, нарушая гармонию, подчиняя своей воле этот танец. Он снова тряхнул головой, вырывая себя из очередной задумчивой прострации, капельки пота с его мокрых волос, упали на пепел, покрывающий землю равномерным слоем. Тут и там, виднелись следы предыдущей, наполненной жизни леса: пучки иссохшей, серой травы, деревья, пытающиеся сохранить своё достоинство лживым фасадом, когда внутри уже давно прогнили – всё это было покрыто белёсым налётом золы, укрыто полотнищами паутины.
Владимир, наконец, отдышался, он уже давно перестал следовать правилу, запрещающему оглядываться назад, поэтому смотрел на существ, прячущихся дальше, где Лес был ещё жив. Он не смог бы пойти туда, но и не хотел, его мотыльком влекло дальше, где деревья окончательно исчезнут, и он увидит свет.
На нетвёрдых ногах, качающийся, разрываемый предвкушением и страхом, Владимир вышел на поляну. Первым делом, он вскинул руку к глазам, прикрывая их, в нос ударил запах стерильный, упругий запах озона. Как из полутьмы комнаты выглянуть на снежную, солнечную улицу дня, так и его зрачки резануло болью, даже сквозь ладонь. Через пару секунд, он смог убрать свою защиту.
Столб света, таинственно сплетённый из тончайших нитей, исходящих из самых глубин земли и уходящих в небеса, прикрепляясь узелком к каждой звезде, рассыпанной по тёмной синеве предрассветных сумерек. Он был скручен, как верёвка, вился и струился, поднебесный великан – душа Леса, истинное тело бога, принимающего для смертных другую форму, чтобы не шокировать настоящей. Всполохи лазурного, нежно-голубого, розоватого и золотого, проявлялись тут и там, напоминая северное сияние, но исходящее из стержня, спрятанного, запутавшегося в нитях подлинного света, такого, которого никогда не будет в природе.
Позади себя Владимир услышал щёлканье, улюлюканье, свисты – все звуки казались искажены их звериными пастями; наконец, можно было разглядеть эти тени. Противны, некоторые до омерзения, плешивы, там, где нет щетинистых волос, кожа загрубела, покрывшись корочкой и шрамами. Они стояли на почтительном расстоянии от поляны, не решаясь взойти на нёё. У кого-то на морде сплюснутой морде читался страх, вытянутый череп другого изображал удивление – на карикатуры были похожи их движения, мимика и голоса. Странное сборище, высмеивающее род людской, гротеском и сатирой.
Один лишь взгляд через плечо бросил на них Владимир, монстры не пугали его, бог не подпускал их к себе, но всем известно было, что твари работали на него… «грешники, – заключил он, – замаливают свои грехи». Ему эта мысль понравилась, самодовольство приласкало мелочную, жалкую, ничтожную душу его, угнездилось в сознании и молниеносно завладело им, как и всеми маленькими людьми, когда у них появляется хоть малейший повод довольствоваться собой. Он беззвучно захохотал – лишь плечи нервно подёргивались, а потом грохнулся на колени всем весом, не стараясь хоть немного смягчить удар; триумф не дал долго переживать физическую боль, он возносил над плотью и личностью. Морщины измученного жизнью лица разгладились; замыленный, привыкший ко всему взгляд посвежел; загорелая и задубевшая под годами тяжёлой работы кожа будто бы посветлела от падающего на неё белоснежного света.
Коленопреклонённый, он ударил лбом о землю, с уничижительным удовольствием, которое испытывают рабской натуры люди, когда им дозволяется облобызать чужой сапожок. Владимир хотел подползти ближе, но его обдало жаром. Руками он загребал полужидкую грязь, в забытьи не замечая, как она набивается под его ногти; парень вращательно подвигал головой, вдавливая свой лоб глубже. Потом он перевернулся на спину, принявшись тыкать заскорузлым пальцем, подсчитывая звёзды, переплетённые с богом, но бросил, не дойдя и до десяти. В его худом, истасканном трудом теле взялось вдруг необъяснимое количество энергии, и он, точно ребёнок, принялся беситься. В экстазе Владимир принялся выплясывать, выгибаясь телом, дёргаться, бросаться в разные стороны и прыгать, его ум помешался. Он упал на землю, поклонился, поцеловал грязь, разрыл её и обмазал всё тело. Потом одним рывков снова встал вертикально, обернулся вокруг себя волчком, встал на руки и тут же упал. Восторг пробирал его тело, Владимир хохотал, задыхался и хрипел, но продолжал свой эйфорический танец. Вспомнив о ноже, который до того заткнул за пояс, и о котором во время погони и не мог вспомнить, он исполосовал себе рубаху, обнажая кожу, ещё более белоснежную в белоснежном свете; взмах, другой – красный бисер крестом обозначился на его груди, потом вырос до жемчужины и багровым пёрлом стёк вниз. Владимир пригнулся, зачерпнул вырытую грязь и размазал по туловищу, мешая с кровью.
Чем меньше он осознавал действительность, тем уже стягивался вокруг него полукруг «грешников», тем громче становились издаваемые ими звуки.
Завершая очередной оборот, он встал к ним лицом, и только тогда заметил, разглядел полностью, и вскрикнул. Владимир покрепче схватил нож за рукоять, и, размахивая им кинулся в толпу чудищ…
… Кто-то сдавленно ойкнул, упал навзничь, и больше не вставал. Владимира под руки подхватило четверо, пятый полез доставать нож из его рук, но это и не понадобилось. Его кулак расцепился сам, когда с глаз спала пелена. Неожиданно, он оказался в своем посёлке, полуденный свет освещал место его буйства. Владимир тяжело дышал, раскрыв рот.
Странное зрелище предстало перед теми, кто его знал: добрый, кроткий Володя, их голубоглазый и блондинистый ангел, вымазан грязью и кровью, из его рта пенится слюна, исполосованная рубаха обнажает сухое, но мускулистое тело, молодцеватая сила которого была использована на убийство. Все охали, ахали, шептались и причитали. Владимира связали и оставили на земле, дожидаясь управы.
Кончилось всё ещё более неопределённо и непонятно, чем начиналось. Приезжая милиция недоумевала от абсолютно всех обстоятельств этого дела, а потому заочно признала Владимира сумасшедшим, что, впрочем, позже подтвердил и врач. Володю у матери забрали в сумасшедший дом, заверив, что сделают всё возможное для его выздоровления, но никогда не возвращали больше. Впрочем, он упоминался в работе одного профессора на тему религиозного сумасшествия.
Местные, которым о свойствах леса было известно куда больше, чем милиции, недоумевали не меньше. Не понимали, зачем пошёл туда один и ночью, зачем в «безопасный срок» совершил жертвоприношение… много всего. Сплетнями и рассуждениями, они дошли до известных крайностей предрассудков, уверившись, что Лес призвал Володю сам, а потом свёл того с ума.
Так обе стороны всё и порешили, успокоив себя до известной степени рациональными объяснениями. В работе ли профессора, в слухах ли, но Владимир Чащобин – последний из рода Чащобиных – оставил о себе память. Таким образом, Лес увековечил имя потомка основателя деревни и выразил почтение всей их фамилии.
В день смерти Володи, виски которого успела посеребрить седина, вышли указы, перевернувшие жизнь местных жителей. Деревня постепенно, отошла влево, когда как правую сторону её обрядили в камень; теперь здесь был маленький городок. Причиной же такого преобразования стала лесопилка, вгрызавшаяся вглубь нетронутой природы, валя мощные деревья. Наступила новая эра, а Лес притих до поры до времени, выжидая нужного ему часа.
***
- Я абсолютно точно уверен, что мы потерялись! Что же мне говорили… ах, да! Если потеряемся нужно стоять на месте и искать милицию. Или нет. Я не помню, – паниковал Кеша, порядочно запуганный перед экскурсией родителями на счёт незнакомцев, каждый из которых непременно украсть мальчика.
- А как ты собрался одновременно стоять на месте и искать милицию? Успокойся. Мы не потерялись, потому что я помню, как вернуться к автобусу. Пошли, погуляем.
Глеб сложил руки в карманы и со скучающим видом рассматривал улицы другого города, не отличавшиеся ничем, кроме количества домов.
Он спокойно двинулся вперёд, не затронутый увещеваниями его товарища, упиваясь своей самостоятельностью и свободой. Мальчик подошёл к лавочке, с двумя сидящими на них бабушками, а после перевернул урну рядом с ними, вываливая содержимое на асфальт, пустившись бегом под их ругань. Нет, он не бежал, а летел, заливаясь смехом, и дыша свежим, не душным и не пыльным воздухом. Ему было хорошо…
Глеб остановился через некоторое время, прислонившись спиной к кирпичной кладке, он был свеж; через пару минут прибежал и Кеша, грузными шагами прирастая к земле и не в силах от неё оторваться, он раскраснелся и дышал с лёгким хрипом на вздохе, неровным выдохом. Очки посекундно сползали с мокрого от пота носа, так что приходилось поправлять их.
- Ну и зачем ты это сделал? Мне за тебя извиняться пришлось, к тому же, чуть не потерял! И что на тебя нашло? – отрывисто и резко говорил Кеша, прерываемый одышкой.
- Кладбище.
Прервал Глеб своего товарища, указывая на железную ограду, которая, впрочем, стояла больше для порядка и вида, чем для цели уберечь кладбище от нежелательных гостей. Такие места обычно мало финансируемые, а потому наверняка есть дыры, фрагменты отвалившееся, места с забором по пояс и проч. Так что, такие кладбищенские ограды защитят разве что от пенсионеров, инвалидов и людей, неукоснительно следующих всем правилам из принципа.
- Может, конфет там соберём?..
Он знал, что от этого Кешу покоробит значительно, заставит внутренне содрогнуться и отвратиться донельзя суеверного мальчика. Тот и плевал через плечо, попутно ища глазами деревяшку, и не ходил после чёрной кошки, чуть не упал в обморок, когда разбил зеркало, старался не говорить ни с кем после просыпания соли, чем, впрочем, на ссоры и нарывался. Ещё же больше, он трясся о любом, пусть и пустячном, поверии и примете, связанной с Лесом. Кеша замотал головой на предложение о конфетах, до того активно и самозабвенно, что Глеб прыснул со смеху.
И опять один из них отговаривал, а второй не слушал, упиваясь собственной натурой, девять лет, а уже такой гигант мысли, монументальная личность. Он решил не идти сквозь открытые ворота, чтобы не нарваться на охранника, который явно бы заподозрил неладное, если бы двое мальчиков решили без дела пошляться по кладбищу, а потому пошёл вдоль оградки, вскоре всё же найдя место с отсутствующей арматурой. Глеб пролез легко, Кеша втиснулся.
Русское кладбище имеет свою атмосферу, не войдёшь ты туда, а после не выйдешь, вынеся одно и тоже впечатление с разных мест, как не войдёшь ты в разные компании с несхожими людьми. Там никто не обезличен, с могильного гранита смотрят на тебя лица: молодые и морщинистые, смиренные и въедливые. С каждым ты будто бы пересёкся взглядом, молча перекинулся парой слов, невольно отметил, сколько прожил человек; по убранству же могилы можно понять, какой он был при жизни, хотят ли знаться с ним родственники. Иные могилы, с витиеватыми оградками, выложенные плиткой, со своим маленьким столиком, бывают скрыты порослями травы с рост человека; у недорогого же креста каждую неделю могут лежать свежие цветочки или конфеты, пусть самые дешёвые… не по дороговизне могилы нужно судить, а по её состоянию, облупилась ли краска, буйно ли растут сорняки.
В последнее время Глеба действительно интересовали истории людей, их предков, гадал и о потомках, каждому мёртвому, которого мог заметить его взгляд, он смотрел на фотографии, как в глаза, отмечая внутренним кивком приветствия и молчаливого уважения. Он почитал умерших, не зная их жизни; впрочем, немногие из них удовлетворили бы его, если бы рассказали всё как есть – Глебовы планки были высоки, поскольку его род был древним, и очень насыщен историями.
Ни на какой мысли не могла остановиться голова, рассеянно брели по тропинкам ноги. Ветер тихо гулял по кладбищу, шелестя листвой худосочных деревцев и высокой поросли на травы на иных могилах. Голос не вырвал Глеба из приятного мысленного транса, но лёгкий удар по плечу смог. Потом тот всё же расслышал слова, повторно обращённые к нему:
- Ей, ты что, оглох? Я ж тебе говорю, мы к этой могиле раз в пятый приходим!
- Мы не потерялись.
Сухо, лаконично и уверенно – вот так Глеб успокаивал своего товарища, когда тот нервничал. После событий полугодовой давности это происходило слишком часто; они оба изменились, и каждый в диаметрально противоположную сторону друг от друга. Их прошлая дружба претерпела изменения.
Впрочем, Глеб опять отмахнулся от бессмысленных опасений, внутренне на них плюнув. Он присел рядом с камнем, старым, замшелым, из тех, которые даже в долгую сухую погоду остаются влажными. Мальчик поскрёб живой заслон, охранявший тайны мертвеца от взглядов праздного любопытства, но открывавший их любому, кто жаждет знаний. Мох отошёл легко, но вот влажную грязь приходилось оттирать некоторое время, при помощи бутылки с водой, которая лежала в собранном родителями рюкзачке Кеши. Наконец, из желобков мелких букв удалось высвободить землю, но написанное там весьма озадачило их обоих. Ни имени, ни даты не было там, значилось лишь два четверостишия странного содержания:
«Привет, живой! Тебе всё страшен
Могил и склепов мирный строй,
А я скажу тебе: «Не важен
И хлад, и смрад, и ветр лихой…
Страшнее жить, за живо гнить!»
Я презирал тех, кто слабее,
И ненавидел, кто сильнее,
А тех, кто ровня – опускал
И тем сильнее презирал»
Вдвоём они озадаченно уставились на строфы. Глеб вдохнул полной грудью, неотрывно смотря на текст, будто бы надеясь, что строки продолжат появляться… но нет, камень, как ему и положено, оставался недвижим и монолитен. Он присел на корточки, касаясь коленом утоптанной земли, его пальцы ощущали под собой прохладу, шероховатости, выщерблены, трещинки – вся поверхность могильной плиты побывала под ладонью, стихотворение же будто бы открывало пред ним новые смыслы и трактовки. Всё там рассказывало историю, и так заманчиво было её послушать…
– Глеб, послушай… это нехорошее место, – сказал Кеша, неуверенно оглядываясь по сторонам, – могила заброшена, но земля вокруг вытоптана, покойник лежит без даты и имени, но зато со стихотворением, к тому же, по могиле вообще нельзя ходить!.. и мы, похоже, за кладбищенской оградой…
Кеша коротким кивком указал через плечо, где в траве лежали части забора, упавшие, впрочем, не так давно. Прежде неуклюжие до развязности жесты и манеры мальчика, сменились дёрганностью, краткостью, и зажатостью. Его пухлость как бы стала меньше – её уменьшили и подобрали напряжённые мышцы. Он снова взмок, не успев хорошенько просохнуть с первого раза, но то был пот здоровый, разгорячённый, сейчас же был холодный, липкий до отвращения и болезненный. Кеша попятился и начал медленно отходить, не зная, смотреть ли ему под ноги или не спускать взгляд с могилы.
На этот раз Глебу пришлось прислушаться к другу, поскольку к его мозгу пришло сознание того, на что намекала всё это время интуиция. Он тоже встал, но вместо страха испытал уважение, пронзившее его с головы до ног. Мальчик убрал руку с могилы, сложил указательный и средний палец, прикладывая их к своим губам в кротком поцелуе, а потом отсалютовал ими же. С чувством глубокого удовлетворения, он развернулся к могиле спиной и ушёл.
Никто из них не хотел задерживаться внутри кладбища, один трусовато оглядываясь, а второй королём глядя на остальные могилы, не имевшие возможности сравниться с тем, кого он сейчас видел. Не человек – гигант покоится там.
Кеша и Глеб уже вернулись на улицы города, возвращаясь обратно, пока их не окликнули. Почти вровень с окриком, подбежал мальчик, тараторя и активно жестикулируя, потом, чуть позже, подошёл другой, более высокий и широкоплечий, он же и пожал им обоим руки, почти до боли сильно.
– Нам вот скучно на экскурсии стало, вот мы и сбежали. Нет, сначала я уйти хотел, но Антон со мной навязался, вот мы и здесь. Вы тоже сами погулять решили? Вот и достанется нам – говорил, точно горох сыпал, Владимир, его маленький и острый язычок не переставал бегать за тонкими губами.
Антон подтвердил весь поток речи отстранённым кивком.
Тогда Антону, Кеше и Вове было по десять лет, Глеб на год младше.
Глава 1. Самосуд.
Как скелет древнего, истлевшего от времени чудовища, стоял остов недостроенного некогда целлюлозно-бумажного комбината, пламенеющего среди зелёной кроны красным кирпичом. Кое-где он уже начала разрушаться, а где-то никогда и не был сделан – это здание определённо можно было считать аварийным, и уж точно не предназначалось для детских игр, коих, впрочем, там было предостаточно. Не одно поколение родителей пыталось отвадить своих чад от этого места, но оттого оно только сильнее притягивало их, как сладкий запретный плод. Лет пятнадцать назад там работал сторож, которому напополам платили водкой самые сердобольные из матерей, а тот, несмотря на то, что Лес уже принял комбинат в свои владения, в ус не дуя, согласился. Он должен был сидеть там до потёмок, а потом уходить, ведь даже самые глупые из детей, не согласятся войти в лес ночью. И эта идея даже сработала, до того момента, как сторож напился слишком сильно и уснул на комбинате. На следующий же день его нашли мертвым, разодранным в мясные полосы когтями посланников Леса. С тех пор, никто больше на такие идеи не соглашался, и это место осталось без охраны. Для детей же это был настоящий рай, лучшая детская площадка в округе.
Заправлял всем Глеб, он быстро соображал, с ранних лет имел подвешенный язык, мог, как и придумать план, так и хорошо оправдаться, если тот не сработает. За ним шли, хотя он об этом не просил и немного отталкивал людей от себя, не сильно, чтобы те точно не ушли, в тайне довольствуясь, что другие следовали за ним даже после лёгких оскорблений. Но, в целом, его можно было счесть не только полезным, но и вполне приятным собеседником, его ищущий ум и острый язык были отличными инструментами для создания искромётных шуток, тон и мотив которых он удачно менял в зависимости от компании. Глеб не мог находиться с одними и теми же людьми слишком долго, постоянно перетекая от одной группы в другую, везде вливаясь плавно, органично и ненавязчиво. Единственным человеком, всегда составлявшим ему компанию, был Кеша. Несуразный, полноватый, но высокий, отчего казался массивным и смахивающим на молодого медвежонка, он являл собой воплощение кротости, не отвечающее обидчикам, но вполне могущее урезонить Глеба. Впрочем, так было только до определённого времени, сейчас он не смел ему перечить.
Игры на фабрике проходили пару раз в месяц, за исключением зимы, когда снег и краткость светового дня не позволяли это делать. Все компании, которые принимали участие, узнавали об этом заранее. Глеб тщательно продумывал пути, по которым должны прийти каждые из групп, чтобы большое скопление детей, мало общавшихся меж собой, не вызвало подозрений. Так они, друг за другом, с петлями, которым позавидуют даже зайцы, оказывались там.
Это была смесь пряток и догонялок – прятки «со стуком». Назначалось место, о которое было необходимо стукнуть и назвать своё имя, чтобы победить, но если вода заметил тебя раньше, обогнал и стукнул, то это означало проигрыш. Также, водящему не стоило отходить слишком далеко от назначенного места, поскольку кто-то мог подождать, пока он отойдёт достаточно, рвануть и стукнуть за себя. В общем, роль водящего в этой игре сложная и незавидная, но на полуразрушенной фабрике, заваленной разного рода предметами, за которыми можно спрятаться, равно, как и можно споткнуться и расшибиться, она не утруждала человека. Прилив веселья и удовольствия от таинства этого мероприятия забирал всех в свой вихрь, оставлявший тёплое ощущение в груди.
Игра чаще всего проходила в главном здании, которое было полностью отстроено и закрыто от посторонних глаз, если не считать пару дыр в стенах и потолках, остальные же строения бросили, так и не доделав, поскольку финансирование резко прекратилось. На втором этаже, который являл собой просто бетонную каёмку, обрамляющую стены на определённой высоте, помещался Кеша. У него было несколько ролей: следить в окно за улицей, на случай, если кто-то догадается проверить комбинат, также, наблюдать за небом, чтобы предупредить, когда оно потемнеет хоть на тон, и, что не маловажно, следить, чтобы никто не сжульничал. Раньше, на эту роль назначалась Лера, но она имела тенденцию с высоты жестами помогать тем, кто ей хоть немного симпатизировал, поэтому эту ответственность переложили на Иннокентия. Ему доверяли судить спорные моменты сверху, поскольку часть уважения к Глебу переходила и на него, постоянного спутника.
Первым на останках комбината оказался Владимир, всегда ходивший широким твёрдым шагом, его приближение сначала отдавалось глухим звуком по земле с мелкой, реденькой травкой, а потом эхом слышалось между стен хрустом мелких камней под ногами. Его движения были размашисты, но жестки, уже были случаи, когда он, в пылу рассказа, мог случайно, но сильно, задеть кого-то. На его лице эмоции сменялись очень резво, но плавно, без резких переходов, как вода, пластично текущая в своих пределах. Веселье, задев глаза, поиграв с бровями, упрочнив на лице улыбку и пустив из уголка глаза шальную слезу, естественно перетекало в любое другое чувство, минуя различные скачки или падения. Он и сам был текуч и пластичен, детские мышцы перекатывались под тонкой кожей, как морские волны, когда Вова бежал, то был похож на настоящего атлета, и сдавал нормативы с большим отрывом в скорости. Чуть погодя подошёл и Руслан, пытавшийся поспеть, но всё же отставший от Владимира на пару минут. Они присели.
Через десять минут подошли ещё пара человек: Арсений, которого прозвали мышонком, Люда и Лера. Руслан и Вова подняли глаза и окончили разговор, ещё загодя услышав приближающиеся шаги, они коротко кивнули новоприбывшим, каждый на свой манер, и те тоже сели. Сеня был голубоглаз настолько, что белок почти сливался с радужкой, его волосы отличались желтизной, но летом выгорали и становились сероватыми, телосложением худощав и низок, оттого-то он и мышонок. Лера подхалимистая подлиза, меняющая своё мнение в зависимости от общего настроения, витающего в воздухе, она высокоразвитый эмпат, но использует способности единственно лишь для своей выгоды. Лицо у неё было приятное, телосложение пропорциональное, исходя из её внешности, можно предсказать, что из неё выйдет миловидная девушка, но её ужимки, жесты, выдавленный голосок, слова и действия, накладывали тень отвращения и на её внешность, а потому за глаза Леру называли дурнушкой. Звали её с собой, чтобы было больше человек, ведь так веселее, а на счёт её молчания не беспокоились – она не станет угождать паре взрослых в обмен на травлю со стороны всех детей и подростков. Это простая подхалимская рациональность и чёткое видение черты, за которую точно нельзя переступить, даже в ябеднических начинаниях.
Люда стояла в босоножках на липучке, голубое с белыми цветочками платье опускалось до ободранных коленок. Светло-русые волосы косичкой спускались чуть ниже лопаток, ей очень хотелось отрастить их хотя бы до талии. При взрослых она казалась скромной зажатой девочкой, а с ровесниками была почти самой разбитной девчонкой, и дело тут было не в лицемерии, а в уровне комфорта. Руслан отвернулся от Вовы, который своей болтливостью уже успел надоесть, и с приветственной улыбкой поглядел на неё. Люда тут же села рядом с ним, воодушевлённо и эмоционально рассказывая, как они добрались сюда, никому на глаза не попавшись. Руслан и Людмила были хорошими друзьями.
Пришёл Антон, на его лице было угрюмое выражение: видимо, кто-то из его прихвостней, сказал что-то невпопад, а он, в свою, очередь, пронёс это воспоминание и неприятную эмоцию грузом на сердце аж до комбината. Он был тяжёл на подъём, его трудно заставить что-то сделать, но вот увидев пользу дела, загоревшись им сполна, он никогда не сходил с намеченного пути.
Постепенно, комбинат наполнился детьми от десяти до тринадцати лет, возрастной ценз был не случаен: те, кто младше, мало того, что плохо играли и никогда не выигрывали в по скорости, так ещё они могли сорваться и рассказать своим родителям, куда они ходили, старших же не брали из-за того, что те неизменно побеждали, будучи более хитрыми, высокими и быстрыми. Кеша подошёл к заржавленной, но прочной лестнице из железной сетки и поднялся по ступеням. Он пристроился на своём привычном месте, поглядев в окно, а потом, принявшись наблюдать за выбором воды посредством детской считалочки.
Заливистый, пронзительный детский смех, то обволакивал эхом стены и территорию комбината, то утихал, затаившись в глубине легких, как прятались дети за ящиками, балками, дырами в стенах и бог знает в каких ещё потаённых местах, найти которые стоило немалого воображения и смекалки. Воды сменяли друг друга, множество конов было сыграно, пока Кеша наблюдал за этим сверху. Наконец, небо стало на пару тонов темнее, знаменуя скорые закат и сумерки, пора было уходить. По очереди, следуя тщательно спланированному Глебову плану, дети уходили с комбината, их шаги растворялись вдали, а силуэты скрывались за стволами, листьями и остовами зданий. Кеша попятился, собираясь спускаться, уже поставил одну ногу на ступеньку, когда услышал короткую просьбу Глеба:
- Погоди!
С этим коротким словом он взбежал вверх, железо под его подошвами немного прогибалось и стучало, обогнув Кешу, подошёл к окну, представлявшему собой просто отверстие в стене, поскольку стекло тогда поставить не успели. Глеб положил локти на шершавую и пыльную кирпичную кладку, опершись на нее и перенеся вес на руки. Его поза была расслабленной, волосы стали темно-русыми, почти чёрными от пота, который, стекая по вискам и лбу, оставлял разводы на грязной от уличных игр коже. На ладонях и левом колене были ссадины, кровь на них уже успела запечься, но промыть ранки определённо стоило. Закат проявил испарину на его лице, отражаясь в мелких каплях, а сам Глеб стоял, как бронзовая статуя, отливая рыжиной. Он выглядел уставшим, но удовлетворённым, мышцы приятно тянули. Кеша подошёл к нему, пристроившись рядом, стёкла его очков отражали закат. Между ними было тихое единение, достигаемое полным пониманием, когда каждый ведёт внутренний монолог, но оба знают, чувствуют, что творится на душе у другого. Миг созерцания прерван голосом Глеба:
- Я прочитал ту книгу, что ты посоветовал.
- Правда? И как тебе?
Кеша старался ответить тем же спокойным и уверенным тоном, но внутри чувствовалось внутреннее ликование и намёк на волнение. Он долго выбирал, какую книгу можно было посоветовать, чтобы она полностью подходила под наклонности друга, попытка показать любимый им мир чтения и приобщить к нему важного человека.
– Хороша книга. Кажется, я нашёл любимый жанр.
– Да! Я так и знал! Особенно хороша кульминация, в ней…
Так, за разговорами, наступили сумерки, тихо прошелестел прохладный вечер, охлаждая разгорячённое тело, перешёптывались травы, листва… деревья говорили друг с другом, почти разборчивыми словами. Кеша кинул на Глеба затравленный взгляд, тот моргнул, но медлительно смыкая веки, крепко сжав, а потов разжав – это был жест, долженствующий придавать столько же уверенности, сколько бы придал утвердительный кивок головы, был сделан намеренно, ибо нельзя ни одним намёков выдать, что они заметили. Среди завывающего в узкие щели гудящего ветра, необычно громкого шлёпанья древесных листов друг о друга они расслышали тяжёлое, шумящее дыхание, со свистом широкие ноздри впитывали в себя как можно больше воздуха, как жаждущий в пустыне приникает к холодному ключу иссохшими губами и пьёт, пока живот не начнёт напоминать кожаный бурдюк.
Глеб продолжал болтать, между делом упомянув, что им пора уходить, заметил, что Кеша выглядит не очень и, похоже, приболел. Это было сказано во всеуслышание, эхом отразилось от стен, только вот в этой браваде слышались истеричные, отчаянные нотки. Он тащил друга за собой, крепко ухватившись за его запястье, сжимая до красноты. Но Иннокентий не замечал этого, не видел он и дороги, не понял, что можно облегчённо выдохнуть, когда они достигли последнего дерева, не поругал Глеба за то, что он повёл прямо, и их могли заметить и наказать за посещение комбината. Нет, перед глазами у него был совсем иной образ.
Влажная осенняя пора, земля пышет парами прелых листьев и влажной земли. С пышным блеском природа постепенно уходит из жизни, чтоб по весне расцвести с новыми силами, пустив по земле ковры и накидки из зелени. После нескольких дней проливного дождя, а потом солнца, на раскисшей, немного обогретой земле пошли грибы. Отпросившись у родителей, Глеб и Кеша, двинулись в путь. Время было безопасное, Лес, преисполнившись плодами, щедрой рукой широким жестом раздавал еду людям. Так правители, с золотыми замками, бросали горсть монет нищим, даже не смотря, как жалко те ползают в пыли, подбирая их. Почти половину правил можно было не соблюдать, заходя внутрь, это было радостной сменой после жестокого тиранства сонма деревьев, тянущихся многие километры вокруг.
Свет сеткой стелился понизу, с трудом пробиваясь через листву, лучи полупрозрачными столбиками спускались вниз, гармонируя с пышностью цветов осенней листвы. Какая картина! Но мальчики не смотрели вверх, только склонили головы к земле, острым взглядом отыскивая грибы, падалицы и всё, что ни есть съедобное в лесу. Глебу дали пакет и нож, Кеше же настоящую плетёную корзинку.
Они собирали, что ни попадя, поскольку из грибов знали только мухомор, благодаря пёстрой расцветке, и белую поганку из-за смешного, по их мнению, названия, всё равно, как только они вернутся, взрослые переберут найденное и отбракуют ненужное.
Вдали мерно, пронзительно визжали пилы, а потом, с треском падали гиганты-деревья, увлекая за собой россыпь веток. Щепки летели из-под лезвий, как кровь брызжет у жертвы мясника. Лесопилка вгрызалась вглубь осатаневшим от голода и страха, алчности и азарта, зверем – человеком. В последнее время, предприятие работало на пике своих сил, продажа дерева стала прибыльнее, а потому были обещаны крупные премии.
Под эти звуки они бегали от дерева к дереву, аукаясь, крича, когда то-то нашли, всё для них было весёлой игрой. Глеб захотел залезть внутрь овражка, проверить, что там, он подошёл к краю, листья и влажная грязь под ногами заскользили, и, испачкав руки и легкую курточку, мигом оказался внизу. Мутная вода с хлюпом приняла его внизу, переливаясь через край резиновых сапожек. Глеб поморщился, и только сейчас понял, насколько глупой идеей было лезть сюда, впрочем, дети лучше познают на опыте, чем словами, предостережениями и даже собственными мыслями.
Он перекинул пакет через плечо и неуклюже полез вверх, скользя обратно, рывками переходя от одного хоть немного устойчивого места к другому. Одежда была беспощадно измазана. Глеб цеплялся за корешки, землю, пытался выкарабкаться, Кеша сверху подавал ему руку, стоя на коленках. И, наконец, мальчику удалось ухватить, тогда он всем весом повалился назад, упав на спину, вытащив друга, который сейчас лежал, перевалившись половиной туловища наверх, а второй до сих пор находясь внизу. Кеша расхохотался, приподнимаясь на локте, и тут же смолк. На них глядел Посланник Леса. Он, с невиданной для себя ловкостью, перевернулся и побежал, слегка поскользнувшись. Глеб, успевший разглядеть на лице своего друга ужас, тоже пустился в бег.
В резиновых сапогах, в которых даже быстрая ходьба приводила к мозолям, с плескавшейся внутри водой, он бежал так, как иногда не бегал и в кроссовках по асфальту. Он чувствовал боль от появляющихся ранок, кровь с которых смешивалась с мутной водой лужи, но Глеб бежал изо всех сил. Кеша же, хоть и двигался как можно быстрее, чувствовал, как отстаёт от друга, как лёгкие полыхают, как их режет прохладной жесткостью воздуха. Пот застилал глаза, очки уже не помогали видеть, и он поскользнулся… и упал на четвереньки. Самое глупое и бестолковое, что могло произойти в такой ситуации, наибанальнейшая смерть.
Глеб сначала подумал, что это кровь стучит в его ушах, но уж слишком явственно этот звук прорезался чрез быструю дробь сердца, он тряхнул головой, отбрасывая мысли, сосредотачиваясь на беге, даже на сильной боли в ногах, лишь бы не думать. Он честно пытался затормозить, но тело пронзала дрожь, пробивавшая насквозь и не позволявшая голове отдать такой глупый приказ. От такого вопиющего бессилия против самого себя полились слёзы обиды и злости, он понял, что не сможет себе простить, если так позорно сбежит. Глеб решил обмануть свой организм, не останавливаясь, ухватившись за дерево, резко развернулся и бежал уже в противоположном направлении, почти не потеряв скорости.
Он не смотрел на Посланника, лишь наотмашь отмахнулся от него маленьким перочинным ножичком, с которым пошёл за грибами, схватил Кешу за запястье, сжав его до красноты, и потащил за собой. Они прибежали в ПГТ и рассказали всё, как на духу. Тогда работники Лесопилки поняли, что умеренность – благодетель.
В тот день, двум восьмилетним мальчикам удалось выжить, но тот смертельный ужас, пережитый Кешей, даже спустя четыре года продолжает мучить его. Глеб довёл его до дома, завёл в квартиру, наблюдая, как тот уже пять минут пытается расшнуровать свой ботинок. Он хмыкнул и ушёл. После того торжества над своим страхом, мальчик считал Кешу обязанным, а себя – героем. С тех пор, их некогда равноправная дружба превратилась в нечто иное, травма, оставившая отпечаток на и без того робком мальчике, делала его, в глазах Глеба, слабым. Всё же он смог пережить всё сам и внутри себя… как делал уже много раз.
Впрочем, в скором времени, ему довелось убедиться, что люди бывают куда страшнее, чем Посланники и Лес.
***
Сухой летний день; пыль витала в воздухе и оседала жёстким желтовато-серым слоем. Если был ветер, то он поднимал всё в воздух, хлестал мелкими частичками, приходилось вставать спиной к новому порыву или закрывать глаза. Голову из-за этого приходилось мыть куда чаще, она быстрее загрязнялась, впрочем, как и всё тело.
В маленьких городах, в посёлках, деревнях и, в частности, ПГТ «Лесной» слухи разносятся быстро, неудержимо. Переходя от одного человека к другому, они обрастали новыми подробностями, в зависимости от способностей рассказчика и слушающего, красиво говорить и понимать соответственно. То, чего не было в самом начале, додумывали, и, наконец, история обрастала такими невообразимыми версиями, что даже жители, привыкшие к паранормальным событиям, вздыхали и отмахивались рукой от нерадивого рассказчика. Но этот слух был особенным – он был правдой более, чем на половину. Воистину, это самое необычное, что произошло здесь за многие годы; всё же правда – редкая гостья везде.
Легкий ветер приносил совсем не приятный бриз: вода в реке зацвела, затянулась зелёным цветом и пахла затхло. И хоть бежала она вдалеке, в паре километров от самого крайнего частного дома, но слабый, отдалённый аромат всё равно щекотал ноздри, раздражая их. На поляне затеяли игру в футбол, воротами послужили по две палочки, воткнутые в землю с каждой стороны. Гомон, смех, свист, улюлюканье, крики споров и стоны разочарования. Глеб сидел на траве, он сильно упал, и решил отсидеться, пока пульсирующая боль не умолкнет, чтобы потом с новой силой приступить к игре.
Ещё издали можно было заметить быстро приближающуюся фигурку, сначала очень маленькую, а при приближении просто невысокую. Мальчик тараторил, борясь с тяжёлым дыханием. Из оживлённой болтовни Арсения, можно было угадать, что приехал Он.
Он – за неделю ожидания перестал быть человеком, но стал образом. Для его взгляда не существовало преград, и человека, и вещь, и систему видел насквозь, угадывал ошибки и недочёты, а затем коротко усмехался с недовольной интонацией. Его слова, редкие и сухие, били насквозь, они обладали силой, способной воскресить падшего человека, но всегда использовались наоборот; всё его остроумие и лексикон служили лишь для оскорбления, тонкого, но оттого только больше обидного. Его власть простиралась за пределы страны, и, если существует другая жизнь во вселенной, то и за пределы планеты. Он должен был проверить работу лесопилки и сделать отчёт.
Дети тут же подорвались посмотреть на этого человека, поскольку любой новоприбывший в краях, подобно этому, огромная редкость и чуть ли не праздник. Особенно такая личность, вокруг которой ходило слишком уж много слухов. Запыхавшись, они стояли за углом одного из домов и смотрели на центральную площадь исподволь и воровато, сначала даже не приметив этого человечка.
Всё живое тянется вверх, стремясь к солнцу и жизни, но он был согбен как старик, сутуловато стараясь вернуться к земле, провалиться сквозь неё. Его пальцы короткими резкими конвульсиями бегали по карманам, оправляли и оттряхивали костюм, проверяли застёжки на дипломате, взбивали причёску, в общем, жили по своему усмотрению, не советуясь с головой. Он смочил свои сухие губы языком, и, не откладывая, отправился на лесопилку, тихой и мелкой поступью, как монах.
Молчание. Взрыв хохота. Образ великого властителя, так грубо разбившийся о реальную жизнь, которая преподнесла им офисного работника весьма жалкого вида, стал просто юмористической зарисовкой. Глеб смеялся тоже, но на время взял себя в руки, чтобы сказать:
- Надо проследить за ним. Может, он сделает что-то смешное, – сказал, сдавленным от поступающего смеха голосом, всё же выпустив на поверхность смешок.
- Будто он своим видом не делает смешно! – сострил голос из компании, безликий, но выражавший общую мысль.
Это искренне взбесило Глеба, краткий, но острый вид озлобления, исчезнувший так же молниеносно, как и появился. Впрочем, все двинулись в путь, принимая его идею, и он сам хохотнул, делая вид, что острота дошла до него не сразу.
Условились разделиться и идти тихо, по крайней мере, не хохотать в голос. Догнать человечка не составляло труда, поэтому он уже через пару минут снова стал объектом тщательного исследования. Дети смотрели на него, препарировали взглядом, снимая слой за слоем с его натуры, стараясь разглядеть жалкую душонку, ибо великая душа не может скрываться в столь несуразном и нервном теле. Услышав очередной смешок, тот обернулся, как затравленный заяц, но только услышал смех с другой стороны. Он насупился, зарылся подбородком в воротник и ускорился, подхлёстываемый неприятной слежкой.
Бедный человек! И по какой воле случая пришлось ему споткнуться, сделав, для равновесия, три шажка вперёд, раскинув руки с оттопыренными пальцами? Как клоун, после намеренно-неуклюжего действия, вызывающего смех толпы, он обернулся, но не с гротескным выражением, а с полнейшим стыдом. Его щёки зарделись, край одной губы задёргался, и, обращаясь не столько к детям, сколько ко всем в своей жизни, он воскликнул:
- За что вы так?..
Это окончательно добило наблюдающих, которые, во время слежки значительно сдерживались. Мальчики, тыча пальцами, обсмеивали его, сгибаясь по полам, иногда хлопая друг друга по спине в немом вопросе: «Нет, ну ты видел это? Видел?». Девочки хихикали своими визгливыми и тонкими детскими голосами, смеясь не только над человечком, но и над ситуацией, припоминая, что именно они больше всего и сплетничали про его всемогущество. Лера прикрыла рот ладошкой и посмеивалась преувеличенно и вычурно. Арсений, исчерпавший запас воздуха в лёгких, беззвучно пытался хохотать, иногда переходя на писк.
Таким это зрелище увидел Глеб, хоть он предлагал эту авантюру, но сейчас сморщился и отступил на шаг. Он сжал губы и отвёл взгляд от человечка, испытывая к нему неприятную, сосущую в груди смесь жалости с чистым презрением. Ему хотелось разорвать эти чувства пополам, на две составляющие, чтобы получить простые эмоции и разобраться с ними без труда, но не смог. В это самое мгновение проявился проблеск самосознания в толпе, когда человек понимает, что чувствует не то же самое, что отличается от других, огонёк личности ярким всполохом взлетает и бьёт в голову и мысли. Его можно затушить, слиться, принять то, что тебе омерзительно, обезличить самого себя, можно же, наоборот, подкинуть дров. Запылает костёр, взовьётся под небеса пламя, и долго не погаснет. Глеб понял, что ему противна окружающая его тупость, претит смех над упавшим, и он ушёл оттуда, направившись к Кеше, чтобы пересказать увиденное и обсудить странное ощущение, пожиравшее его.
За столом сидели двое, на колченогих табуретах, перед деревом, выложенном старыми газетами, чтобы не запачкать его. Они горячо спорили о делах, происходивших за многие километры от них, и, собственно, непосредственно этой местности не касавшихся. ПГТ «Лесной» выстоит даже при ядерной войне, поскольку находится в глуши, далеко от любого тактически важного объекта. Но люди часто толкуют о том, что, на поверку, их совсем не касается. Так было и сейчас. История старая, но вечная: выпили и поссорились. А спорили о такой щекотливой вещи, которую-то и трезвым поминать не стоит – о политике. Особенно это было ошибочно из-за разницы в габаритах: один был телосложения дряблого, нетренированного, второй же был похож на медведя. Политическая дискуссия переросла в спор, а затем перешла на личности. Первый встал, тем самым только повысив градус и напряжение. Медведь не стерпел, вспылил, подскочил и ударил, сказав нечто злое, но совершенно неразборчивое, а потом ушёл к себе домой, не оборачиваясь. Там он уснул и проспал до самого вечера.
Кеша встретил друга, а затем провёл к себе в комнату. Глеб был частым гостем и почитался уже за члена семьи и спрашивать разрешение, чтобы привести его в дом, надобности не было. Они вошли в комнату, светлую и опрятную, уселись на диван. На столе лежали раскрытые книжки и тетради, на что мальчик не преминул задать самый очевидный вопрос:
– Учишься?
– Да, вроде того, учебный год через полмесяца, а я уж ничего не помню, – поддержал диалог Кеша, с лёгкой неохотой, понимая, что Глеб просто ходит вокруг да около.
– Ты умный итак, лучше б погулял. Мы видели того человека. Ну, который лесопилку глядеть приехал, – многозначительно ответил он интригующим тоном, скосив глаза и подмечая реакцию друга.
О, Иннокентий точно знал этот фокус! Если он хоть немного заинтересуется историей, то его будут томить, долго намекать, но не говорить прямо, пока Глеб не наиграется, а потом, как бы между делом, упомянет самое главное, будто это ещё одна ничтожная деталь. Это было их общее развлечение, работающее в две стороны.
– Это ты умный от природы, если б ещё учился систематически, то цены б тебе не было. Я же умный, потому что занимаюсь постоянно, – продолжил он тему, нужную лишь для лёгкой вежливости и отвода глаз, чтобы не выдать своей заинтересованности, выждал время и снова заговорил, – Так что с тем человеком?
– Жалкий, запуганный, похож на кролика, – коротко отчеканил Глеб.
– Это ведь не всё, что ты хотел сказать?..
– Нет.
Глеб слегка наклонился вперёд, провёл рукой по лицо, растирая переносицу, зарыл пальцы в русые волосы, выдохнул и повернулся всем корпусом к другу, и горячечным, обеспокоенным тоном с лихорадочным блеском в глазах заговорил.
– Вот смотрю я на других, а они смеются, а он такой жалкий, но не понятно, кто жальче: избитый жизнью жалкий человечек или близорукие от тупости ребята. И мне стало так противно на них смотреть, меня чуть не стошнило, правда! И я убежал оттуда. А ещё хуже, что это я предложил шпионить, придумываю им планы, а они им следуют! Они идиоты, а я их лидер!
– Они дети, мы тоже. Мы просто немного умнее, потому что прожили не одни свои года, а ещё пару жизней по книжкам. А там есть и честь, и правда, и ум. К тому же, – он помолчал, прежде чем продолжить, думая, говорить так или нет, – овцам всегда нужен пастух.
Кеша понимал, насколько цинично это прозвучало, и, если бы кто-то из ребят услышал эти слова, то он точно бы получил по лицу, но привести друга в себя ему было важнее. Он наблюдал, как постепенно преображалось лицо Глеба, возвращаясь в привычное состояние, как разглаживалась хмурость, расслаблялись мышцы, каким задумчивым стал его вид. Молчание продлилось некоторое время, пока вдруг они не заговорили одновременно, прервав друг друга на полуслове. Потом, Глеб и Кеша извинились, предложили продолжить, но оба замялись, пока, наконец, их разговор не потёк естественно и гладко, ни о чём и обо всём сразу.
Глеб медленно поднимался на второй этаж, без малейшего желания возвращаться домой, даже специально петлял по улицам, чтобы отсрочить момент. Но вот, он достаёт ключ, отпирает дверь и заносит ногу над порогом, так и останавливаясь. Глеб слышит крики мужского сиплого от алкоголя мужского голоса, и непреднамеренно сжимается.
– Ты мне всё, слышишь, всё испортила, всё мою жизнь! Ничтожная, жалкая тварь!
Дверь в спальню родителей закрыта, но он отчётливо слышит каждое слово, потом убирает ногу назад, понимая, что застыл, и захлопывает дверь, не дожидаясь услышать ответа мамы. Она всё равно промолчит… как всегда. Глеб уходит, не имея абсолютно никакого желания попасть под раздачу. Он вернётся позже, когда отец накричится и уснёт.
Он бродит по улице, как неприкаянный, летний вечер тёплый и удушливый, ему не холодно, но его трясёт. Глеба всегда трясло, но не от страха, а от гнева с бессилием. Он утирает одинокую слезу с редким озлоблением, делая неприятно самому себе.
Тут, мальчик замечает Семёна, воровато крадущегося по направлению к центральной площади, хоть и трудно было назвать это незаметным. Всё же, мужчина имел габариты медведя. Глеба удивило видеть его таким, поскольку везде, где бы этот человек не появлялся, ходил уверенно и видно, и, скрываемый сумраком, двинулся за ним. В последствии, он сам не понимал, зачем сделал это, может, просто хотел отвлечь себя от мыслей о доме или о своём сегодняшнем открытии, но это было не важно, поскольку Глеб всё же двинулся за ним.
Семён вышел на площадь и пошёл к ближайшему жилому дому, зашёл в подъезд, поднялся на этаж и спокойно постучался в квартиру. Роковой ошибкой человека, временно поселившегося внутри, стало открыть дверь. Как обезумевший медведь, бегущий сквозь бурелом, сокрушая всё на своём пути, двинулся мужчина внутрь, зажимая рот человеку внутри. Они тут же скрылись в дверном проёме, послышалась возня, но не настолько громкая, чтобы обратить внимание соседей. Глеб прошёл сквозь незакрытую дверь.
Там, в глубине квартиры, Сёмен, прижимал человека к стене, давя на грудь, засунув сероватую тряпицу тому в рот. Он замахнулся и ударил. Кровь потекла из рассеченной брови, заливая глаз, которому тоже досталось. Человечек не понимал, что происходит, он оторопел, и даже без кляпа не издал бы ни звука. Второй глаз, ещё не пострадавший, заметил Глеба, уцепился за него, и, как с утра, безмолвно вопрошал: «За что вы так?..» Потом, последовал ещё один удар. Мальчику чётко запомнилась последовательность звуков: стук о кость, покрытую тонкой кожей, хруст хряща в носу, хлюпанье крови. Стук, хруст, хлюпанье. Стук, хруст, хлюпанье. И только когда человечек обмяк в руках мучителя, а его лицо превратилось в кашу из крови и мяса, Глеб вышел из испуганного оцепенения. Он зажал свой рот двумя руками, рвота поднималась по горлу вверх, но он с трудом сглотнул её, чувствуя противную горечь в пищеводе. Он рванул с места и побежал что есть мочи.
Стук, хруст, хлюпанье. Он слышал их даже сейчас, на всех порах несясь к своему дому. Только у подъезда он остановился, тяжело дыша. Ему пришло осознание. Стук был пульсацией сердца, отдававшейся в ушах, хрустела щебёнка под ногами, а хлюпал его собственный нос, когда он пытался вздохнуть через него. Глеб плакал. Он действительно продолжал слышать стук, хруст и хлюпанье.
Проспавшись, Семён не вспомнил ничего, а порожняя бутылка у его кровати навела его на заблуждение, что пил он дома и в одиночестве. Головная боль измучила его, алкоголя дома не было, и он пошёл опохмелиться к своему собутыльнику. Долго и бессмысленно стучал он, пока не додумался дёрнуть за ручку, дверь была не заперта. Неуклюже вошёл он вовнутрь, прошёл на кухню и увидел страшную картину. Его товарищ лежит на полу с пробитой головой, а на угле подоконника багрянцем лежит подсохшая кровь. И Семён начал думать. Стакана было два, значит пил тот с кем-то, но никто, способный на такое, не пришёл на ум, в маленьких населённых пунктах все знают друг друга, как себя. Тут же вспомнил, о прибытии в ПГТ нового лица. Конечно, это так очевидно! Его товарищ пригласил этого важного человека выпить, чтобы задобрить, ведь сам он работает на этой лесопилке. А он взял и убил. Гнев, ослепляющий и без того глупого человека, страшен. Семён решил не вызывать полицию, ведь те просто посадят виновника в тюрьму, а это слишком поздно. За кровь надо платить кровью.
В последствии, Семёна Захаровича быстро вычислили, он оставил за собой слишком много очевидных улик, но не признал убийство товарища ни под какими аргументами. В его голове не могло уложиться, такая вещь, как убийство собутыльника, хотя избиение до смерти человечка он признавал и не отпирался. Когда он говорил об этом, то описывал в подробностях, показывал на манекене, называл точное количество ударов и куда они приходились. Некая гордость играла на его лице при этих рассказах, Семён отвечал на расспросы с наивной самоуверенностью и удовлетворением: «Я просто всегда был за справедливость».
Глеб ничего не рассказал об увиденном в ту ночь, даже Кеша, хоть и видел, что с его другом что-то происходит, не удостоился этого рассказа. Он сторонился всех, кто смеялся над человечком, на чьём лице в тот день увидел отвратительные ужимки. Глеб увидел, на какую силу способна ограниченность и тупость, замкнулся в себе и занялся учёбой, чтобы выгнать из себя хоть какой-то намёк на незнание. Впрочем, в одиночестве он находился не долго, приближалась осень, а значит, и учебная пора. Скоро ему снова пришлось бы начать контактировать с ребятами, и это заставляло его сердце сжиматься, а руки немного потеть.
Глава 2. Старик со старухой.
Если бы лесопилка перестала бы вдруг пилить и продавать лес, о ней бы забыли. Если бы местные магазинчики перестали бы делать заказы в более крупные города, никто бы и не вспомнил об этом, не задался бы вопросом, почему так. Лес прятал их, растил, как зверушек в загоне, питался ими, но и укрывал от опасностей. Никакие потрясения не доходили до них, все войны, революции, смены режимов обошли их стороной, не нарушая жизни ПГТ. Мир контактировал с ними только по их инициативе, привнося прогрессивные безделушки и удобства в их жизнь. Так, обычная деревня и обросла кирпичом, укрепляясь на своих позициях, справа – камень, слева – бревенчатые дома, а в центре площадь, от которой отходила главная улица, соединяющая лесопилку с трассой. Трехэтажные убежища были приятнее и давали чувство защищённости от неусыпного надзора их надсмотрщика-леса, поскольку дерево, пусть мёртвое и обработанное, всё равно следило своими узорами на поверхности.
На вершине высокой горы стоят трое. Вокруг стелется трава, увенчанная пёстрыми цветами. Просторно, грудь вздымается и опадает, принимая в своё лоно душистый воздух. Глеб осмотрел себя – ноги, руки и туловище вытянулись и удлинились, став немного несоразмерными и несуразными. Он оглянулся на двух других, на взрослого, толстого мужчину с зарождающейся залысиной, и поджарого юношу лет двадцати. Оба смотрели в одну точку, Глеб тоже повернулся туда. Далеко от них, но, медленно приближаясь, в небо уходила чёрная стена и только три звёзды прорезали мглу: мелкая, но ярко горящая точка, мерцающий, неясный круг, и еле видная, бледная, источающая потусторонний свет звезда.
Глеб проснулся, утирая со лба липкий пот, глянул на часы, стрелку на которых тяжело было разглядеть в полумраке. Он скинул одеяло, оглядев тело, и, убедившись, что всё осталось прежде, и он не вырос за одну ночь. Глаза привыкли к темноте, мальчик снова обратил взгляд на белеющий циферблат и распознал время: два часа ночи. Значит, уже была пятница. Он снова накинул одеяло, укутавшись в него, нежась в тепле разогретого им же самим дивана, перевернул подушку на сторону, не влажную от пота, и вновь попытался уснуть. Ему нужны были силы на задуманное всеми ребятами предприятие.
Пятница расцвела с новой силой при первом солнечном луче, осветившим небосклон. Наступивший день не ощущается таковым, пока ночь не уступит место утру при багряно-жёлтом рассвете. Женщина зашла в комнату, с любовным видом оглядела спящего мальчика, подтянувшего ноги к груди, обе руки лежали у его лица. При приближении было слышно глубокое, размеренное дыхание, прорезающее тишину тихим сопением. Она убрала его волосы со лба, отмечая, что их пора бы и постричь. Глеб слегка поморщился от этого действия, но не проснулся, ритмичное дыханье сбилось на секунду, но потом возобновило свой цикл. Тогда женщина слегка потрясла его за плечо, ласково и постепенно вытаскивая из лона постели и снов.
– Глеб, ставай, – сказала она тихо и немного нараспев.
– Ну, сейчас. Пару минут…
Глеб укутался в одеяло с головой, защищаясь от воздействия солнечных лучей и прикосновений матери, вернутся в темноту, чтобы поймать уходящее состояние сна. После резкого пробуждения ночью, он долго ворочался, а потому сейчас совершенно не ощущал себя отдохнувшим.
– Ну, давай, вставай. Если не будешь учиться, то вырастешь глупым.
Он снова собирался пробурчать что-то невнятное, но смысл слов дошёл до него. Глупость… если стать свидетелем её разрушающей мощи, ограниченности суждений и слепоты к фактам, то никогда не захочешь стать дураком. Впрочем, им живётся легче. Они не видят со стороны, пребывают в блаженном неведении на счёт всего, и, счастливые, умирают, поскольку скудоумные находят счастье куда быстрее и проще. Но, раз отделив себя от этого, вдохнув свободного воздуха, ощутив знания и эрудицию, не захочется возвращаться в маленькую клетушку из четырёх стен, запирая себя, самовольно становясь узником отсутствия ума. Таким был и Глеб, он не просто не хотел, но и панически боялся привести себя к этому состоянию, а потому учился, тренировал мозг, узнавал обо всём, не давая себе поблажек. Он составил расписание и жил, следуя почти безукоснительно, а, если случалось нарушить, то нагонял после. Как только лень пыталась одолеть его, сманить на диван и закрыть глаза, то пред взглядом, как живые, вставали лица ребят, искажённые хохотом, а потом сцена расправы Семёна. Человечек в его голове всё вопрошал: «За что вы так?..»
И, услышав эти слова от матери, он встал быстро и уверенно прошагал на кухню, чтобы позавтракать. Виктория лишь молча порадовалась такой любви к учёбе, не догадываясь, откуда взялись корни, но, по родительскому самолюбию, надеялась, что это её гены заиграли в ребёнке.
Мягкий белёсый пар струился от кружки с чаем, завиваясь в причудливые узоры, а потом растворяясь в воздухе. Глеб сел за стол, съел приготовленную матерью кашу, в которой были перемешаны ягоды земляники. Он поел, тщательно пережёвывая, его мама всегда настаивала на этом, но когда её не было рядом, мальчик ел очень быстро, кусая и почти тут же глотая.
Школьный день прошёл в недомолвках, многозначительных улыбках, переглядываниях и шепотах. Те, кто был в курсе событий, ходили с загадочным видом и молчали, остальные же пытались догадаться, что должно произойти, одно предположение было красочнее и абсурднее другого. Но, звонки отзвенели своё, и настала пора преобразовывать идеи в действия.
План был весьма незаконен – проникновение на чужую территорию, но, в этих краях их наказание поручили бы не органам власти, а родителям, поэтому, рисковали они наказаниями. Выбрали самых положительно выделяющихся людей. Жёсткий, непоколебимый, сильный Антон мог выдержать давление и стресс, к тому же, открыть заклинившее или отодвинуть тяжёлое. Владимир был быстрым, мог оббежать, осмотреть, пошарить и увидеть всё самым первым, в особенности же, предупредить об опасности. Глеб же стал самым очевидным из вариантов, несмотря на замкнутость и пренебрежение к остальным в течение последних месяцев.
В кустах было неприятно, веточки кололи кожу, а листья не давали полного обзора, но, по тем же причинам, это было хорошее место для засады. Все лежали в разных местах, чтобы было незаметнее, а, если кого-нибудь поймают, то была бы возможность незаметно убежать. Всем посвящённым в дело строго запрещалось болтать о нём.
О них давно ходили слухи. Семейная пара, живущая в отдалении от всех, в равной степени близкая и к лесу, и к реке, появлялась в обществе редко. Оплачивать счета им не приходилось, к их дому не было проведено ни электричества, ни газа, ни воды, они сами отказались от этого, предпочитая жить прошлым. Если же их удавалось заметить в ПГТ, то глаза их были задумчивы, они глядели как бы сквозь объекты, мечтательно придаваясь воспоминаниям, воздух вокруг них наполнялся сладковатым запашком, и непонятно было, вкусный он или нет. Не ходила чета Клинских и в магазины, поэтому, все молча условились на мысли, что они предпочитают огородничество, рыбалку, собирательство и расположение простых ловушек на мелких зверей. Лес же не противился им, щедрой рукой рассыпал перед ними всё, что было необходимо. Он был стар, они тоже. И скоро, как и все умершие в Лесном, Клинские ступили бы бестелесными духами и слились с ветром, играющим в ветвях, с поскрипыванием старых стволов, постукиванием дятла в густой тишине, с утренним туманом, корнями и листьями, став одним целым с отдельным, полным жизни мистическим миром. Людям одного возраста свойственно собираться в группы, ведь они росли в одно время, на одних дрожжах, но разным тестом, но престарелая чета пропускала и такие собрания по интересам. Преисполнившись собой, друг другом, они укрылись от людей, оградившись забором со стороны ПГТ, но в направлении Леса его не поставив.
Если ещё пару месяцев назад, Клинские выглядели на шестьдесят лет, то сейчас им можно было дать около девяноста, тела одряхлели, кожа задубела, а лица сделались почти неузнаваемыми от морщин, прорезающих глубокие борозды, похожих на кору старого, высокого дерева. Клинской шёл по посёлку, злой и неприкаянный дух, исподлобья глядел на всех, теперь уж отмечая каждого и не витая в воспоминаниях, на некоторых его глаза останавливались уж очень долго. Чёрные, глубокие зрачки, казалось, впитывали в себя весь свет, не отражая ничего, переходили в коричневую радужку до того тёмного оттенка, что сливались с ними. Контрастный переход от белого к угольному, делал Клинского поистине дьявольским созданием. Чернявые глаза, тёмная, загоревшая и огрубевшая кожа, язык, то и дело смачивавший иссушенные губы, а которыми виднелись желтого цвета зубы, припадочная, желчная злоба, резкие движения и необычная худоба, выдавали произошедшие перемены. Как зверь, кидался он с одной улицы на другую, без цели и без смысла, с горящим взглядом. Никто не подошёл к нему, не спросил, что произошло. Они не понимали, что двигало добрым, немного рассеянным нелюдимым старичком раньше. Не поняли и сейчас, только перепугались те, кто не был на работе, а потом, в подробностях, пересказали и другим.
Это и стало причиной сегодняшнего похода. До неестественности резко наступившая старость, тот злобный, фонтанирующий чёрным, променад – всё это вызвало неподдельный интерес и слухи. Дети же решили проверить. Как и все люди их возраста, они до ужаса боялись сумасшедших и разного рода странноватых людей, какими они и считали семейную пару, не вписывающуюся в их картину мира, а после недавнего случая, только ещё больше убедились в своих предположениях. Они придумывали страшилки и запугивали друг друга до смерти, а потом сами же и потешались. «Кто из Леса выйдет, да рядом с их домом, тот проклят будет», «Взгляд Клинских насквозь всё просматривает, если они на тебя посмотрят, а потом улыбнутся, то ты скоро умрёшь», «Они с Лесом договорились, он их защищает, а они ему приносят… человеческие жертвы!» – вот лишь некоторые примеры буйной детской фантазии. Никто не верил в них до конца, храбрились, но, завидев кого-то из Клинских, уходили подальше, чтобы перестраховаться. Даже когда пришло время выбирать кандидатов на эту авантюру, то каждый просто потупил взор, не желая переступать порог злосчастного дома. Лиза предложила голосовать, а, чтобы никто не обиделся, писать имена на листках и кидать в пластиковое ведёрко. Такими истинно демократическими выборами кандидаты оказались принуждены к исполнению плана, поскольку никто не хотел прослыть трусом под давлением общества. Антон не мог показать слабость перед лицами своих шестёрок и дать хоть малейший повод усомниться в его лидерстве. Глеб побоялся идти против большинства, поэтому, чтобы не выдавать внутренних изменений, жарче всех принялся разрабатывать план, споря с каждым, внешне оставаясь тем, кем и был до этого. Внешне он отстаивал своё мнение, но самое важное, что считал неправильнее всего, засунул глубже и прикусил язык. Владимир, любивший бахвальство и много болтать, и рад был получить возможность оправдать свою браваду хоть раз в жизни, чтобы потом выдавать любое приукрашивание за чистую монету.
И теперь они лежали в кустах, наблюдая, как Клинской садится за руль старой, в некоторых местах заржавевшей машины. Жена залезает на заднее сидение, они трогаются. Трое мальчиков наблюдали за удаляющимся облачком пыли, и, когда оно стало совсем маленьким, двинулись к дому. Тяжёлая деревянная дверь осталась незапертой, они легко вошли, обив грязь рядом с порогом – они не хотели наследить и обратить хоть какие-то мысли на факт вторжения. Сразу же после входа начиналось подобие сеней, чтобы задерживать холод с улицы, не позволяя ему сразу вторгаться в жилые пространства, тут же был люк, ведущий в погреб, но тот был заперт. Глеб сделал мысленную пометку примерять к этому замку любой найденный ключ. Странно не запирать дом, но закрывать какой-то подвальчик с соленьями, картофелем и морковью. По крайней мере, в других домах было так.
Мальчики дошли до второй двери, обитой утеплителем, и вошли непосредственно во внутреннее помещение. Оно было единым, без разделения пространства на зоны, кухня плавно переходила в гостиную, гостиная в спальню, а спальню в кухню, создавая круговорот. В доме стояла аккуратная, выбеленная, печка-голландка, отличавшаяся от русской печи размером, а, следственно, отсутствием полатей. Вова положил на её стенку руку, почувствовав, что она ещё теплится, разогревая и без того душное пространство – все окна были закрыты наглухо.
– Эх, старики, всегда мёрзнут, – невесело заметил Антон, оттягивая воротник майки.
Ответом было нестройное «ага», а потом, они разбрелись, каждый проверял один из фрагментов общей картины. Так же, была спущена чердачная лестница, квадратный зев чернел, негостеприимно оскаливаясь, представляясь голодным, безжалостным зверем, поэтому, его оставили напоследок, чтобы проверить вместе.
Глеб пошёл осматривать гостиную. Диван, спинка которого прикрыта вязаной белой шалью, стоял, как истинный царь дома, всего-навсего выброшенный с трона узурпатором-печкой, искоса, продавленной декоративной подушечкой, поглядывающий на своего врага. Над ним висела репродукция некой картины, изображающей корабль, опасно накренившийся среди волн. Мальчик хотел провести по ней пальцем, смахнуть пыль, насладиться пейзажем, который до этого видел маленькой картинкой в учебнике, но прервал себя. Они здесь не за этим, а отсутствующую пыль легко заметить. Глеб вздохнул, с недовольством отходя от картины, чтобы отвлечься, он повернул голову направо. Стык между двумя стенами, был смягчён полкой, с водружённой на неё статуэткой, блюдечком и высоким непрозрачным сосудом. Глеб подошёл ближе и осмотрел всё это куда подробнее. Высокая ёмкость была глиняной и без ручки, в крышке было проделано много мелкий отверстий, он заглянул внутрь – наполовину сожженный мусор, до сих пор пахнущий сильно и сладко. «Похоже на курильницу какую-то… теперь понятно, чем от них всегда так пахнет,» – заключил Глеб. На маленькой мисочке, стоявшей непосредственно перед статуэткой, оставались иссохшие пятна, он поскрёб их ногтем, мелкие частички набились под него, красные. Тогда мальчик обратил больше внимания на деревянного идола, взял его в руку и удивился весу, он будто держал медную фигурку, нежели красивый, изрезанный кусок древесины. На основании была трещина, залитая клейкой смесью, чтобы остановить дальнейшие повреждения. Глеб ткнул в эту субстанцию, она, нехотя, слегка прогнулась под его пальцами. Значит, трещина появилась не так давно, может, несколько дней назад. Сам идол выглядел странно, несколько абстрактно, нельзя было положительно заключить, что из него вырезано. Но, «лицо» мальчик всё же нашёл – оно было в той же высохшей жидкости, что и тарелочка. Ясно как день, что эта деревянная фигурка изображает объект поклонения, а всё остальное необходимо для ритуального жертвоприношения… Глеб отошёл на пару шагов назад, смотря на расположение этого алтаря, и подумалось ему: «Похоже на красный угол, как в старину на Руси. Только тут язычество». Он подошёл к столику, пробежал взглядом по книгам и журналам, наполненным праздной и лишней в данной ситуации информацией. Затем мальчик пошарил в выдвижных ящиках, изучил мелкие безделушки, пуговички, заколки, шпильки, булавки, набор иголок и ниток, много таблеток, мазей, притирок и перекиси водорода. Слишком обычно для таких странных людей. Глеб пробормотал себе под нос: «Явно пыль в глаза пускают. Ничего не найдёшь, а главное наверняка на виду стоит, только мы не поняли». Вскоре, мальчики собрались в круг и начали обсуждать находки.
– У них все сковороды с кастрюлями совсем как новые, не пользовались ими. А вот приборы с тарелками с разводами коричневатыми, не домыли будто. Есть хлеб, ну и ещё еда, что без холода хранится может – всё не тронутое, плесневелое. Я в окно выглянул, у них и огород запущен совсем, урожая и нет почти.
Чётко, по существу сказал Антон, в каждом слове был вес и смысл, в его описании была некоторая недосказанность, которая, могла быть его предположением, а не фактом. Потому и смолчал.
– Всё сделано так, будто здесь люди живут обыкновенные. Но стерильно очень, хоть и лежат привычные вещи, но ими особо и не пользуются. Они язычники, это точно. Алтарь, курильница, миска с высохшей кровью… они ведь, наверное, за жертвой поехали.
Последнее предположение слетело с его языка само собой, без задней мысли, но было таким естественным и очевидным, что возразить было нечего. В душном помещении у каждого мальчика похолодело в груди и мурашки пробежали вдоль позвоночника. Они были в логове хищников, вопрос лишь во времени возвращения с охоты. Срубовые стены старого дома, казалось, выросли в размере, ушли подпирать небеса, поросли ветвями и хвоей, стали настоящими деревьями и подсматривали. Лес внимательно следил за ними, а его близость напрягала ещё сильнее. Чего стоит ему нарушить свои же правила, как и много раз до этого? Чего стоит подослать своих слуг сюда? Ничего.
Глупое, но интересное и относительно безопасное предприятие стало проникновением на территорию язычников, доподлинно неизвестно кому поклонявшихся. Глеб хотел увести всех отсюда, но услышал насмешливое и грубое: «они приближаются». И ему хотелось заверить себя, что это был внутренний голос, но раздался он с совершенно другой стороны, с алтаря. Он быстро взглянул на окно, заметив почти полностью подъехавшую машину, а затем рванул к чердачной лестнице, грубым шепотом позвав товарищей. Мальчики быстро оказались наверху в тесном, давящем пространстве. На чердаке можно было перемещаться не иначе как согнувшись пополам, под сводами покатой крыши, на стыке, висела бахрома посеревшей от пыли, которая лежала мягкими комками, плотно висела в воздухе. Она щекотала нос, поэтому Антон натянул на него майку, стараясь не чихнуть. Мальчики лежали около люка так, чтобы их видно не было, а они могли видеть хоть что-то, половину дома: кухню, часть которой была скрыта печкой, пару диванных подушек, обеденный стол, правда, только с одной стороны. Глеб ждал, когда хоть немного стемнеет, чтобы подползти ближе и стать свидетелем всего в этом доме, его интриговало всё, он надеялся увидеть ритуал. Мальчика охватил азарт и только интуитивно догадывался, в какую опасную ситуацию все они попали.
Смеркалось, но дети, старики, некоторые взрослые в средних летах, продолжали находиться на центральной площади, выделанной плиткой, которая разделялась асфальтированной дорогой для проезда легковых машин в посёлок. Брёвна ввозили в объезд, ради безопасности и удобства граждан.
За вытесанными из дерева столиками раздавались возгласы, споры или гул одобрения, в зависимости от ситуации в настольной игре, стояли группы разнохарактерные, каждый мог найти место по душе. Шахматы, шашки, карты и домино – партии в них разыгрывались тут и там, иногда и делались ставки. Совсем маленькие дети играли на площадке неподалёку, вися и прыгая на деревянных перекладинах, качаясь на качелях, подвешенных за железные цепочки. Подростки же, совсем только вступившие в этот трудный возраст или из него уже выходящие, расселись на группы по интересам где-то между детьми и взрослыми. В одном из таких кружков сидели друзья Антона: Саша, Женя и Руслан. Они прятали своё беспокойство за игрой в «дурака», впрочем, не сильно вдумываясь в выкладывание карт, на лицах их было неуверенное выражение, никто не хотел первым озвучивать свои опасения вслух.
Через полчаса площадь постепенно становилась тише, она сбрасывала с себя людской покров медленно, со знанием дела, чтобы завтра снова наполниться. Но появилась и пара новых лиц, тяжёлыми, резкими шагами туда вошёл отец Вовы и начал опрашивать всех, кого видел. Чем сильнее начинали нервничать подростки, тем развязнее и азартнее принимались они играть в карты, пока, наконец, их не прервал голос:
– Пацаны, вы не знаете случаем, где Вова мой пропадает?
– Не, дядь Слав, не знаем, он пред нами не отчитывается. Но вроде Вова с Антоном и Глебом ушёл, – с напущенной развязностью и раздражением от прерывания игры ответил Женя.
Мужчина, получив этот неясный ответ, ушёл, слишком занятый поисками и своим нервным раздражением, чтобы заметить нечестность. Женя был доволен, что от них отстали, совесть не грызла за молчание, поскольку Антон очень ясно дал понять о важности держать рот на замке. К тому же, часть информации он всё же дал.
Руслан играл, а руки его вспотели, он нервничал, масти слились, король и валет стали на одно лицо. Он встал, скинув карты, и ушёл с руками в карманах. Ему претила мысль, что по их вине может умереть трое хороших знакомых, даже друзей, просто потому что они смолчали, знали, и решили не говорить, ведь так приказал Антон. И вдруг, этот же Антон, сейчас истекает кровью и умоляет, чтобы хоть кто-то пришёл на помощь. Руслан представил, как будут кричать и плакать матери на могиле своих сыновей, и возненавидел всё это. Он злился, но обещание нарушить не мог, его жизненные принципы были единственным оставшимся от его личности, не подавленное услужением, поэтому он так держался за них. Хотелось выпустить свою злобу на первого встречного, но этим человеком оказалась Люда, которая догнала его, схватила за руку и повернула к себе лицом.
– К тебе ведь тоже дядя Слава подходил? Этих троих сейчас половина посёлка ищет, хотят лес прочесать.
– Да, подходил.
Девочка пристально разглядывала его лицо, пытаясь найти в нём правду. Руслан поджал губы и отвёл взгляд, слегка сжал руку в кармане, был напряжён, чувствуя себя безоружным, он хотел огрызнуться, но слова не шли с языка.
– Я ведь вижу по тебе, что ты знаешь, где они, просто не говоришь! Вы все знаете, бессовестные! Что, Антон запугал? Трус! А если они сейчас в опасности? Готов взять на себя ответственность за их жизни? Или, может быть, ты хочешь, чтобы они умерли? О, это звучит куда логичнее! Тогда ты сможешь выйти из тени и стать кем-то! Но… я ведь верю тебе. Я всегда думала, что ты куда лучше Антона, Саши и Жени. Они и через чужую жизнь переступить смогут!.. Ты ведь не такой. Если ты Антона боишься, то не надо, пожалуйста. Лучше за их жизни испугайся! Ну, если не ради них, то хоть ради меня сделай!..
Она говорила, иногда срываясь на более высокие, писклявые тона, снимая с Руслана, слой за слоем, его уверенность. Как хирург препарировала его душу, залезая острым взглядом-скальпелем туда, куда он сам не хотел заглядывать. Он ещё сильнее поджал губы, со злобой глянул на Люду, схватил её за плечо, чтобы оттолкнуть с дороги, но на секунду замер. На её лице было искреннее беспокойство, ясные глаза подернулись дымкой слёз.
– Не знаю я ничего!
Руслан огрызнулся, но голос его сорвался, он осторожно, но настойчиво, убрал руку Люды со своего рукава, обошёл её и быстро, не разбирая дороги, ушёл, сам не зная куда. Ноги сами вели его, пока мальчик дышал тяжело, в злобе и бессилии перед той, кто во много раз был слабее него.
Клинская разожгла свечи, по три вдоль каждой стены, а на стол водрузила тяжёлый, серебряный канделябр, выуженный из сундука под кроватью. Глеб подполз ближе к краю, бесшумно наблюдая. Владимир был против этого, жестами показывая, чтоб тот оставался на месте, ибо старое дерево может скрипнуть, он лежал, скрестив ноги, и последние полчаса очень хотел в туалет. По звукам, дверь открылась, Клинской тащил по полу нечто тяжёлое, печка закрывала обзор. Наконец, старик медленно начал показываться, пыхтя от усердия, пот крупными каплями скатывался по его лицу, хоть недавно он и был способен в одиночку тащить пару мешков. Глеб закрыл лицо рукой, стараясь подавить рвотный позыв, он чувствовал, как кислота из его желудка поднимается вверх, но нашёл силы и сглотнул. По полу волочили труп.
Старушка с деловитостью хозяйки подошла к нему, открыла веки, которые совсем оторвались под её напором, и, филигранно работая ножом, достала глаза из глазниц. Некогда шарообразные, мраморного белого цвета, озорно поблёскивающие на солнце, и отражавшие всю глубину чувств, сейчас они выглядели как два бесформенных мешочка, готовых лопнуть с хлюпающим звуком, разнося отвратительные гнилостный запах. Она положила их в свой передник, будто бы пошла за ягодами, но забыла лукошко, и отнесла к алтарю, бережно водрузив на тарелочку два гнилых глазных яблока.
Старик тоже не тратил время даром, с остервенелым, пожирающим заживо голодом, он вгрызался сталью ножа в грудь, вырезая шматы мяса. Слишком много силы применяла сухопарая рука для столь мягкой плоти, которая с чавканьем без труда расходилась на куски, а потом скатывалась к животу, там и оставаясь. Получив, сколько нужно, он снова потащил тело, а через минуту послышался глухой стук, усиленный стенками погреба.
Первый порыв тошноты прошёл, нос привык к гнилостному запаху, приторно-сладкому в первые секунды, но потом отвратительному. Теперь Глебу стало понятно, чем в действительности пахло от стариков, и это были не духи или жженные благовонные травы. С извращённым интересом наблюдал он за каждым действием ритуального каннибализма, изучая новый в его жизни вид насилия – насилие над мёртвецом. Как и тогда, мальчик не смог отвести взгляд, заворожённый актом превосходства одного над другим, захотев иметь власть. Он не сразу заметил, как Антон подполз ближе, желая понаблюдать. Тот скривил лицо и напряг мышцы, зрелище, раскинувшееся снизу, было ему противно, претило донельзя. Антон никогда не был прочь подраться, чтобы отстоять точку зрения, но увиденное заставляло его отвернуться и отползи назад, потянув за собой Глеба, поскольку он слишком сильно высунулся, чтобы разглядеть всё.
Обзор уменьшился, но стол всё равно виден, а это – главное. Фарфоровый чашки, столовое серебро и канделябр со свечами создавали ощущение девятнадцатого века, с его балами, пышным богатством, роскошью, королями и королевами. И эта старенькая избушка, проникнувшись, сама стала залом из чистого мрамора, подбитого золотом и драгоценными камнями, высокие окна закрывала плотная драпированная материя с кисточками на концах, послышался гомон светской речи, журчащей, как ручей, и плеск шампанского, ревущего, как река. Грянули скрипки, переливаясь, свистели флейты, неустанно работали пальцы пианиста, наигрывая быструю танцевальную музыку. Посередине стоял дубовый стол, покрытый пурпурной тканью, а на тарелке лежало мясо, кровь красиво сочеталась со сверкающим серебром и скатертью. Глеб быстро поморгал, сбрасывая наваждение. Нет, он был в старом, отстаивающем последние годы, доме, упирался руками в пыльные доски, а внизу были не знатные графы и князья, а старенькая пара. Клинские. Не больше и не меньше. Так что же заставило его так забыться, из жалкого ползания в здешней грязи взлететь в иные сферы богатых вечеров? Тени.
Они были не естественны. Каждая имела очертание не свойственное предмету, стоящего на пути свечного пламени, извивалась, меняла форму. К тому же, их количество было излишне велико для хорошо освещённой комнаты. Тени плясали, в дорогих платьях с кринолином, изящных фраках, говорили и чокались, изящно и излишне торжественно поднимая бокал для жалкого, пустого тоста. Затем они, поняв и почувствовав наблюдение, обратили свои чёрные головы на Глеба, рассказывая ему, на своём языке, историю этих двух старичков. Театр теней предстал в максимальном своём развитии, персонажи перестали быть картонными фигурками на палочках, но стали полноценными, думающими актёрами. А поведали они о двух помещиках, живущих не богато и не бедно, но счастливо и гармонично, единственная проблема омрачала их мирный покой: страх смерти. Каждый умерший крепостной, каждая издохшая от тяжёлой работы кляча, и, наконец, самая жалкая букашка, лежащая на спинке со сложенными лапками, напоминали им о неотвратимости, о конечной точке в истории каждого живущего, определённой с рождения. Только перо зависло над бумагой и ждёт, когда рука опустит его и поставит жирную чернильную кляксу и перестанет писать дальше. Годы шли, а на их лицах начали появляться первые признаки старения, седина посеребрила виски и пряди на затылке, морщины распахали лицо, как рассекают поле плугом перед посевом, помещик подрастерял свою прыть и больше не мог удало запрыгивать на коня, только чинно взбираться на него с помощью слуги. И с каждой новой приметой старения они начинали нервничать всё больше, пока, в один день, не встали лицом к лицу и не заговорили в унисон: «Нам нужно спастись от смерти». Долго ли, коротко ли, но нашли они одного человека. Он извечно ходил в шляпе, не снимая её даже в помещениях, надвинув её и пряча глаза, половина лица была закрыта деревянной маской. Человек представился Алексеем, впрочем, это вполне могло быть не его имя, просто нечто, сказанное для удобства общения с помещиками. Старик со старухой объяснили проблему, и им тут же было предложено решение. Но, обманув смерть, они не смогли обхитрить жизнь, подозрительное долголетие заставило их покинуть своё имение, странствовать по свету, извиваясь и обманывая, пока, наконец, не оказались в ПГТ. Их притянул Лес, забрав с самого начала под свою опеку, он никогда не отпускал слишком далеко, подёргивая за поводок, когда они отдалялись. Помещики, сами того не зная, всегда поклонялись и приносили жертвы ему, поскольку идол был выточен из его древесины и всегда представлял собой одного из Посланников. Они достаточно побегали по свету, а теперь их привели сюда умирать.
Глеб смотрел за тенями, неотрывно и благоговейно, а потому сам вздрогнул, когда те кинулись в разные стороны, прячась по углам и за предметами, как им и положено быть. Хруст и скрип, а затем цоканье маленьких когтей по полу, заставили мальчика отползти от люка, но даже с уменьшенным полем зрения он видел огромную, на всю стену, беспросветную тень. Она медленно приближалась, готовясь наброситься на стариков, которые замерли, не дыша. Помещик замер с вилкой у рта, кусочек мяса шлёпнулся обратно на тарелку, помещица перестала жевать, так и осталась сидеть с падалью на языке.
Топот нескольких мужчин, голоса и вбитая с третьего удара дверь резко изменили атмосферу в помещении. Один из ворвавшихся тут же накинулся на старика, и, не дав ему опомниться, заломил руки и прижал к полу. Тот рвался, изрыгал проклятия, проявил недюжинную для такого возраста и телосложения силу, причём так, что потребовался ещё один человек для его удержания. Старушка успела прихватить нож со стола, размахивала им и кричала, ожидая, что Лес наполнит её силой и поможет, но вдруг почувствовала себя одряхлевшей и выронила нож из трясущихся рук. Её связал веревкой Вячеслав. Увидев отца, Вова тут же метнулся вниз с чердака, чуть не отдавив Глебу руку, и начал тараторить.
Руслан, в злобе от слов Люды, шёл по улицам, мысленно не пытаясь оправдать себя, а только подкидывая дров в огонь, сжимая руки в карманах. Неосознанно, он оказался у группы мужчин, собиравшихся прочесать Лес, чтобы найти мальчиков, и тогда он, назло Антону, и, доказывая Люде, что он не трус, рассказал всё как на духу. Так, мужчины поняли, куда идти.
Мальчиков продержали до поздней ночи, их допрашивали местные полицейские. К ним обращались то с ласковостью, чтобы загладить осознание ужаса, произошедшего у них на глазах, то со строгостью, ругая за такую опасную авантюру. Домой их отправили из жалости, видя осоловелые взгляды мальчиков, усталость которых брала своё над страхом сегодняшнего дня.
Глеб шёл домой быстро, желая поскорее проскочить внутрь и улечься спать, чтобы не побеспокоить никого из родителей. Он забежал внутрь и оторопел, на пути в комнату стоял его отец с проводом в руке. Пятнадцать минут мальчик терпел ярость, направленную на него, теперь, когда он не наблюдал за насилием, а стал непосредственной его жертвой, оно перестало завораживать и пленить. Глеб, плача, побрёл в свою комнату, как побитая собака, ссутулив плечи и стараясь стать меньше. Он улёгся на диван, вертясь и пытаясь найти положение, в котором ему не будет больно. Дверь тихо открылась, а пол поскрипывал всё ближе к нему, Виктория присела на свободный край и погладила его по руке, успокаивая, но мальчик сбросил руку и недовольно вздохнул. Она убрала её, не зная, что сказать или как утешить, а потому встала и ушла, оставив на прикроватной тумбочке целую плитку шоколада. Когда дверь притворилась, Глеб привстал на локте и забрал угощение, семью из трёх человек кормила одна Виктория, а потому он редко получал нечто подобное, разве что, на празднике. Он развернул шуршащую фольгу, и, не разламывая на дольки, принялся кусать так, сильно и быстро жуя и проглатывая. По щекам его продолжали течь слёзы, мальчик был зол, но бессилен что-то изменить, а рот его был в шоколаде. На последнем укусе, перед его глазами встал образ жадных чревоугодников, набивающих брюхо лежалой мертвечиной, ему пришлось подавить рвотный позыв, поскольку он не имел никакого права так просто расстаться с этой драгоценной плиткой. Глебу подумалось: «Как это я мог так быстро про них забыть?» Правда, места ударов быстро напомнили острой болью, почему он перестал думать о стариках. Мальчик утёр грязный рот рукой, упал на подушку и заснул. Этот день был для него очень длинным и тяжёлым…
Глава 3. Дедушка с бабушкой.
Следующие несколько дней их опрашивали, приехала полиция из города, и выяснилось, что в погребе хранились людские кости. Старики же, иссохли ещё сильнее и умерли, став перед этим подобием мумий. Их назвали язычниками, каннибалами, но Глеб знал правду – это были помещики, испуганные естественным процессом, а потому ставшие слугами и собственностью Леса. Мальчику пришлось молчать, поскольку полиция всё равно не поверила бы в тени, в то, что люди живут более трёхсот лет, он не хотел прослыть сумасшедшим. Вячеслав взял на себя ответственность за свою семью, и, чтобы защитить их, собрал пожитки и уехал в неизвестном направлении устраивать жизнь там. Идол пропал, его не нашли, но Глеб думал, что Посланник просто вернулся обратно, туда, где ему и место.
Виктория несколько дней не выпускала сына из дома, разрешая пропускать школу. В первый день ему это очень понравилось, во второй он немного соскучился по прогулкам, а на третий стало совершенно невыносимо. Глеб перечитывал свои книги, но и это вскоре ему надоело и мальчик сел за тетрадь, подписав её «мои дела». С некоторых пор он мечтал стать детективом, уехать, раскрывать сложные случаи, как делали персонажи его любимых книг, мечтал, чтобы его острый ум восхваляли, и никто не смел пойти против слов такого мастера. В тетрадь мальчик подробно описал все случаи, о которых он знал, подразделив на три группы: мистические случаи, напрямую связанные с Лесом, вещи объяснимые, но могущие произойти под влиянием сверхъестественных сил, и, наконец, истории прошлого или слухи с домыслами.
Глеб начал замечать неестественную для его матери твёрдость духа, стальной огонь в глазах и редкую деловитость. Впрочем, почти каждый вечер приходила домой бледная и, когда она готовила ужин, руки её тряслись. Мальчику стало тошно от нахождения в квартире, он почти чувствовал, как вянет его тело от постоянного пребывания в неподвижности, и решил пойти к матери, объяснится с ней, сказать, что старики давно умерли и ему ничего не грозит, уверить, что больше не подвергнет себя опасности, лишь бы вырваться из этого каземата на волю. Виктория резко осадила все его намерения и лишила возможности говорить, сообщив, что завтра тот выезжает пожить на неопределённый срок к бабушке и дедушке.
Вечер прошёл в сборах. Мальчик кидал в большую сумку всё, что он хотел взять с собой, а Виктория доставала это, оставляя и кладя только то, что было действительно необходимо. Глеб же достал рюкзак и взял желаемое. Он долго вертелся на диване, силясь уснуть, терзаемый предвкушением и мыслями разного толка. Что это были за люди? Как они отнесутся к визиту внука? Полюбят ли они его? И, самое главное, почему его изгоняют из ПГТ и перемещают в деревню? Что же такого происходить и от чего мама возвращается домой бледная? Мысли и обрывки фраз, образов понеслись в свободном планом направлении, пластично сменяя друг друга, больше не контролируемые разумом, и чем свободнее они становились, тем ближе оказывался Глеб к границам сновидений, пока, наконец, окончательно в них не провалился, не заметив, как беспокойство сменилось истинным умиротворением. Дом застыл в тишине, становясь колыбелью. Иван храпел, испуская вонь перегара и пота от своего грузного тела, рядом лежала Виктория, насквозь пропахшая деревянной щепой и цехом, их сон был на редкость спокойный. Но вот, подъездная дверь отворилась, побеспокоив спокойную поверхность и пустив по ней рябь, мужчина храпнул звонче, чем до этого, женщина слабо нахмурила брови, неосознанно натянула одеяло повыше и снова забылась. Но некто, шаркающей походкой поднимаясь по лестнице, взбаламутил чистую воду сильнее, и как поднимается ил с глубины, так, спавших захлестнуло подспудное беспокойство, таящееся в глубине подсознания. Иван резко перевернулся с боку на бок, чуть не упал с кровати, но в последний момент поймал равновесие, почти проснулся, с трудом балансируя на грани сна. Виктория, чуя беспокойство мужа и его возню, тоже сменила положение, поджав ноги и держа руки перед лицом, сжимаясь в позу эмбриона, складка меж её бровей стала видна отчётливее, глаза забегали под закрытыми веками. Раздался стук в дверь. Женщина, всегда спавшая чутко перевернулась к мужу с намерением ткнуть его в бок и заставить проверить, кто беспокоит их посередине ночи, но будить его не пришлось. Мужчина уже приподнялся на локтях, сонно оглядываясь по сторонам и надеясь, что ему просто показалось и можно обратно лечь. Стук повторился, он был тихий, но настойчивый и с каждым разом становился всё нетерпеливее, подгоняя хозяев. Иван дотронулся толстым пальцем до обветренных губ, призывая к тишине, и не слышно, сторонясь скрипящих досок паркета, подошёл к двери. Сердце ухало, надежда и разум увещевали, что это один из его собутыльников зовёт его на очередной алкогольный раут с пивом и сухарями, но неприятный сиплый голосок нашёптывал, что их коснулась та же участь, как и половину других семей. Он глянул в глазок, тусклая лампочка, моргая, освещала пролёт этажа, но и этого слабого света хватило, чтобы удостовериться в том, что неприятный голосок оказался прав. Иван вернулся, эмоциональным шёпотом рассказывая об увиденном, стараясь говорить как можно тише, чтобы не разбудить Глеба в соседней комнате, тот и так слишком многого нагляделся в свои года.
– Он всё равно не уйдёт, Глеб увидит его, когда выйдет к машине завтра, – забеспокоилась Виктория.
– Ну и куда мы его денем? В кладовку запихнём?
– Нет, так он выйдет…
– Ну давай свяжем, кляп сунем и в кладовку.
– Я чем-то смогу помочь?
– Лежи уж!.. Разберусь.
Впрочем, Виктории всё равно пришлось встать, чтобы найти мужу две верёвки, для рук и для ног, тряпочку достаточного размера, при этом не слишком новую, чтоб не жалко было выбросить, а потом лечь обратно, будто она не металась между кладовой, кухней и ванной.
Глеб вытянулся на кровати, запрокидывая голову, выгибая спину, и, распрямив всё тело со сладким стоном, скинул с себя одеяло, а потом сунул ноги в тапочки. Как только он вышел из комнаты, наступив на скрипящее место, он услышал голос мамы, зовущей его с кухни. Мальчик тут же оказался в суетливом пространстве, привычном и тёплом, даже более домашнем, чем обычно, благодаря факту скорого отъезда. И неизменные бутерброды с маслом, и тёплый чай всегда идеальной температуры, от которых он успел устать до этого, открылись с новой, неожиданной стороны. Наверняка ведь можно будет найти различие между маслом из молока коровы Зорьки и любой другой, не здешней животины. И чайные травы будут иметь другой привкус, горчить по-иному. Никак иначе и быть не могло, ведь это его родной дом, и всё тут особенное.
Мальчик спустился вниз, Иван помогал ему донести сумку до машины. Внизу уже стоял его знакомый, который ехал по делам в другой город и ему было по пути. Виктория поверить не могла такой удаче, когда услышала новость от мужа, что тот обо всём договорится и Глеб поживёт не в ПГТ. Сначала всё должно улечься. Когда сумка уже оказалась в багажнике, а мальчик одной ногой в машине, он вспомнил, что забыл блокнот, который с недавнего времени оказался забит мелким почерком, вклеенными листками и историями. Глеб метнулся в квартиру, крикнув, что сейчас вернётся, он мигом вбежал в свою комнату, запустил руку в тайное место и выудил оттуда тетрадь, быстрым шагом двинулся обратно и остановился. Он услышал шорох, а затем гулкое падение ящика с полки кладовой. Мальчик хотел списать всё на некачественное, старое дерево, ненадёжные гвозди, но услышал голос. Хриплый, дребезжащий, как расстроенная струна выдавал он не те звуки, которые можно ожидать от человеческого голоса, неразборчивый и звучащий будто бы в одной фантазии, звал Глеба по имени, протяжно распевая его имя. Медленно, не отрывая затравленного взгляда, мальчик подошёл к ручке, уже дотронулся до холодного металла, как передумал. Впечатлений ему пока хватало, его мозг ещё не успел свыкнуться с человечком, расправой Семёна, стариками-каннибалами. Тут нужно было время и спокойствие, чтобы переварить и осмыслить, выйти с твёрдыми выводами из лабиринта размышлений, как Глеб сделал с историей побега от Посланника. Просто время… и он ждал его, вместе с отсутствием новых потрясений и мистических событий, у бабушки в деревне. Мальчик спустился, обнял маму, пожал руку отцу, сел в машину, пристегнув ремень и поехал в неизвестность, ничего не говоря про странный голос.
От чтения в транспорте, дребезжащем на неровностях дороги, его глаза устали, накатила лёгкая тошнота, усиливаемая спёртым воздухом салона и ароматизатором. Поговорить тоже было не с кем, мужчина за рулём был очень болтлив и весел, но вёл монологи, а если обращался к Глебу за мнением, то на самом деле не слушал его, а слышал то, что ему было нужно и с новой силой и страстностью продолжал рассуждения на свою тему. Пейзаж за окном был однороден, коричнево-зелёной стеной стоял лес, но мальчик не был уверен, на достаточном ли они расстоянии, чтобы его власть перестала довлеть над его сердцем и душой. Чтобы скоротать время, он начал фантазировать, представлять себя главным героем прочитанных им историй; определённо, быть самым умным, сильным, харизматичным очень приятно, но наличие всех положительных качеств, как и отсутствие отрицательных, выглядит приятной неправдой, детской сказкой, где персонаж идеален, а добро всегда торжествует. Не лучше ли быть человеком? Ищущим, думающим, ошибающимся, переживающим – чувствующим и настоящим человеком? Глебу показалось, что да, лучше, но в своих фантазиях приятно пробовать себя в каждой личине, прекрасной и безупречной, известной и успешной. Он прикрыл глаза, готовясь к очередной порции образов и сюжетов, тешащих его, как вдруг за лесом выглянуло поле, бескрайнее, чистое и свободное, мальчик прильнул к окну и мысленно бросился из машины, бежал, прильнул к высокой, сочной траве, и дышал, дышал, дышал. Его сомнения ушли, Глеб был точно уверен, что в деревне будет хорошо.
Пара дней пути, ночёвки в неопрятных мотелях и невкусная пища не смогли поколебать уверенность в скором и прекрасном будущем. Он избавился от своего властелина, его гнёта, но хмель от свободы медленно проходил, и, как только что освободившийся раб после нескольких дней празднования, был озадачен, что же ему делать дальше. После пары мысленных диспутов, мальчик всё же решил дождаться непосредственного приезда в деревню, решать проблемы по мере их поступления.
Машина свернула с трассы и мягкий шелест резины об асфальт сменился громыханием и тряской просёлочной дороги, мелкие камешки то и дело вылетали из-под колёс, приходилось ювелирно объезжать колдобины и выбоины, чтобы не сесть на днище и не искать ближайшего владельца трактора для эвакуации. Пыль поднималась высоко, а потому окна пришлось закрыть наглухо, снова подступила тошнота от салонного запаха. За закрытым стеклом было привольно, куда ни глянь – ничего не ограничивает пытливого, жадного взгляда, одинокие деревца не становились рамкой, в которую загонялось пространство, наоборот, они лишь подчёркивали простор. Мальчику хотелось выйти и идти до деревни пешком, но из стратегических запасов силы воли выудил он пару капель и досидел до самого конца.
Неровные ряды деревянных, а где-то и кирпичных домиков, вынырнули из полевой травы, как грибы выпрыгивают после дождя, взрывая жирными шляпками влажный грунт. Лаем взорвался первый же дом, мимо которого проехала машина, и эхом отозвались ему другие собачьи голоса. Живым шумом, вознёй в огородах, в уличных играх детей, в разговорах старушек на лавочках, чувствовалась жизнь, не ограниченная правилами и желаниями Всесильного. Простая, текучая, вихрящаяся, а иногда и стоячая жизнь. Глеб прильнул к окну, оставляя след ото лба, не слыша недовольные слова водителя, он упивался увиденным чудом и отчаянно желал стать частью этого мира.
Улиц было немного, так что нужный дом был найден быстро. Строение было добротное, сделанное из подогнанных друг к другу брёвен, выкрашенных в приятный голубой цвет. Заборчика перед домом не было, зато был тщательно огорожен огород, защищённый железной сеткой от посягательств на посевы. В ожидании стояли старичок со старушкой. Глеб вышел из машины, смущённый от двух ласковых взглядов, внимательно направленных на него, и сразу подошёл к багажнику, доставая свои вещи. Но тут уж рядом оказался старичок, принимая сумку с вещами, помогая отнести их в дом. Вместе они прошли внутрь.
Глеб затрепетал и сглотнул, в его сознании одна картинка легла на другую и стала почти неотличима, слишком уж было похоже было внутреннее убранство на то, что было в доме у каннибалов. Но, собравшись с духом, он переступил порог, и тут же почувствовал разницу: здесь было тепло и уютно, множество безделушек и необходимых вещей лежали тут и там, как бывает в доме, долгое время заселённом одними и теми же людьми. Взгляд мальчика первым же делом упал на стол, от которого тянулся приятный аромат, но прямой путь до него бы нарушен необходимостью свернуть и вымыть руки. И он тут же заметил мыльницу с душистым мылом, мягкое махровое полотенце, зеркало, за стекло которого были заправлены пара фотографий и одна открытка. Теперь Глеб сел за стол.
– Проголодался небось с дороги-то, кушай вот, не стесняйся.
Бабушка тут же налила ему щедро тарелку наваристых щей, густых и горячих, сама села рядом, взглядом и коротким жестом пожурил деда, который начал налегать на тарелку с малосольными огурцами, чтобы тот оставил их ребёнку. Они оба не знали, что ему нравиться и предлагали всё, лежавшее на столе. Глеб, ошарашенный такой резкой и внимательной заботой, был сбит с толку и только радовался, что у него есть занятие, занимавшее его рот, ведь это освобождало его от нервных разговоров и смущающих расспросов о нём самом. Мальчик, из-под ресниц опущенного в тарелку взгляда, рассматривал новое окружение и людей. Глаза у бабушки были добрые, ясные, серые, по уголкам их расходились морщины, появляющиеся при смехе и улыбке, но теперь прочно занявшие место на её лице. Она постоянно была в каком-то движении и суете, то подавала, то приносила, то говорила, её руки не знали покоя, для её лет энергия била в теле ключом, будто в её жизни открылось второе дыхание и дряхлость обошла стороной её тело и разум. Дедушка же, напротив, не делал и лишнего вздоха, сидел ровно, жесты делал размеренные и продуманные, но в нём чувствовались те же мягкосердечие, благожелательность и гостеприимность, что и в его супруге.
– Душа моя, подай хлеба, – говорил он, когда длинны руки не хватало, чтобы достать, а приподниматься ему не желалось.
И его благоверная тут же подавала пару кусков, чувствуя удовлетворение от пусть и краткого, но найденного занятия, и возможности мелким, еле заметным жестом, из коих складывается любовь, сделать приятно близкому человеку.
Глеб всё больше поражался всему увиденному, самой атмосфере, прочно стоявшей в воздухе – это не шоу, а привычка, устойчивая и нерушимая. Тем не менее, мальчик не чувствовал себя гостем, а странным, неожиданным для самого себя образом оказался внутри, принятый и понятый без слов, не без удивления он заметил, что замкнутость, защита, долгое время возводимая им, оказалась бездейственна и поддалась под малейшим проявлением искренней заботы. «Как они могут быть так ласковы, когда не знают ни меня, ни моих достижений?» – думалось ему.
С желанием прервать какофонию стучавших ложек, заговорил дед, начиная так естественно, будто они уже вели диалоги нескончаемое количество раз:
– На рыбалку завтра пойдёшь? Клёв-то стоит хороший.
Глеб не торопился дожёвывать кусок во рту, наоборот, измельчал куда тщательнее, чем обычно; мальчик не особо любил рыбалку. До реки долго идти, ледяная вода колет руки, тяжело сверлить лунки, поэтому зимняя ловля не вызвала у него положительных чувств. На летней же он не бывал ни разу, поскольку по весне весь снег стекается в реку, она выходит из берегов, и до самых холодов там стоит затхлое болото, которое своей трясиной легко засасывает людей внутрь.
– Да, давай.
Он ответил легкомысленно, предугадывая, что такой подход понравится деду. И правда, тот довольно усмехнулся в усы, одобряя хоть и не быстрый, но положительный ответ. Бабушка с неодобрением глянула на него, но, подумав и что-то рассудив, снова стала добродушна.
– Ладно уж, идите, коли пятница. Пусть новая неделя в школе с понедельника будет, но не увлекайтесь такими прогулками.
Дальше разговор пошёл активнее, слова звенели, скрипели, шелестели, а затем опадали наземь, чтобы потом сменится новыми, как листья на деревьях. Детский, ещё не претерпевший изменение на мужской бас голос, постоянно спрашивал о жизни здесь, школе, сверстниках. Как заржавевшие дверные петли подскакивал иногда голос деда до поскрипывания, издаваемого старческим телом, когда он в подробностях разъяснялся о делах практических: как добраться до школы, к кому подойти, в каком классе он будет учиться, где магазины, с подмигиванием сообщил что даст покататься на своей «птичке», как ласково он называл свой автомобиль. Спокойным и домашним, как шелест пожелтевших страниц дряхленькой, как и бабушка, книги, звучал её голос, поясняющий о здешних людях, нравах, сверстниках Глеба. Когда же она спросила про увлечения, мальчик, не задумываясь, назвал чтение книг, преимущественно детективов.
– О, в сельской библиотеке такого много! Но если не хватит, то могу приятеля, когда тот в город поедет, попросить привезти ещё, – тут же ответил дед, крошки от хлеба застряли в его усах и скатывались, когда он говорил, – это не так далеко от школы, правда, до самой-то школы долго топать.
– Только детективы? А про приключения не нравится, или, может, научная фантастика?
На вопрос бабушки он только отрицательно покачал головой. Ужин подходил к концу. Она убрала со стола, отнесла посуду в рукомойник и послала деда за водой к колодцу, а когда Глеб, оставшийся не у дел, вызвался помочь, то сказала, что в первый день человек в доме гость и ему положено осваиваться и отдыхать. Во второй же день у этого «гостя» руки оказываются заняты, как и у любого в доме. Мальчик просто наблюдал и старался запомнить расположение всех предметов и мест.
В этом доме печь стояла русская, с полатями, Глеб видел такую у пары человек, живущих в ПГТ, но никогда не спал на ней, а потому, несмотря на наличие дивана, попросился наверх. На твёрдой поверхности был постлан матрасик, закинута подушка и одеяло. Хоть дни были по-летнему тёплые, но вот ночи холодили, готовя людей к зиме. Мальчик укутался в одеяло, чувствуя, как снизу пригревает его бок, как теплятся угли, и заснул мирно, без сновидений.
Было темно, небо ни на тон не отличалось от ночного, но Глеба пару раз толкнула жилистая, сильная рука, пробуждая мягко, но настойчиво. Он открыл глаза и потянулся со сладостной истомой мягкого пробуждения в груди, скинул одеяло, и ощущение пропало, будто и не было, поскольку дом выстудился за ночь, и теперь стояла прохлада. Из тёплой лежанки в щиплющий воздух, мальчик спрыгнул и поспешил натянуть на себя одежду, пытаясь унять мурашки и лёгкую дрожь, бьющую по его телу. Сначала, в самый низ, он надел шорты с майкой, на них – теплые штаны, кофту и куртку, кое-как влезла нога с шерстяным носком в летние кроссовки. Они вышли в сени, где стоял ещё более холодный воздух, дед порылся в предметах вдоль стены и на ощупь, по привычке, отыскал удочки. Он взял их, погрузил в машину вместе с рюкзаком, сам запрыгнул в неё, бодрый, Глеб же шёл за ним по инерции, глаза его слипались.
Машина завелась не с первого раза, но затем взревела двигателем и покатилась, дребезжа по пути. Мальчик хотел спать, но не мог, было ощущение песка на сетчатке глаза, сухого и колющего, и даже частое моргание не помогало. Автомобиль прогрелся изнутри, стало душно, и мальчик снял куртку, сложив в несколько раз, и облокотил на стекло, положив голову, как на подушку. Неприятное ощущение проникло в него ещё на первой минуте такой попытки заснуть: всё тело стремилось продолжить отдыхать, когда мозг уже принялся работать в полную силу, размышлять и представлять, и это перевозбуждение мыслительных процессов не поддавалось успокоению. Тогда, заскучав, он попытался смотреть в окно, но снова глаза его мелко, но противно закололо, за стеклом же мерно сменялся пейзаж, неразличимый и неуловимый во мгле, лишь черные тени на фоне тёмно-синего неба сменяли одна другую. Глеб снова вспомнил о тех стариках, но теперь, на воле, когда мысли не находятся в тисках, они текли свободно и не застаивались, усугубляясь давлением Леса, а потому прошли мимо, как далёкое, едва уловимое воспоминание. Всё это далеко, в километрах трассы и просёлочных дорог, и никто его здесь не тронет. Далеко от людей… мальчик напрягся и исподволь глянул на своего дедушку. Он ведь не знает его, да и мама не виделась со стариками долгие годы. Что если они ничем не отличаются? Ведь у маньяков и прочих сомнительного промысла людей лучше всего получается располагать людей к себе, строить доверительные отношения, казаться порядочными, а потом заманивать и убивать. О паре Клинских тоже думали, что они, хоть и странные, но весьма порядочные люди, да и Семён, хоть пил по-чёрному и изредка дебоширил, никогда не убивал. И как Глебу только пришло в голову так расслабиться, глубоко уснуть на чужой лежанке, вместе с непонятными людьми? Он отвернулся, вглядываясь в ночь, чтобы прогнать беспокойные мысли, но они только сильнее вгрызались в него, заставляя сердце стучать, а голову лихорадочно работать, в кармане куртки находился крепко сжатый кулак из вспотевшей ладони. Глеб пожалел, что согласился ехать на рыбалку и не пошёл в школу. Так бы большее количество людей узнало о его приезде, и убийство мальчика стало слишком неразумным делом. Разумная часть успокаивала, что в окне машины мальчика и так видело достаточно людей, но когда дело доходит до страха, ум не пересилит чувство.
Фары освещали дорогу. Машина тарахтела. А Глеб вперил взгляд в чьи-то глаза, ловящие отсвет и отражающие его. Существо было небольшим, поле выкошенным, и оно было как на ладони, только тенью сливаясь с чернотой почвы, приближаясь неравномерной поступью. Фантазия Глеба, подгоняемая страхом, нарисовала недостающие части, изображая идола, мальчик услышал отчётливый смешок со стороны водителя. Он весь вспотел, вжался в истёртое сидение машины, пульс стучал у него в ушах, рот открылся и искривился в безмолвном крике, застрявшем у него в горле, глаза выпучились, а зрачки сузились. Чем ближе становились горящие глаза, тем больше костенели его мышцы, ногти до боли впились в обивку. Фары и дорога. Кролик выбежал на свет, а затем скрылся, увлечённый своими пушистыми делами. Мальчик выдохнул облегчённо, но слишком громко. Дед обернулся на него, заметил испарину на лбу, тяжёлое дыхание, и проворчал: «Что ж ты сразу не сказал, что тебе жарко? Я б обогрев выключил. Не молчи в следующий-то раз, чай не укушу». Тревога постепенно сходила на нет, но после такой эмоциональной встряски не было и речи даже про лёгкую дремоту, Глеб снова прилип к окну со странным и резким желанием увидеть звёзды, но был разочарован. Небо посветлело, готовясь к новому дню.
Машина остановилась у берега, приминая траву и цветы, отживающие последние недели. Мальчик снова надел куртку и выбрался из наружу, уже второй раз ежась от контраста теплого места с ледяным воздухом. Солнца ещё не было, но видно было всё вокруг, озеро было покрыто легким туманом, застилающим зеркальную гладь. Стояла плотная, густая тишина, и неестественно, чуждо слуху и почти до боли громко звучало, на деле же, вполне не слышное приготовление к рыбалке. Глеб подошёл к кромке воды, свежий воздух раздразнил ноздри, но он продолжал дышать полной грудью в упоении. Брови поднялись в наивнейшем выражении, губы тронул след неясной улыбки, и он глядел по сторонам, не в силах насытиться; ему желалось раствориться, стать единым целым с вечным сиянием природы: слиться со спокойной, вдумчивой гладью воды, озорным ветерком обласкать траву или сорвать с прохожего головной убор, хрупкой, трепещущей птичкой запеть заливистую, несоразмерно громкую трель, кузнечиком застрекотать в хоре своих собратьев, взвиться к звёздам и засиять одной из них… его прервал плеск. Над озером послышался плеск, пошла рябь. «Ишь ты, играется, посмотрим, как ты на сковородке попрыгаешь,» – с азартом проговорил дед, закидывая удочку. Прелесть мира была грубо разрушена, но в душе остался след того состояния, ночное беспокойство, цеплявшееся за него, как ниточка паутины, пропало, и вновь в голове зазвучала мысль: «теперь всё точно будет хорошо».
Горизонт зарделся алым, как девица, а потом выплыло солнце, прогоняя ночные призраки и развевая самые тёмные тени. Мальчик поставил удочку на палку-рогатину и следил за поплавком, мигавшим над лёгкими волнами рыжим цветом. Он сидел на складной, и, видимо самодельной, табуретке, и перевел взгляд на деда, который сноровистой рукой сминал кашу в крупные комья, а затем кидал их в воду, прикармливая рыбу.
Прошло несколько часов, светило уже прочно закрепило своё место на небе, но ни одной рыбёшки так поймано и не было, она подходила, слегка подёргивая за крючок, а затем уплывала дальше. Поплавок подёргивался, озорно уходил в воду на половину, играясь на волнах, но не знаменовал поклёвки. Глебу стало наскучивать, и он решил снова попробовать поймать то душевное состояние, вглядывался в природу, но был похож на нищего духом человека в галерее: он ходит, глядит, но не может прочувствовать, и, бродит неприкаянным духом, иногда говоря, что-то вроде «Винсент ван Гог – мазня, такие картины может нарисовать всякий». Так почему же, если такие картины может нарисовать всякий, их нарисовал именно он и никто другой? И почему же этот материалист-дилетант так скуден на содержание в себе крупиц естества? За искусством стоит автор – это очевидно, и произведение его трудов – есть квинтэссенция существа. И, следуя за человеком по его творчеству, изучая чутким взором и острой мыслью, можно узнать его суть, а потом смело сказать: «мы с ним жали руки и пили на брудершафт». И таким дилетантом чувствовал себя Глеб, недовольный и потерявший что-то важное с наступлением дня, он клял солнце и яркое небо, сгладившее в его душе все сильные чувства.
Мальчик снял кофту, тёплые штаны и даже так ему было жарко. Он переставил свою табуретку в тень и уселся там, но и без прямых лучей стоял душный воздух.
– Можно я отойду подальше и поплаваю?
– В этом озере не плавают, – отрезал дед, видимо, эта тема была не из когорты приятных.
Правила, поверья, ритуалы – всё это успело надоесть Глебу за всю его жизнь в ПГТ, следить за каждой датой, положением луны, временем опадения листвы и настроением Леса, а потом всё равно бояться, что с тобой произойдёт нечто плохое по простой прихоти, раздражало, внутри кипел бунт, скрытый за внешним запуганным послушанием. И сейчас он воспринял это в штыки, ведь что есть человек в сравнении с божеством?
– А почему это? – сказал Глеб, стараясь прикрыть дерзкие нотки за равнодушным спокойствием.
Дед молча встал и поманил за собой внука, желая что-то ему показать. Пройдя достаточное расстояние, они остановились над крутым бережком, перед обрывом которого стоял прочно сколоченный крест. Дерево выцвело, посерело и убогим бродягой стояло среди пышных одежд природы, разукрашенных для последних празднеств в этом году. Он был неизменен, стоял одинако что под дождем, что под градом, что под снегом, не предавая своего унылого вида, крестовина распятия, ставшая последней, что касалась живого Спасителя, продолжает проводить чёткую грань между жизнью и смертью – вечное проклятие. Как кенотафы вдоль трасс, указующие на место аварии и смерти человека и напоминающие водителю об осторожности, стоял и этот крест, предостерегая от наивно-прозрачной глади озера. Первым гробовое, уважительное к покойникам молчание прервал Глеб:
– А в чём опасность? Там омуты? Или настолько ледяная вода, что сводит всё тело? И почему, если утонули они, то обязательно утону и я?
Глеб сыпал вопросами не из безумно сильного желания искупаться, наоборот, он почти не имел такового, но из желания в кои-то веки не последовать правилам. Внутренне его так и подогревало сделать что-то выходящее из рамок, ведь здесь его никто не знает, и, соответственно, не понимает и характера, не подозревает, какое поведение для него норма, а какое – нет. Никто над ним не властитель, а он не раб никому.
Дед лишь недовольно пробормотал что-то про новое поколение, протер переносицу, потеребил ус, и, наконец, ответил: «спроси у бабушки у своей, она лучше расскажет». Перед тем, как уйти, он перекрестился и в тёмной задумчивости побрёл к месту их рыбалки, к пологому, ровному берегу. Глеб пошёл за ним, снедаемый вопросами, мучившийся от горящих в нём чувств, от желания бунтовать и править. Он пытался подавить их в себе и подумал: «Что же отличит меня от толпы идиотов, если же не спокойствие и холодная рассудительность. Что я буду делать, если смогу разрушить жизненные устои, но не смогу придумать новые, им на замену. Что я буду делать, если, взбунтовавшись и вырвавшись, стану примером для других и они тоже взбунтуются и вырвутся? Кто остановит стадо идиотов? За себя-то я поручиться смогу, я всегда был умён, но вот что будет с другими?» Он вёл с собою внутренние монологи, которые получались куда складнее в его голове, и, высказанные в слух потеряли бы свою правильность; только сам человек толкует свои мысли правильно, он не только вносит в них мысли, но и чувства, вызванные множеством ассоциаций и особенностями жизненного опыта. Одну и ту же фразу, не говоря о книгах и прочих произведениях искусства, каждый переводит на свой собственный, индивидуальный язык, иногда бывая не в силах объясниться на общепринятом – именно так чувства и мысли людей бывают не поняты. Великая сила заключена в опыте каждого человека!
Глеб был на перепутье, не зная, куда податься и кем себя считать. Кто он: ведущий или ведомый? Его волновало, найдёт ли он в себе силы хоть немного изменить окружавший его, и непонятный ему порядок вещей, эту отвратительную диктатуру, бичующую его душу. Найдёт ли он в себе силы перестать отмалчиваться и начать сопротивляться вещам, его не устраивавшим?
Складки задумчивости собрались на его лбу, пока он вглядывался в поплавок, вспоминая все самые яркие события в его жизни и взвешивая их на мериле, складывая свои поступки на одну из чаш весов. Он пытался представить, в какую сторону склонятся они, желая получить доподлинный и точный ответ о своём будущем, но его размышления прервало натяжение лески, и резкий, быстрый уход поплавка глубоко под воду. Глеб дёрнул удочку вверх, под азартный крик деда «подсекай!», отошёл на пару шагов, и тянул, боролся с рыбой, чувствуя её мощное, чешуйчатое тело. Сейчас он – охотник, должен бросить вызов природной силе, одолеть её, вытянуть на берег из родного лона и предать смерти, чтобы потом напитать себя. Достаточно медленно и аккуратно, чтобы не порвать леску, но достаточно быстро, чтобы рыба не сошла с оной. Мальчик подвёл её к берегу, а дед, ловко подсунув сачок, окончательно достал из воды.
Карп трепыхался, извиваясь телом, загребал воздух ртом, фильтруя жабрами несуществующую воду. Глеб внимательно разглядывал его, а потом, прижав к земле, выудил из рыбьей губы крючок, испачкавшись в паре капель крови. Он смотрел на жалкое существо, вырванное из среды обитания, обессилевшее, задыхающееся в пыли, и ликовал от своей победы. Его пробил древний, только что пробудившийся, азарт охотника и он вновь забросил удочку в воду. Его взбудоражили новые чувства, отбросив прежние неуверенные, самоуничижительные мысли очень глубоко, и теперь он неотрывно смотрел на воду.
Они ловили рыбу до ночи и вернулись поздно, сунув ведро с рыбой в погреб до завтрашнего дня, а сами улеглись спать. Глеб устал за день, недосып, буря эмоций, поглотивших его, и постоянно сменявшихся убеждений с мыслями, вымотали его не столько физически, сколько эмоционально. Он уснул на полатях, в прогретой от печи постели без сновидений.
Проснуться его вынудили петухи, раздиравшие глотку в рассветный час. Глеб открыл глаза и собирался полежать ещё немного, но бабушка сдержала слово, он больше не был гостем. Ему объяснили как дойти до курятника, вручили корзину и отправили собирать яйца. Субботу и воскресенье он был постоянно использован на огородных делах, помогая убирать остатки урожая, ухаживать за курами и за козой, в оставшееся свободное время он гулял по деревне, и даже познакомился с парой человек. Это сильно утомляло его, и он не задавал бабушке вопроса о кресте на берегу озера, не готовый к тяжёлым разговорам.
В понедельник, рано утром, за ним зашёл один из новых приятелей, чтобы показать дорогу. Бабушка Максима была большой приятельницей с Глебовой бабушкой, а потому сразу сказала внуку помочь новичку в освоении.
Деревня входила в колхоз и не была самой крупной из объединения, школа находилась в соседнем селе, а потому, чтобы дойти до неё требовалось около полутора часов. Глеб не запоминал имя Максима, про себя обозвав того «белёсый» из-за светлых волос и кожи, почти не загоревшей от солнечных летних месяцев, добавил его в список идиотов, не достойных упоминания. То ли из-за открытого выражения лица и часто улыбающегося рта, то ли из-за бровей, всегда чуть приподнятых в наивно-удивлённом выражении, то ли из-за растопыренных ушей, мальчик сразу был приписан к дуракам. Глеб ни разу с ним не общался, но про себя решил предвзято относиться к местным ребятам, заранее попав в сеть предрассудка, что в деревнях живут одни дураки и нет хоть одного умного человека. Он решил сразу поставить себя и перехватить инициативу авторитета среди ровесников, а потом, чуть погодя, и у старших ребят. Глеб алкал куда большего, чем получил в ПГТ. В его помыслах было стать не голосом разума, к которому можно прислушаться, а единственным, кто может что-то решать. Ему припомнилось, как в книгах, люди прислушивались к гениальному человеку и позволяли ему делать больше, чем остальным.
Придя в школу, он направился в кабинет. Коротко и сухо представившись, Глеб сел на свободное место около окна, смотря в него и слушая тему, пройденную им самим пару месяцев назад самостоятельно. На переменах он, с некоторой долей скуки и всем видом выражая её, изучал класс, знакомился с людьми, но не запоминал их имена, внутренне обзывая каждого из них по отличительному признаку, первому бросившемуся в глаза. Глеб твёрдо был уверен, что здесь он только временно, но всё равно пытался завоевать уважение, его бы это ему не стоило. Одноклассники пытались расспрашивать его, интересовались, откуда и почему тот сюда переехал, но получали только короткие, пренебрежительные ответы. На уроках он говорил ответы раньше учеников, которым были заданы вопросы. В общем, надоел всем нещадно. Чернявый воскликнул: «Ты что, нас за дураков держишь?!» На что получил ответ: «Да, но именно поэтому можете обращаться ко мне с учёбой. На контрольных тоже». Стоит сказать, что только из-за этого заявления его никто не побил после школы, поскольку своим неправильно избранным поведением, чуть не потерял всё уважение и прослыл гордецом.
После школы он зашёл в библиотеку, взял нужные учебники и поплёлся в деревню один. Никто не захотел идти вместе с ним. Он пытался понять, что же сделал не так, ведь в его книжках умные люди получали всё, а он, кроме неодобрительных взглядов, не получил ничего. От веса учебников плечи и спина начали ныть, утяжеляя и без того долгий, нудный путь до дома, ухудшая его настроение.
Так продолжалось в течение недели. Мальчик, пытаясь доказать вою незаменимость, сначала слушал их планы, а потом предлагал свой, разумный и логичный, но оттого не менее весёлый, он просто предлагал им развлечение без последствий. Не пойман – не вор, как говорится. Но ребята, питая к нему явное отвращение, назло делали всё наоборот, попадались и ещё больше злились на Глеба, который внутренне смеялся над их попытками избежать его лидерства. Каждый день он повторял себе: «Завтра они точно перестанут противиться», но говорил он так ввечеру, а поутру всё повторялось. Но всему людскому терпению приходит конец, и, если бы Глеб не изменил свой подход, то довёл бы до драки, а точнее, избиения. А один раз побивши и учуяв кровь, ребята бы начали принуждать его к тому, что сейчас он давал, в знак доброй воли, регулярно бы издевались, приняв его за слабого неудачника и зубрилу. В общем, приняли бы за козла отпущения. Благо, этого не произошло, и, за наступившие осенние каникулы, у него произошёл очень важный разговор.
День был дождлив, да и все полевые работы, наконец, полностью завершились, всем приходилось сидеть дома. Дед взобрался на печь, чтобы прогреть кости, щемящие у него в сырую и холодную погоду. Бабушка сидела над журналом с кроссвордами, периодически спрашивая Глеба, знает ли он то или иное слово. И в этот пасмурный день, когда ветер, завывая, пытался пробраться в щели, когда дождь хлестал по окнам, а внутри было тепло до духоты, он решился задать свой вопрос.
– Когда мы были на рыбалке, я искупаться хотел. Дед не разрешил, а потом крест показал, но не рассказал, что там произошло. Сказал у тебя спросить.
Послышался тяжёлый вздох, бабушка сняла очки и положила их на стол, затем помолчала, не зная как подступиться к этой теме, грустные, тяжёлые мысли, углубили её морщины, опустили уголки губ, выгнали из глаз добрый, немного озорной блеск. Она всегда была вдумчива, пока тело механически копало, поливало, собирало и готовило, сознанье её было далеко, не на предметах вокруг, а копаясь в сути вещей, но эта дума была тяжела и неприятна ей. На пару минут воцарилась тишина – хозяйка и полновластная правительница тяжких разговоров. За это время, Глеб, привязавшийся к старушке и любящий её, успел пожалеть, то задал вопрос и заставил ворошить неприятное прошлое, он открыл рот, чтобы заговорить и взять слова назад, но бабушка начала отвечать раньше.
– Там умерло трое мальчиков, чуть старше тебя. Сначала двое, а потом ещё один, – она сразу ответила на вопрос, выбросив из сознания самую неприятную часть рассказа, – Антон, Паша и Серёжа. Постоянно вместе ошивались, шалили вместе, гуляли, бегали… а потом подросли и хулиганить начали. То стекло разобьют, то в магазине умыкнут что-то, то деньги у младших силой заберут, житья с ними не было никакого! И ничего им не страшно! Антон среди них, по виду, самый спокойный был, хоть и шатался с двумя другими, но мало что делал. И пытались мы его отговорить с ними дружить, взывали, но он упрямился. Одною весной, они порыбачить пошли, мол, сезон открыть, а вода ещё, как родник ледяная была, какая уж тут рыбалка! Но они пошли. Ввечеру прибегает Антон, красный, уставший от бега, от самого озера бежал. Потонули мальчишки! Искупаться решили! И уж судорогой свело тело и не выплыли. Тела так и не нашли, так что теперь всё озеро, считай, им могила.
Глеб не утерпел и спросил:
– Ну, по глупости ведь утонули, я ж не такой. Я хотел по шею зайти и на этой глубине поплавать, чтоб охладиться. Так почему ж нельзя?
– А ты слушал бы дальше, а не старших перебивал! – осадила его бабушка, а затем продолжила, – Антон с тех пор сам не свой был, всё ходил по деревне с утра до ночи, места себе не находил. А потом в полицию сдался, говорит, в камеру меня посадите, мол, большой преступник, в убийстве повинен и в хулиганстве. Его насилу успокоили, валерьяной отпоили и заставили по порядку и без нервов рассказать. Он и признался, что всё из-за него, он их компанией управлял, ради поживы и личного удовольствия. Деньги тратил на всякие увеселения, а Паша с Серёжей слушались его, поскольку он был сильнее и даром хорошо говорить не обделён. И купаться он предложил, они умерли, а Антон выжил. Говорили, что совесть его заела, но нет, в другом дело было, потому признался. Запуганный до смерти, постоянно озирался. Его уж везти в город хотели, в суд на него родители жертв подали, но… он каким-то образом пропал. Был и не стало за пару минут. Уж что тут началось! Вавилонское столпотворение – не меньше. Тут, следы заметили мокрые, к озеру вели, будто тащился кто-то, аки слизняк большой. Потом, на том крутом берегу, где крест сейчас, на ветке лоскут нашли. По официальной версии его совесть измучила и он сам утопился. Но версия эта не объясняет следов, а потому в рапорте о них умолчали. Все знают, но не все говорят, что это за Антоном его дружки пришли, не упокоились с миром и отомстить решили. С тех пор они на озере хулиганят: одинокого рыбака запугают, пловца за ногу схватят и потащат, попробуй-ка выплыть. Вот потому и не плавают там, а за рыбой по двое как минимум ходят. Бедные ребята, ох как по ним родители убивались, так Пашину бабушку, Дуняшу мою, удар хватил!
Сначала она тратила все силы свои на спокойный рассказ, но чем ближе к концу подходил он, тем сильнее слышалась в голосе горечь, проистекающая из не затянувшейся раны, гноящейся глубоко внутри и забытой, но стоит снова начать ковырять её, как боль возвращалась с новой силой. На полатях завозился дед, который считался всеми спящим, но таковым не являлся. Он спрыгнул и молча развернул свою деятельность, без метаний и суеты.
На столе теперь стоял самовар, а в заварочном чайнике пахли мята и Иван-чай. Вода вскипела, бабушка собиралась встать и начать хозяйничать, но дед быстрее провернул краник и залил листья водой.
– Душа моя, сиди уж.
Дед разлил чай по кружкам, разбавляя кипятком из самовара. Он следил, чтобы бабушка не суетилась и пила из кружки успокаивающий отвар, придерживая её за локоть, уверенный взгляд его был мягок, и всё его присутствие олицетворяло в нём толстую, мощную стену, на которую можно опереться. И Глеб, уставившись в свою кружку взглядом, и не желая смотреть на них, задумался. Ему припомнились все семейные сцены дома, крики, споры, ругань, и он поморщился. Поему в у него, с мамой и папой, не может быть также? Из-за чего они вечно ссорятся? Может, в этом виноват сам Глеб? Да, наверняка это так, ведь отец совершенно не обращает на него внимания. Может, в криках «ты мне всю жизнь испортила» имеется ввиду его рождение? Глеб подумал, и решил, что это так. И он сам готов был заплакать. Но держался. Только уголки губ, с дрожанием, опустились.
– Я никого не оправдываю, но у него есть причина так поступать. Наверное, после такой ситуации и я бы не простил, – сказал дед, поняв, что происходит в голове мальчика.
Глеб с удивлением поднял глаза и уставился на него, с удивлением, пробившего свои любопытные ростки сквозь слой печали и неприятных мыслей. Мальчик хотел спросить, но дед положил свою ладонь с заскорузлыми пальцами и взъерошил отросшие пряди волос, прерывая на полуслове, дыхание на мгновение замерло от этого жеста.
– Мы изначально были против того, чтобы Вика уезжала, но насильно держать не стали, вдруг в городе ей повезёт? И ей повезло… а потом нет. У неё же душа нараспашку, верит любому, кто выглядит доброжелательно. Но это тебе они должны рассказать, родители, это их история, боюсь, мы и сами знаем её только со слов.
– А потом они снова оказались в ПГТ, – начала бабушка, уже напившись чаю и немного успокоившись.
– Да, что оттуда уходит, туда же и возвращается, а если нет… те, кто уедут, всё равно имеют на себе след Леса. Уехали мы, но попали в сети твои родители и ты сам. Порочный круг! Мы сами из него с трудом вырвались.
Глеба это заинтересовало. Он и не подозревал, насколько мощна власть Леса, охватывающая и не проходящая у любого, побывавшего там, но так слаба, что есть способы её сбросить. А что, если есть возможность навсегда избавиться от ужасов, пережитых им и остаться жить в деревне, проникнувшись простым, но понятным счастьем? Он бы ею воспользовался. Ребёнок, уставший бояться и подчиняться, даже дома не имеющий защиты и помощи, хочет спокойствия. И это нормально.
– И как вырваться из этого круга?
– Уверуй в другого Бога и живи по его правилам, как святой и праведник, будь добр и терпелив, не злословь. Исполняй обряды, уважай традиции. И когда сделаешься верующим другой религии, тогда тенета старой ослабнут и пропадут совсем. Нужно лишь время и твой труд, – отозвалась бабушка.
Глеб понял это и с того дня начал усердно трудиться, пытаясь изменить себя и стать воистину хорошим человеком. Он извинился перед ребятами и честно признался, что вёл себя так, испуганный от перспективы быть не признанным в новом коллективе. Со временем и с трудами самого Глеба, его приняли как своего. Его ум вкупе с приобретённой скромностью, трудолюбием, вызывал уважение. Конечно, много раз приходилось ему наступать себе же на горло, прощать через силу, сдерживать желание принести человека в жертву Лесу, но он старался с попеременным успехом. Старики обрадовались новым рукам в доме, к тому же, молодым и энергичным, Глеб стал хорошим помощником. Благодаря новым впечатлениям, краски старых начали медленно тускнеть. Лишь изредка возвращались они в кошмарах взбудораженного чем-то разума, и тут же загонялись вглубь души. В первый раз за всю свою жизнь Глеб чувствовал себя счастливым и спокойным.
Так, день за днём, несколько лет пролетели незаметно. Сердобольные соседки и прочие знакомцы, то и дело ахали и приговаривали: «Как же чужие дети быстро растут». И они были правы. Глеб вытянулся в росте, на шее выделился выступ адамова яблока, голос понизился, над губой пробилась первая, мягкая и редкая растительность. Длинные конечности, как и живот, почти не имели жира, но были крепки, как канаты – свойство худых, но тренированных людей.
Он многому выучился. От бабушки: вкусно готовить, отличать ядовитые грибы от съедобных, а когда тёмными, холодными зимними вечерами, ему стало совсем скучно, то взял в руки пяльцы. От дедушки: всем премудростям рыбалки, кто, когда и на что клюёт, научился чинить множество вещей и делать их своими руками. А с ребятами он просто веселился, бегал по округе, воровал яблоки с веток, свешивающихся через забор, ловил ящериц в овраге, стоил шалаши, и, всё же, получил причитающееся ему детство. Ужасы прошлого почти не донимали его, а служили мотивацией для предотвращения регресса. Тем не менее, они, с того дня, не говорили о ПГТ и о Лесе.
Лето, сухое и раскалённое, тянулось невыносимо жаркими днями. Глеб постоянно бегал к колодцу с ведром воды, набирал её, студёную и ключевую, пил сам, а потом поливал овощи. Старики боялись, что посевы в этом годы все иссохнут, что у них, что в округе, а значит, цена на продукты возрастёт. Подорожают злаки, а следом мука с хлебом, дальше же, учитывая, чем кормится скот, встанет в копеечку молоко с мясом. Обычное дело в подобные года, но оттого они не становятся приятнее. Лишь добавляют они седых волос старикам, имеющим и без того скудные сбережения, маленькую пенсию.
Глеб задремал на кушетке, выставляемой в сени для прохладного и мирного сна в раскалённые полдни. Не то что бы он хотел заснуть, наоборот, был занят делом, но книга сморила его, а сейчас мерно вздымалась и опадала вместе с его грудью. Муха с визжащим жужжанием истерично билась о стекло, желая выбраться, ласточки летали низко, у самой крыши дома, пища и пересвистываясь. Глеб встрепенулся, книга упала с груди, когда он приподнялся на локтях, мутным взглядом обвёл он знакомое пространство. Дневной сон сладостен, как мёд, но не насыщает организма, голова из-за него становится тяжёлой, тело неуклюжим и непослушным, мысли с большим трудом ворочаются в голове, как валуны. И, если бы не единый порыв его тела и подсознания, подросток бы просто лёг обратно, переворачиваясь на другой бок и утопая в мягкой постели. Но Глеб встал, рукой провёл по совсем растрепавшимся волосам, и вышел.
Подросток прошёл пару километров по просёлочной дороге, пыль поднималась от его шагов, вздымаясь около мысков кроссовок и вихрясь около пяток. По правую руку раскинулось поле, где коричневой кромкой подернулись молодые побеги, став ломкими и рассыпаясь в пальцах. По левую руку стояла реденький лес, который можно пройти насквозь и оказаться на другом, точно таком же поле. Небо затянулось грузными тучами, вес которых тянул земле, низко летел этот эскадрон. Глебу хотелось поднять руку, сорвать с неба облако, скрутить его, как тряпку, и выжать в какой-нибудь таз, отпуская на волю белую и лёгкую вату. Проделать так со всеми ними, чтобы не загораживали высокое, ясное небо, и не ограничивали тесными рамками окружавший его простор. Порыв ветра, вместо горячего воздуха, которым обдавал он всё лето, растрепал волосы и лизнул неприкрытую кожу прохладой. Всё вокруг стало на несколько тонов темнее. Упала первая, крупная капля дождя, образовав на дороге пылевой фонтанчик, а затем, впитавшись, оставив после себя влажный кратер. После первого разведывательного удара, остальные тучи тоже поспешили избавить себя от влаги.
Глеб, до того застывший, побежал. Капли ударялись и стучали по его медной коже или впитывались в одежду и волосы. Дождь зарядил стеной, так, что всё, дальше десяти метров, становилось подёрнуто белёсой дымкой. Подросток бежал, чувствуя, как напитывается и разбухает дорога под его ногами, как собираются лужи, и как он шлёпает по ним. На икрах появлялись грязевые брызги, но тут же смывались ливнем. Глеб промок насквозь, несколько раз падал и совершенно испачкался в грязи. Он клял себя за непонятное наваждение полуденного сна, из-за которого сейчас чувствовал себя так погано. Окончательно выдохнувшись, он пошёл. «Я всё равно не могу повлиять на дождь, так изменю отношение к нему,» – подумал Глеб, сунув руки в карманы. И он шёл барином, наблюдая, каждая ли травинка и листок должным образом напитались водой. Небо пронзил всполох, а чуть погодя грянул гром. Теперь стало ясно, что это был не просто ливень, а самая настоящая летняя гроза.
Когда Глеб доплёлся до дома, то тут же оказался переодетым в сухую одежду, прогретую на печке, укутанным в одеяло и сидящим ближе всего к раскалённой каменной кладке, в руках у него оказалась кружка чая с мёдом. Он сам не понял, когда это успело произойти, в какой момент из мокрого холода улицы оказался в сухом тепле. Но Глеб был рад.
В преддверии грозы весь мир замирает, оставаясь меланхоличной тишине, неподвижно сверкает на солнце, как застывший в янтаре. Но после затишья всегда наступает буря. Так и в жизни Глеба, после нескольких лет спокойствия, должен был раздастся гром и стереть всё прежнее очарование.
Глава 4. Возвращение.
Дожди начали лить чаще, орошая землю влагой, правда, уже не с такой мощной силой разгульной стихии. В калитку громко стучали и кликали хозяйку дома. Бабушки и дедушки в ту пору не было, они сидели в гостях, и, поскольку Глеб не был любителем таких мероприятий, то остался дома. Он со вздохом поднялся с кушетки, на которой расположился для чтения, накинул кофту и вышёл. Моросило. Подросток подошёл к калитке и оказался лицом к лицу с Нюрой – местной почтальоншей, разъезжающей на скрипучем велосипеде по округе. Она выглядела моложе своих лет, суставы её не болели, что все дружно списывали на физическую активность, а сама Нюра – на простое и смешливое отношение к жизни.
– О, Глеб, а где бабка твоя? Я ей такого привезла! – сказала она, жестикулируя рукой, держащей скрученную в плотную трубку газету и пару запечатанных писем.
– Сплетен? – со скрытой язвительностью спросил он, заметив её возбуждение, проявлявшееся обычно в моменты разбалтывания чужих секретов.
Нюра замолчала и переедала ему почту, надавила на педаль, которая, с надсадным визгом, похожим не предсмертный крик, провернулась вниз. Со скрежетом уехала она, пока капли мороси ударялись по её дождевику. Глеб сунул бумаги под кофту, чтобы те не промокли, и вернулся в дом. Он подошёл к столу и положил на него всё принесённое, мысленно отмечая газету, счёт за электроэнергию и письмо, любопытствуя, он глянул на строчку с адресантом и увидел там имя своей матери. Они с бабушкой уже обменивались подобными письмами, чтобы Виктория могла знать о состоянии своего сына, и Глеб уже хотел отложить листы, несущие обмен любезностями и несущественной информации, но всё же решил его вскрыть. Иногда на него нападала не проходящая тоска, сосущая в груди, он скучал по маме, периодически вспоминал и Кешу, котором не смог найти в деревне замену.
Слабый клей быстро поддался, охотно отдавая тайну личной переписки не в те руки. Глеб с замиранием сердце глядел на почерк милой сердцу руки, на мелкие, тонкие буквы, на наклонность их, и настолько он пристально вглядывался в них, что не понимал скрытого за ними смысла, перечитывая раз за разом. Мозг отказался складывать буквы в слова, рассматривая исписанный лист, как картину – так чувствительный человек готов упасть на колени перед произведениями искусства. Но, переборов внезапное умиление и букет сентиментальных настроений, расцветших в его душе, подросток всё же вдумался в содержание, и в груди у него всё надорвалось. Он кинулся к ящику, выудил толстую синюю тетрадь с надписью «мои дела», сдул с неё пыль, залез на полати и начал судорожно перечитывать. Шальная слеза упала на линованный лист, размывая буквы. История за историей, Глеб перечитывал свою жизнь, уместившуюся в ворохе датированных записей: слухов, преданий, рассказов перед сном и местных традиций, ситуаций, с ним непосредственно произошедших.
Лес. Ничего не вызвало в его жизни больше противоречий и вопросов, чем он. Хотелось жить обычным человеком, имея на то полное право, как и любой, родившейся на этой земле. Но, с другой стороны, он бы уже не был тем же самым Глебом, каким стал, и подросток был не готов расстаться с собой настоящим, со своими воспоминаниями. Он бы не дал такого мощного противодействия, не шёл бы с таким рвением ко всему, что считал праведным, если бы не был подвергнут такому воздействию. Пред ним снова лежали прежние вопросы, резко выдернутые на свет после долгого пребывания на антресолях сознания, они сжались в агонии, обожженные от внезапного жара внимания. Глеб лёг на один бок, закрыл глаза, перевернулся, лёг на спину, вновь открыл тетрадь, пробежав по паре строчек глазами, а потом снова отбросил её в сторону – не находил себе места, скакали мысли, и он тоже не мог задержаться на месте. Что же вызвало этот шквал? В письме было написано, что через пару недель он вернётся обратно.
Жить по деревенским принципам не оставалось возможности, безбрежному, тягучему и сладкому спокойствию пришёл конец. К прежним же возвращаться и не хотелось, они ему больше не импонировали. Управлять своим умом и исправлять то общество и принципы подросток больше не хотел – не видел смысла переливать из пустого в порожнее. От мысли смешаться с толпой, жить как они и довольствоваться малым, простым счастьем вместе со всеми, его подташнивало. Ни один из прежних сценариев ему не подходил, поэтому нужно было выдумать новый, проникнуться и жить им.
Подросток перевернулся на живот и глядел с высоты печи, ни за что не цепляясь взглядом, лениво и задумчиво созерцал. Мысленно он перечислял вещи, попадавшиеся на глаза, устав думать натужно и по-настоящему, и занимая свой мозг жвачкой. В его памяти составлялся каталог вещей, коих он не увидит через какие-то пару недель. То, что успело стать привычным, приобрело новую прелесть. Лёгкие, полупрозрачные занавески на окнах, стали воздушны, скромны, красивы, как фата невесты, а то, что они не спасали от первых утренних лучей, бьющих в глаза, отходило в сторону. Массивный стол перестал быть неудобным и тяжёлым при его перемещении, а стал залогом устойчивости, как якорь, в море мелких безделушек. Статуэтки, фигурки, фарфоровая посуда больше не раздражающие сборщики пыли, которые муторно отчищать, а уютное и привычное заполнение пространства. Горластый петух во дворе – не злящий будильник, который хочется пустить в суп – первое напоминание о своем хозяйстве.
Взгляд упал на учебники, стопкой лежащие и дожидающиеся своего возвращения в сентябре. Он машинально прочитал названия: русский язык, физика, химия, литература, история, алгебра… история! Точно! Он ведь никогда не расспрашивал бабушку о предках. Кто они были? Как попали в ПГТ? Может, их жизни натолкнут его на идею, по каким принципам жить дальше? Глеб где-то и когда-то слышал, что, зная прошлое, можно угадать будущее. Или что-то близкое к этому… а может, и не то совсем. Главное, что он снова ухватился за возможность, и лицо его сияло. Этой краткой вспышкой мысли и энтузиазма, он на миг разогнал тучи, собравшиеся от грусти расставания – он прокручивал эту идею, и с каждым разом она зажигалась всё тусклее, правда, не успела совсем перегореть. Дверь открылась.
Глеб спрыгнул и подошёл к пришедшим, затем, с участливым видом расспросил, как дела у бабы Нади, каковы известия о её сыне, уехавшем в колледж, и, как бы между делом, с незатейливым видом огорошил их новостью. Он продолжил болтать попусту, отмечая, как на одухотворённых лицах проявляется удивление и озабоченность. Приподнятые брови сдвинулись к переносице, углубляя морщины, зубы, то и дело проглядывающие в улыбчивом разговоре, спрятались за губы, которые немного напряглись.
– Уезжаешь? – переспросил дед, который терпеть не мог переспрашивать.
– Да, письмецо-то в его руках поди от Вики, да и гляди, у него глаза на мокром месте, – вперёд Глеба ответила бабушка, с грустью и нехотя подтверждая известие.
Глеб смолчал. Он, с некоторым удивлением и нежеланием признал, что действительно не выпустил исписанные строки из своих рук. Покрасневшие нижние веки делали его вид болезненным и жалким, воспоминания, жестокие и страшные, тёплые и дружеские, прибили его к земле, как ливень пригибает траву. Только сейчас, анализируя себя через бабушку, отмечая реакцию стариков, Глеб понял, насколько сильно у него щемит в груди. Снова он выброшен на перепутье и чувствует себя как щенок, отвергнутый хозяевами. Подросток чувствовал, как к глазам подступали слёзы, ком в горле, но сдержал их, сунув глубоко внутрь себя – ему вспомнился отец, его замечания на счёт слабости. Он насилу улыбнулся и ответил после долгого молчания: «Да, через неделю поеду». Голос его подрагивал и был неровен, отражая эмоции, подспудная горечь грозилась вырваться. Дед потрепал его по плечу, и, шаркая потрёпанными истасканными тапочками, направил всех к столу.
– Ну, неделя так неделя! Мы уж так вместе насидимся-наобщаемся, что тошно друг от друга станет! Да так, что провожать с облегчением и радостью будем! – храбрясь, в манере, больше подходящей для молодого удальца, с жаром ответил он.
Дед не солгал, они втроём жадно проводили время в компании друг друга, вместе прогуливались, работали на огороде, и даже съездили на рыбалку, даже бабушка, не любившая это, поехала с ними. Так прошло пять дней, но, как говорится, перед смертью не надышишься. Чем ближе был день отъезда, тем беспокойнее ёрзал Глеб, стараясь застать бабушку одну, чтобы подробно её допросить. Такая возможность появилась на шестой день.
Глеб наблюдал, как пухлые руки месят мягкое, податливое тесто, как оно липнет, а потом тут же оказывается присыпано мукой, как пропадают в нем пальцы, уходя в тёплую массу. От запаха дрожжей раздражается нос, а до слуха доносится потрёскивание дров, выгоревших до углей. Он выждал, когда будущий пирог окажется внутри печи, и заговорил, не успела бабушка оттряхнуть побелевшие руки.
– Бабушка, а расскажи, кто твои родители, кто у нас в роду есть вообще? Как в ПГТ оказались они?.. Я хочу знать всё о родственниках. О прошлом.
Она вздохнула, подошла к шкафу, пошарив рукой на самых высоких полках, пока не достала толстый фотоальбом.
– Давно это было. Уж глубже не знаю, да и нет в рассказах, но на столетие назад – да. В крестьянской семье родилась девчушка – востроногая, хохотунья, дело в её руках так и спорилось. И шить, и вязать, и вышивать – проще сказать, чего она делать не умела! И всё так просто и естественно, будто и усилий не стоит. Как покос, так голос её соловьем заливается. Однажды, она сильно заболела, и угасла, как свечка. Уж бог знает, как её выходили, главное, что жива осталась, но сама она истончилась. Калекой стала: окривела, хромать начала, на один бок перекосилась вся. А слепым глазом всё равно будто видела, и на кого она им пристально глянет, у того беда в доме будет. Поговаривали, что бабка, девушку выходившая, душу нечистому продала, к больным без надежды ходит и услуги предлагает. Долго бабка с девушкой общалась полумёртвой, надрывный шёпот слушала, а вроде о чем-то и сговорились: девушка через пару дней на поправку пошла. Только окосела – видимо, душу-то продать не захотела, на что-то другое жизнь обменяла. «Неспроста это всё» – говорили люди, и стороной обеих обходили. На девушку раньше многие свой глаз положили, а как беда, так все врозь. Осталась она старой девой, «вековухой» называли. Из дому в пристройку жить выгнали, самим уж страшно стало, кабы беда не произошла, только зимой, в уголок, пускали её в самые лютые морозы. А она, в своей комнатушке-складике, сидела и по целым дням рукодельничала – приданное всё готовила, да шептала что-то под нос. Смеялись над ней, у родных спрашивали, кого ж она ждёт, но всё не при девушке – боялись её. «Чёрен мой жених, да я в белом и расшитом буду,» – приговаривала она, если всё же слышала нападки.
Часто девушка в церковь ходила, но не клала поклоны, не прикладывалась к иконам, от окропления водой укромно пряталась в уголке, и только пристально глядела на попа, сощурив здоровый глаз. Никто не видел, но под повязанным платком в ушах её была набита ткань. Проповедей, молитв не слышала она, лишь шевелила губами, как бы повторяя. Поп чуял неладное, не смотрел в тот угол с убогой, ругал себя за такие мысли в сторону калеки, но отделаться от неприятного чувства не мог, как не мог и прогнать девушку. Чем более искренние и красноречивее становились его речи, тем глубже становилось пятно чернил, сгущающееся в его груди. Связано ли это со следующими событиями, выяснить не удалось, но знаешь, Глеб, в народе всё решили. Дом вспыхнул, унеся жизнь и попа, и попадьи, и поповских детей.
Девушку тогда окончательно выгнали из дома, а вещи расшитые продать попытались, да не взял никто, так её с сундуком приданного и отправили на улицу. Она и пошла к старухе, которая её излечила, с тех пор их дома ещё сильнее чурались. Говорят, если ведьма не успеет все свои тайны передать, то умрёт в жуткой и долгой агонии. Так бабка девушку в ученицы и взяла, всё рассказала, всему научила, а потом и померла спокойно. Хоть и опасались, но от безысходности звали к больным – в травах она разбиралась, но чуть завидит, что человек при смерти и готов на всё – тут же на ухо что-то шепчет, торгуется. Был даже случай, что жена на что-то сторговалась, чтобы мужа вылечить: единственным кормильцем и мужчиной в семье был, что поделать! Так её и терпели, а перед сном проверяли, надёжно ли заперто, ни на что не откликались и делали вид, что спали, если слышали странные звуки за окном.
Через год приехал новым поп, вдовый, седина тронула его бороду, плешь выбрила не слишком много волос на макушке – он не мог похвастаться молодостью, но и стариком точно не был. Твёрдой и деятельной рукой согнал разбрёдшуюся паству, наблюдал и проповедовал. Только к девушке подхода найти не мог, всё так же она не ходила на службы, и продолжала колдовать. И думал поп, как направить на путь истинный тех, кто вместо последнего причастия выбирал убогую ведьму, которая обещала выздоровление каждому, кто к ней обратиться. Он видел, как, вся скосившаяся на один бок, хромает она в сторону леса или поля, для сбора трав, а, может, и для своих обрядов. Пытался приструнить народ, но ничего не вышло, дьявольское выздоровление им казалось лучше, чем праведная смерть.
Бабушка помолчала, её голос немного понизился от долгого, размеренного говорения. Она отпила чаю, который успела заварить, пока рассказывала историю. Объясняя события прошлого, старушка щурила глаза, будто воспоминания яркими картинками вспыхивали в её сознании. История, которую она услышала ещё маленькой девочкой от мамы, долго занимала её детский разум, заполняя пробелы в рассказе художественными неточностями, которые фрагментарно наполняли её сны, становись сюжетами для игр. Теперь, когда она воспроизводила её, лёгкая улыбка тронула сухие губы, но не от самой истории, которая была неприятной и трагичной, нет, из глубины всплывали воспоминания, милые каждому человеческому сердцу: заботливость матери, вкус блюда вполне тривиального, но больше никем неповторимого даже по идентичному рецепту, тот запах, витавший в доме, и безвозвратно ушедший – вот сцены, всплывавшие в её голове при рассказе. Пирог поспел, и бабушка вынула его из печи ухватом, поставив остывать на подоконник. Он дразнил нос своим аппетитным запахом, как только недавно щекотало обоняние дрожжевое тесто. Бабушка напилась чаю, и, вздохнувши, продолжила говорить.
– Поскольку через народ ему действовать не удалось, он решил пойти в прямое наступление, поговорив лично. Уж сам он до такого додумался или с чьей помощью – неизвестно. Поп пошёл уверенными шагами, а не мягкой поступью священника, ожидая встретить сопротивление, но, к его удивлению, наткнулся только на сотрудничество. Она пригасила его в дом и смиренно объяснилась: «Я девушка больная, по лесам да по полям за травами хожу, чтоб только боль усмирить, других послать не могу – перепутают травы-то. Приглашают в дома меня, потому что бабка, тут жившая далеко до вас, меня лечению обучила, вот и помогаю в меру сил. Люди-то запомни тех, кто выжил, а тех, кто и после лечения умер – позабыли, и вас в заблуждение ввели, моё дело попробовать, а дальше – воля божья! Вот лето сухое придёт, дороги образуются, я и в церковь на службу воскресную ходить буду, а то сейчас совсем тяжко, с моими-то ногами». Девушка говорила кротко, на него не глядя, уставившись в пол, стыдясь такого внимания с его стороны, сконфуженная оттого, что отвлекла такого важного и видного человека от своих дел, принудив его прийти к ней в дом. Она пригласила его столу, сказав, что только сготовила кашу. Поп, отмечая бледность жилища, смекнул, что, заглаживая несуществующую вину, девушка отдаёт последнее, тогда он вежливо отказался, готовясь уйти, но не успел перейти через порог, как сунул ей в руку пару монет, хоть и сам был беден.
Как обещала, так и явилась, и каждое воскресенье истово молилась, шевеля губами и пытаясь класть поясные поклоны, насколько позволяло ей немощное тело. Насколько ужасно в полном расцвете лет быть заключённым в старушечьем теле! Когда грудь твою распирает от желаний, кровь кипит от переизбытка сил, а ты волочишь ноги, как собака с перебитым хребтом – это пытка наравне с бессмысленным, каторжным и отупляющим трудом. Поп не мог не испытывать жалости, переходящей в желание заботиться и опекать, к этой девушке, она казалась ему пташкой с перебитыми крыльями, а потому он старался ей помогать. И лучшего решения, чем запереть её в клетку под свой пристальный надзор он найти не смог, а потому женился. Дом вдового мужика снова наполнился женским уютом, который разрушает аскетическое жилище, превращая его в родной дом.
Бабушка снова сделала перерыв от вдохновлённого говорения, облизнув пересохшие губы. Она готовилась к этому рассказу всю жизнь, и, когда ей было не о чем мыслить, снова и снова взвешивала фразы, играла с интонациями, баловалась с метафорами. Особенно полюбилось ей читать словари, чтобы найти редкое в деревенских кругах, но точное слово, метко вставить его в рассказ и больше никогда в жизни не использовать, даже забыть о нём, в отрыве от истории, стараясь не замарать его в грязи повседневной жизни. Бабушка задумчиво отхлебнула остывший чай из чашки, невольно поморщившись, поглядела в окно сквозь полупрозрачные занавески, надувавшиеся от малейшего шёпота ветра.
Глеб внимательно слушал историю, постепенно выстраивая картину и пытаясь предсказать дальнейший поворот сюжета. Он лишь раздражался от излишней узорчатости речи, желая быстрого изложения сухих фактов, как в учебниках, просто, понятно и без прикрас. Ещё больше его сознание бередили паузы, перерывы, взятые бабушкой, чтобы прочистить горло – всё это напоминало ему сказки перед сном, несерьёзные и имеющие цель усыпить ребёнка, чтобы, наконец, заняться своими делами. А тема была серьёзная: на этот рассказ подросток возлагал надежду на разрешение терзавшего его вопроса. Он суетливо налил бабушке новую чашку горячего чая, а затем разбавил его водой до комфортной температуры, лишь бы не ждать лишние минуты. Глеб внимательно наблюдал за её горлом, как оно ходит вверх-вниз в процессе глотания, как еле заметная влага остаётся вокруг губ после питья, как она тихо причмокивала, смакуя вкус чая, и ждал.
– Её жених действительно был чёрен в своей поповской рясе, а она была в белом и расшитом платье. С самой свадьбы девушка сменила прежние грубые наряды на приданое, вышитое ей за долгие годы. Через время девушка забеременела, выносив под сердцем мальчишку. Желая окрестить новорождённого сына, поп понёс его в церковь, но поскользнулся на размытой дороге и упал, подвернув ногу, дитя же слегка стукнулось ему о грудь и заревело навзрыд. Мужики, бывшие неподалёку, помогли ему встать и дойти до дома, и, на некоторое время он успокоился. В это время девушка тихо обратила сына в свою веру, а в сердце попа начала вкладывать еле заметные семена еретичества, удобряя их ласковыми речами и невинным видом.
Долго ли, коротко ли, но спустя время вся семья пропала из деревни. Много об этом судачили, одно предположение чуднее другого было, да до правды за домыслами дело и не дошло.
Девушка, принеся душу истово верующего, которая, обращённая против веры, становится куда ценнее любой другой, сбросила с себя увечную личину. Снова смогла она ходить не хромая, смотреть обоими глазами, а улыбка, похожая на оскал, больше не опадала на одну сторону. Через множество событий пришлось пройти той семье, повенчанной на чёрном женихе, а ребёнок, между тем, всё рос. Поп, который поздно понял коварство и обман, жертвой которых оказался по собственной милосердной глупости, глубоко раскаялся, но продолжал служить, поскольку иначе не мог. Но в глубине души он вынашивал план, скрывая его ото всех, даже от самого себя, поскольку его помыслы были как на ладони у хозяев и его «жены».
Окончательно план приобрёл форму совершенно неожиданно, даже спонтанно, до этого быв лишь простым, неясным, но искренним желанием. Проходя сквозь одну из множества деревень на его пути, он услышал обрывок разговора, которым очень заинтересовался. В нескольких верстах, окружённая с трех сторон лесом, а с оставшейся рекой, по весне становящейся болотом и не высыхающей до самой зимы, стояла деревня в десяток домов. Люди там поклонялись Лесу, ни с кем не контактировали, но жить к себе принимали, впрочем, если их божок это разрешит. Отчаявшийся поп, желая спасти не свою прогнившую, а подрастающую и невинную душу, которой уже довелось стать свидетелем грязи, решился на побег. Если в том месте и вправду есть свой бог, то он защитит их от других сил, а если нет, то он зарежет ребенка, а сам падёт от руки Зверя.
В полдневный зной, когда ни люди, ни нечистые силы не решались на активную деятельность, поп посадил мальчонку на руки и опрометью кинулся вглубь леса, не зная дороги. Он долго блуждал, без единой тропинки, пусть и звериной, по нехоженому и дикому лесу. Со временем птицы замолкли, и наступила полная тишина, не прерываемая даже шелестом листьев, становилось всё прохладнее и темнее, только хруст веток под ногами, громкое дыханье и хныканье мальчика раздражали слух. Но то был шум, воспроизводимый ими же – вокруг всё замерло. Поп не понимал, старый ли хозяин водит его за нос, пугает и выматывает, чтобы потом мучительно убить, или же новый не мог определиться, пускать его в круг своих последователей или нет. Мальчик хотел есть и пить, а потому канючил, дёргая отца за его бороду, но тот не мог ничего поделать и только шикал, в надежде приструнить. Но как можно винить мальчишку, если даже он, взрослый мужчина, сам хотел сесть и разрыдаться о своей судьбе? Но попу стоило быть сильным, не только ради себя, но и ради будущего своего ребёнка.
Вошёл дед, до этого уходивший в магазин, и, видимо, по пути разговорившийся с кем-то. Он вошёл, не став прервать рассказ, который, по-видимому, слышал множество раз, и был самым главным советником и слушателем. Именно ему было дозволено менять фразы на более благозвучные, простые и точные, критиковать и переделывать. Дед подошёл к подоконнику, учуяв запах пирога, отрезал от него кусок и уселся за стол. Крошки застревали в его седых усах, сочная мясная начинка стекала по его подбородку.
Глеб нахмурился. Это обычное принятие пищи вдруг стало для него омерзительным, поскольку мешало бабушкиной речи, более того, ей пришлось на пару минут отвлечься, чтобы поприветствовать деда, а потом расспросить, удался ли ей пирог в этот раз или нет. Он почувствовал лёгкую тошноту, хоть и не ел чище, крошки точно так же оставались на его лице, а сочная еда липкой влагой стекала по подбородку, но с каждой секундой промедления Глеб становился всё более нетерпим, особенно к чужим ошибкам и неаккуратности.
Бабушка замешкалась, собираясь с мыслями, очередное событие сбило её мысли. Она посмотрела в угол на стыке двух стен и потолка, в клубящуюся тень, и перебирала предложение за предложением – так делают некоторые ученики, посредственно выучившие стих, вместо того, чтобы продолжить с места запинки, они начинают заново. Но не слабое знание истории выявила эта заминка, скорее её дотошность и скрупулезность в единственном деле, к которому она отнеслась с полной концентрацией и вниманием к деталям.
– Они блуждали несколько дней, каждый съедобный плод, который удавалось найти, поп отдавал мальчишке. Отчаяние постепенно охватывало его, исключая возможность ясно мыслить. Последние силы, капля за каплей, утекали из его тела, он плёлся без цели, усталость и голод валили с ног, а поп всё шёл, держа мальчика на руках, поскольку тот устал. В нос бросился непривычный запах, истощённый мозг обработал его лишь через некоторое время: дым! Где огонь, там и люди! Второе дыхание окрылило его, и он пошёл быстро, но бессмысленно и бесцельно. Сквозь листву не было видно неба, а запах вился равномерно, а потому источника дыма было не найти. Поп остановился и прислушался, ведь запах, пусть и сильный, не мог распространиться слишком далеко, а поселения тихо не живут. Ответом ему была лишь оглушающая тишина, которая в этом Лесу была нормой.
Поп выдохся снова, на этот раз окончательно. Бессмысленный и глупый рывок истратил остаток сил, он осел наземь, прислонившись спиной к шершавой коре. Он опустил голову, уткнулся лицом к себе в колени и прикрыл глаза, дыхание было тяжёлым, сердце стучало громко, но с трудом набирая силы для нового сокращения, голова кружилась от усталости и голода. Он дышал, а солёный пот капал на землю, оставляя на пыльном лице грязевые канавки. Поп резко откинулся назад, поднял глаза к небу, чтобы с сердечным жаром произнести исповедь, но слова застыл на его запёкшихся губах – зарубка. Он отклонился, сощурился, и, чуть дальше, заметил ещё один шрам на древесной коре. Шатаясь, от ствола к стволу, он слабо перебирал ногами, мальчик трусил рядом, его босые ножки то и дело натыкались на суки и камни, заставляя морщится от неприятных ощущений в ступнях, своими ясными глазами он следил за отцом внимательно – сам уставший и голодный, с любопытством наблюдал, не в силах ещё оценить тяжесть на плечах мужчины. Для него всё это было затянувшейся игрой. Не понимая всего ужаса, он сам нередко становился свидетелем подобной «охоты», где борзыми псами становились мать и отец, а охотником – тёмна тень, которая его забавляла, поскольку не являлась контуром предмета, а жила самостоятельно. Только теперь они поменялись ролями, и мальчик, всегда бывший сторонним наблюдателем, и отец, помогавший загонять добычу, теперь стали объектом охоты. Просто в качестве игры, ведь не станет же мама всерьёз стараться их обидеть? Конечно, нет. Скоро она выйдёт к ним, обласкает мальчика, а потом они вместе пойдут отдыхать.
Поп шёл, почти не видя куда, уже не идя, а, падая в объятия к каждому дереву на пути, ища опоры, солёный пот попадал в глаза и сильно щипал. Новая надежда, страстное желание жить бурлили и клокотали, волей двигая обессилевшее тело. Лучи света, не сверху, а спереди. Ускориться он не смог, но упорно шёл к просвету, превратившись в сплошное желание, измученный мозг уже не помнил, зачем он это делает, так моль летит на источник света, не понимая зачем, движимая бессознательным порывом всего живого – тянуться к солнцу. Последние шаги, и, сквозь прищур и щёточку ресниц, он увидел мутные пятна – смазавшиеся в пятна очертания домов. Всё существо его обратилось в восприятие, щекотка дыма в носу, чей-то громкий и неразборчивый говор, карикатуры домов за доли секунды дали ему понять, что поп попал куда и хотел. Понял и упал навзничь.
Именно с этого момента начался наш род, до этого момента сведений никаких нет, да и не важны они. Маленький мальчик стал родоначальником, патриархом нашего древа. Сызмальства понимал он Лес лучше других, передавал его волю, руководил ритуалами и стал самым ярым служителем среди людей. Умирать он тоже пошёл в чащу, где, как говорят, либо стал ещё одним деревом, присоединившись к пантеону, либо продолжил своё священное дело в виде Посланника.
Бабушка замолчала, и напрасно ждал Глеб, что возобновит она свой рассказ, подросток определённо не был удовлетворен, ему не хватило информации, а любопытство продолжало его донимать, но она молчала.
– А дальше? – с нетерпением, вызываемым любопытством, спросил он, слегка растягивая слово, как бы давая с него и продолжить.
– А дальше, – обрубая фразу, заявила она, – дальше и не было ничего особенного. Служили мы Лесу и всё тут, о чём рассказывать тут не знаю, сам часть ритуалов знаешь, видел. Могу только про своего деда рассказать, твоего прапрадеда получается.
Обычно её шаги легкие, только половицы тихо поскрипывают, но история утомила её, иссушила, только морщины проступили ещё явственнее, и сейчас она ощутимо шагала по полу до шкафа. Привстав на цыпочки, бабушка провела рукой, нашаривая на самом верху нечто, абсолютно ей сейчас необходимое, но на пальцах её осталась одна пыль – не дотянулась. Со вздохом, ибо каждое движение к старости сопровождается звуком, он встал, приставил табурет и залез на него, учитывая лёгкую дрожь в ногах деда, Глеб мог бы обеспокоится за его безопасность, но он знал лучше, а потому его подначивала только неуёмная жажда знать больше. На столе оказался толстый фотоальбом, некогда синий, но выцветший до грязно-серого цвета. При перелистывании бумага хрустела, как жухлые осенние листья, да и выглядела почти так же: неровная, желтоватая поверхность, была явно испытана временем, как и хозяева дома, она каждое лето страдала от влаги и жары, а зимой от лютых трескучих холодов перемежающихся с печной духотой. Глеб заметил, что большая часть фотографий была со времён молодости двух старичков, сидящих перед ним, деревня предстала пред ним свежей, как и юные лица, не видавшей тягот жизни и не истаскавшейся от быта, не истратившейся на мелкие дела. «Впрочем, деревня та же, я просто воспринимаю её по-другому, потому что тут ещё никто не постарел,» – задумчиво и беззвучно, одними губами, пробормотал Глеб. Наконец, пошли листы более нарядные, украшенные лентами, рисунками, в красивых рамочках была фотография, а рядом небольшой текст – то были страницы посвященные предкам. На одной из них бабушка остановилась и приблизила альбом к Глебу.
С чёрно-белой фотографии на него глядели цепкие, сощуренные глазки, будто рассматривающие его, пока подросток разглядывал блёклую картинку. Нос мощный, с горбинкой, а кончик слегка закруглён вовнутрь, как то бывает у хищных птиц, с одной из которых поспешил сравнить его Глеб: «Ну и коршун!» – мысленно воскликнул он. Но как-либо усмехнуться или иначе показать своё краткое увеселение у него не получилось, пристальный взгляд холодил ему душу и охладил насмешливую улыбку, готовую было сорваться с губ. Маленький и острый подбородок впивался в шею, а волосы клочками обрамляли возрастную проплешину. Мужчине было лет сорок по внешнему виду, но в глазах у него бушевал такой ураган и непокорность, что казалось, будто ему двадцать лет, когда молодость бурно схлёстывается с внешним миром. Проиграл бы он в этой схватке? Глеб не мог дать точного ответа. Во внешности этого человека смешивались как непоколебимая воля, стойкая натура, так и самое коварное малодушие, в нём виднелись не только лидерские наклонности, но и чувствовался запашок падали, разящий из его коршунской глотки. Выстоял бы своё мнение или же прогнулся и действовал исподволь – всегда этот человек оставался бы на плаву, но вот как триумфальный победитель или лицемерный проигравший – это вопрос другой. Эта порода людей имеет две крайности: быть почитаемой или быть ненавистной, всё разнообразие природы человеческих чувств может лишь стать оттенками этих двух полюсов. Глеб отодвинул от себя альбом, внутренне передёрнувшись от дискомфорта глаз, пронзающих насквозь.
– Он отказался служить, за что я ему благодарна. Уехать не вышло, но он обеспечил будущее для своих детей, что привело к моему отъезду из этого ужасного места. Но дочери моей… пришлось вернуться. И ты вот-вот уехал, но тоже возвращаешься. Не представляю, насколько ты, должно быть, в отчаянии.
Только вот бабушка ошиблась, Глеб, ухватившись за совершенно новую нить, вполне естественно вплёл её в гобелен своей жизни, предоставив обширное место и видную позицию. Значит, они всё время были волхвами Леса? Как можно отказаться от такого благословления, и, главное, ради чего? Чтобы прятаться за шторами и стенами, всё равно чувствуя взгляд со стороны деревьев, или бояться произнести лишнее слово, иметь привилегии на хоть какие-то амбиции и надежды? Нет, его прапрадед Герасим злодей, он смалодушничал – что бы не послужило тому причиной – и обрёк своих потомков ползать на брюхе и лобзать землю, в надежде на объедки того, что было им положено до этого. Значит, всё, что происходило с Глебом, было бессмысленным наказанием за события, на которые он бы никак не смог повлиять, какая глупость – заставлять потомков отвечать за проступки предков. Нужно понять, чего Лес хочет, и попытаться вернуть его милость к себе. Почему бабушка говорит об отчаянии от возвращения? Разве плохо вздохнуть свежего воздуха после нескольких лет затхлой темницы, чем её не устраивает вернуть Глеба на его место? Отчаяния нет, но мысли перетекали из одной в другую так быстро, ассоциируясь друг с другом абстрактно, рвано прыгали одна из другой, как бред больного, мечущегося по постели и страдающего от жара. Нужно вновь переделать, переосмыслить, а для того сломать старое. Теперь все его отношения с людьми должны строиться в зависимости от желаний Леса и нужд Глеба, если те не противоречат правилам и законам. Нужно подавить бунтарское желание вырваться из-под гнёта, перенаправить энергию в служение, вновь вернуть благосклонность. «Блудный сын возвращается домой,» – подумал подросток, но его поток мыслей прервали.
– Кстати, насчёт Вики нашей… скажи честно, – тут дед прервался, видно было, как он вымучивает из себя эти слова, выпуская неприятные мысли наружу, – она ведь плохо живёт, да?..
Бабушка недовольно посмотрела на него, не успев шикнуть и упросить молчать, своим материнским сердцем она всегда чуяла, что дочери её плохо, но вслух говорить не осмеливалась, особенно она не хотела спрашивать у Глеба и подтверждать свои догадки. Если раньше ей приходилось полагаться на смутные движения в своей душе, то теперь, после ответа Глеба, всё решится окончательно, и то, что она могла загнать в самую глубь и постараться отвлечься, скоро станет неоспоримым фактом. И неизвестно, чего бы она хотела больше: лжи или правды. Её искренняя натура, которая имела счастье находиться рядом с человеком, всегда готовым поддержать, выбирала правду, но старческая усталость, желавшая только покоя, с каждым годов всё громче уповала на успокоительную ложь. И, именно сейчас, бабушка была на грани, уже почти поддавшись желанию, отринуть боль и принять лекарство не потому, что оно помогает и излечивает, а потому, что оно вкусное.
– Да, – сухо ответил Глеб на вопрос деда, лицо его ожесточилось.
Бабушка отвела взгляд, ей было грустно и тяжело на душе, знать, как страдает собственная кровь и плоть, но не мочь ничего не изменить – страшная пытка для материнского сердца. Дед тоже поджал губы, напрягся своим жилистым телом, напружинился, как хищник, готовящийся к прыжку, и ударил по столу кулаком так, что всё на нём звякнуло, а из одной чашки выплеснулся чай.
– Ну, знаете, если бы ты сделала то же, что и она, я, может быть, тоже бы оскотинился! – обратился он отчасти к старушке, но в большей степени в никуда, придавая всему восклицанию риторичность.
А потому ответом было молчание. Глеб не понял, что дед имел в виду, и только открыл рот, чтобы спросить, как дед встал и со злобой вышел на улицу прогуляться, а бабушка отвернулась с неясной, но отрицательной эмоцией на лице. Видимо, последний день его пребывания в деревне не задался.
Машина, подъезжающая к калитке, поднимала за собой пылевой столб. Глеб стоял с вещами, мысленно перечисляя те, что точно положил, ему не хотелось ничего забыть, ибо эти вещи останутся здесь навсегда, как якорь, не дающий старому ему исчезнуть до конца. Призраком прошлого будет любая мелочь, вновь раздражающая нарывы на сердцах стариков, а для него оставленный предмет станет лишним предлогом вспомнить о еретическом прошлом, в котором он отверг Лес. Загрузив набитую сумку в багажник, Глеб обернулся, чтобы распрощаться.
Бабушка, до того державшая себя в руках, не выдержала и заплакала, она причитала дрожащим голосом, смешивая свою грусть расставания со страхом за будущность Глеба, просила его вернуться, как только тот станет совершеннолетним, чтобы жить с ними. Она обняла подростка, на что тот лишь сухо приобнял её в ответ, оторвал от себя и сделал шаг назад. Глеб сдержанно кивнул деду, развернулся, но одёрнул руку, почти дотронувшись до ручки, обернулся, и ещё раз поглядел на них. Подросток глубоко вздохнул, удовлетворяя себя последней возможностью прочувствовать полевой воздух, где раздольный ветер гуляет свободно и вальяжно, не создавая шума в ветвях и не принося хвойный и лесной дух. Его взгляд был стоячим, замершим в камне и не отражавшем более чувств – он крепился, понимая, что уже не сможет проявить того, что заслуживали эти два старичка. Лишь при повороте головы промелькнула снисходительность, Глеб сел в машину, захлопнув дверь, окончательно ставя точку в этом периоде своей жизни.
Что сделалось далее с бабушкой описывать неприятно, к тому же, выставлять такого человека, как она, в дурном свете – сущий моветон. Так что ограничимся кратким: в тот день в ней что-то надломилось, и, если потерю Глеба она смогла бы пережить, то его равнодушие переполнило чашу горя, из которой в то сложное и неспокойное время напились все. Не спокойствие мирно разлилось в стареющем теле, в котором мудрость забыла все обиды, а к невзгодам отнеслась по-житейски, а новые два горя захлестнули её. С тех пор, она ходила согбенной старушкой, опираясь на клюку, прежняя энергичная старость исчезла без следа. Дед внутренне радовался, что с ней не сделался удар, и у них до сих пор есть шанс умереть в один день. Он желал, чтобы этот день был поздней весной, когда листья ещё молоды и ярко-зелены, когда ещё пахнет цветением и нет летней удушливости, чтобы, смотря на зарождение новой жизни, отдать свою.
Но бабушка ошибалась, в то мгновение Глеб был не равнодушен. Во все пару дней, что составлял путь от деревни до ПГТ, он думал. Вытащил свои чувства, направил на них свет, и разглядывал под микроскопом, разрезая, разделяя, препарируя, вертя в разные стороны, чтобы понять их правильность. Имеет ли он право любить этих вероотступников и предателей? Как он должен к ним относится?
«С одной стороны они слишком много для меня сделали, не было ни единого дня там, когда я не был счастлив, но с другой они отворотили меня от самого главного: Леса. Их заблуждения в итоге привели к тому, что я мог стать еретиком тоже. Они принудили меня деградировать до их уровня, наслаждаться простым и тихим счастьем, как свинья, жрущая жёлуди с дуба, но никогда не поднимающая взгляд на его ствол, листву, а, главное, солнце и небо. У меня отняли возможность выбора, потому что знали, что я выберу стать кем-то большим, чем я сам, слиться с трансцендентным божеством и познать истинное счастье абсолютного знания и силы. Как они могли решить за меня!? Там я был счастлив низменно, а там – буду за гранью познаний и чувств, но, верно, тоже буду счастлив, если это можно так назвать.
Впрочем, я не могу их за это винить. Мой прапрадед начал это, отказавшись служить, а бабушка с дедушкой воспитывались в среде, уже далёкой от абсолютного преклонения перед Лесом. Но я всё же их обвиню в том, что они, зная об этой истории, не прониклись праведным гневом, как я, не вернулись бы к истокам и единственно правильному порядку, а продолжили жить в невежестве. Вот что мне отвратительно! Самовольное отречение от истины, регресс, встречаемый с радостью и распростёртыми объятиями!
Имею ли я право их любить и тосковать по тем дням? Думаю, что всё же нет. Но тогда почему я так горюю? Потому что человек. Человек, как и другие, а потому и поступаю, и чувствую, как человек. И моя цель теперь состоит в том, чтобы всё это преодолеть. Продраться сквозь ошибки и свою сущность, возвыситься над остальными, и вернуть благосклонность Леса. Не променял бы я своего родства ни на князей, ни на царей, ни на каких других сильным мира сего, нет, у тех есть власть, деньги чуть не с рождения, но у меня кое-что важнее и ценнее – истина, вот моё богатство!»
В таком духе, несколько максималистки рассуждал подросток, взвешивая каждую мысль, убеждение и чувство с новым мерилом-лесом, пытаясь убить в себе грусть и тоску, обуревавшие его. По приезде, первым делом, он решил нанести несколько визитов и увидеться со всеми старыми знакомыми и друзьями, чтобы восстановить связи и увидеть, насколько те изменились за несколько лет. Лето ещё длилось, а две недели перед вынужденным сосуществованием в школе были весьма долгим временем, чтобы снова показать себя.
Глава 5. Суд.
Осень ещё не стала полноправной хозяйкой над природой, не позолотила листья, не пустила пронизывающие ветра и холодные проливные дожди, по правде сказать, она была совсем неопытна и не до конца поняла свои рабочие обязанности, да и что можно взять со стажёра в первый же его день. В общем, день знаний было жарким, опаляющим и удушливым, как и всё лето, только вот по принуждению шорты и майки, в которых хоть как-то можно было существовать, пришлось заменить на брюки и белые рубашки, впрочем, совсем ненадолго, ибо в той местности ученики к форме относились весьма попустительски. Одного, двоих, троих и даже группу людей можно наказать, но когда что-то начинают делать все, то это становится трудноисполнимо – так переписываются правила. Впрочем, некоторые формальности они всё же соблюдали, например, по праздникам, один из которых был сегодня. День знаний, по признанию родителей является счастливейшим днём в их жизни, поскольку большую часть дня их дети будут заняты и не станут докучать также сильно, как на каникулах, для учителей же и учеников, надевающих вместе с парадной одеждой и радостные улыбки на лица, этот день отнюдь не праздник.
Глеб стоял хмурый, солнце слепило ему глаза, но не только оттого он сощурил и нахмурил их. Нет, ему ничего не удалось выяснить, все упорно молчат о том, что здесь происходило за время его отъезда. Конечно, подросток мог бы пойти к Антону, и, воспользовавшись правом той странной дружбы выкованной на чердаке, принудить его к ответу, но его гордость воспротивилась этому. За время отсутствия Глеба Антон полностью прибрал к рукам место, до этого занимаемое ими обоими, и, по-видимому, он собирался и дальше узурпировать власть. Это бесило подростка, поскольку его слово теперь значило ничтожно мало, что, впрочем, было вполне закономерным итогом его долгого отсутствия.
Громкие и пустые слова, пара танцев от третьего класса и чьё-то вокальное выступление, идущие друг за другом скучной чередой, завершились. Он пошёл в сторону школы, как и остальные, и, чтобы избежать потока тел и гомона, шёл самый последний. Подросток поднимался по лестнице на второй этаж, допрашивая с пристрастием Кешу.
– Ну, слушай, мы же уже много раз говорили, – поправляя очки, съехавшие вниз по вспотевшему носу, сказал он уже с лёгким раздражением в голосе, – и мой ответ тот же: я ничего тебе не скажу. Не нужно тебе знать!
– Я сам решу, что мне нужно знать, а что нет, информация-то для меня необходимая. Ты мне друг или нет? – спросил он, и, не дождавшись ответа, уверенный, что прекрасно его знает, продолжил, – Вот видишь! Раз друг, так и отвечай, не таи. Это для меня действительно важно, без этой информации я… не смогу ничего добиться!
Глеб запнулся, не зная, что предложить, как аргумент, а потому решил немного драматизировать, конечно, он мог прожить и, не зная, что здесь случилось. Но он предпочитал конкретность, чем быстрее помёт, что нужно Лесу, как ему услужить, тем быстрее вернёт милость и станет его волхвом. Подросток всегда упоминал дружбу, когда ему что-то требовалось, привык, что Кеша не может ему отказать. При дружбе равноправной, говорить «нет» можно, а иногда и просто необходимо так же, как и говорить горькую правду, высказывать своё мнение. Но Кеша такой роскоши был лишён, ибо их взаимоотношения строились несколько иначе. Глеб спас ему жизнь, а потом начал требовать взамен, не говоря вслух, пожелал, чтобы Кеша всегда исполнял его просьбы, не забыв перед этим упомянуть, что это будет маленькое, чисто дружеское одолжение.
Кеша на всё это заявление остановился посреди лестницы и уставился на Глеба, он нахмурился и вспылил, несмотря на всё выделанное спокойствие слов, внутри него что-то клокотало и пенилось, что добавляло некоторую едкость и подспудную злость.
– Друзья?.. Глеб, будь мы друзьями, ты бы не заставлял меня делать то, что мне откровенно неприятно. Я уже много раз повторял тебе, что не хочу вспоминать тот момент, я просто рад, что он закончился! Ты всегда так делаешь, сначала просишь что-то неприятное сделать, а потом взываешь к нашей дружбе – это низко. В дружбе люди, если и не стоят на одной социальной ступеньке, но хоть относятся друг к другу, как равным! А у нас же всё наоборот: мы равны, но ты так не считаешь и пользуешься этим. Я устал терпеть! Я хотел бы с тобой дружить, но ты стал совсем невыносим, понимаешь? Даже воспоминания о приятных моментах уже не могут перевесить твои выходки в настоящее время. Спас мою жизнь? Спасибо, я искренне благодарен, потому что люблю жизнь, именно поэтому я и отказываюсь быть твоим слугой – я не хочу существовать в твоей тени, а хочу полноправно жить. Да, без тебя мне было скучновато, а иногда другие и задирались, но я научился защищаться, приспособился. Не говори, что я неблагодарен, не говори, что как только я научился давать отпор, то позабыл тебя и отбросил – нет! Я бы хотел с тобой дружить, но ты сам не даёшь этому случиться, сам не считаешь меня другом, а только апеллируешь к дружбе, когда это необходимо. На такое я не согласен! Абсолютно нет!
Кеша, и без того вспотевший от жары, теперь раскраснелся, он активно жестикулировал, высказывая свою точку зрения, но увидел снисходительный взгляд Глеба, который ожидал, когда тот перебеситься, успокоиться и извиниться. «Думаешь, я просто вспылил, но скоро опять вернусь к тебе? Ошибаешься, пока ты такой – точно нет», – подумал Кеша, развернулся и пошёл вниз. С показным спокойствием он дошёл до двери, но тот снисходительный взгляд снова всплыл в его сознании и ожёг достоинство, подросток развернулся, грозно взглянул поверх очков, предупреждающе поднял кулак, а потом, юркнув в дверь, окончательно скрылся из поля зрения.
Глеб так и остался стоять, удивлённый до крайней степени, задумавшийся. Он поморщился, как делают люди при писке назойливого комара, мешающего заснуть. Потом опомнился, пошёл в класс, механически прослушал всё там сказанное. Подросток очень болезненно воспринимал свои ошибки, а сейчас он попал впросак. Слишком надавил, довёл до края после времени, когда тот был вне его досягаемости, и, в итоге, прогадал, не выдержал человечек. Вместо того чтобы доломаться, вспылил и ушёл. Ещё неприятнее становилось оттого, что Кеша сказал много правды, которую до этого подросток не воспринимал, считая их дружбу вполне нормальной. Ну, конечно, не он же оказывался в минусе, как это можно заметить, если ему-то хорошо! В мрачном расположении духа, который только усиливался от духоты, фонового шума пустых разговоров и глупого смеха, тяжёлого рюкзака за спиной, в котором помещались все книги, на этот год необходимые, начинающейся не понятно от чего головной боли, он вышел из школы. У самых дверей её окликнул девчачий голос, и он обернулся.
Перед ним стояла девочка лет тринадцати, в сарафане и блузке, но уже без огромного банта на волосах, который так любят вплетать в причёски для детей начальной школы. За спиной её тоже был рюкзак, но не такой раздутый, как у Глеба – часть книг она несла в руках, чтобы было чуть легче для спины и плеч. Подростку сразу бросились в глаза её зубы, кривые, как доски в плохом заборе, впрочем, это не мешало её улыбаться. Глеб, возможно и смог бы назвать эту улыбку красивой, он всегда любил искренний смех, который, по его мнению, красил человека, но она была неискренней, не доходила до глаз, скорее являясь залогом вежливости и показателем доброжелательности. Но тем-то девочка ему и не понравилась. К тому же, с высоты его роста, он прекрасно видел хлопья перхоти в её жиденьких волосах, заплетённых в два колоска, и невольно заострил на этом внимание настолько, что сначала не услышал её слов.
– Ты ведь Глеб, верно? – переспросила она больше для формальности и «крючка» к знакомству, чем из неуверенности в его личности.
Он кивнул. Раздражение и злоба, возрастающие соразмерно накатам мигрени, видимо, показались на его лице или жестах, потому что девочка замялась.
– Ну? – с нажимом начал Глеб, совершенно недовольный тем, что приходиться выпытывать причину разговора у человека, который его же и начал.
– Ну… – снова замялась она, – ты ведь тот самый Глеб, верно? С которым, как бы это сказать… много чего происходило.
Глеба немного посмешил её выбор слов, а потому, чуть снисходительно, он заверил её:
– Да, я тот самый Глеб, с которым много чего происходило. Чего тебе?
– Я здесь не слишком давно, как раз незадолго до твоего отъезда переехала, ну, и, хочу знать про Лес. Мы отсюда больше никуда не переедем… так что, я хочу знать, как здесь жить. Мне уже рассказывали, но делали это плохо, сказали, что ты много знаешь про это вот всё. А тебя, как назло, и нет. А тут слышу, говорят, что ты вернулся, смотрю, и вправду ты. Я хочу знать про всё. Но не только потому, что люблю страшилки… тут ведь по-другому сложно жить, да?
Подросток внимательно выслушал сбивчивые объяснения, и из них понял несколько вещей. Во-первых, она не местная, от чего он и не вспомнил её сразу же, даже сейчас, после объяснений он смог смутно припомнить её лицо, когда та была чуть моложе. Во-вторых, её семья уехать отсюда попросту не может. Даже для местных было ударом произошедшее в его отсутствие, потому они и молчат, при упоминание же бледнеют, а глаза начинают бегать, а они, только приехавшие, остались. Значит, нет денег или они просто скрываются – Глеб не собирался вдаваться в подробности. А в-третьих, как она сама и призналась, она любит страшилки. В ПГТ можно прожить, зная и основные правила, не вдаваясь в подробности, но девочка хочет углубиться. Её просто интересно послушать жуткие рассказы, которые являются не плодом чужого вымысла, а правдой. Возможно, она и сама желала поучаствовать, стать главным героем. Глеб осёкся, он уже начал свои домыслы, и пустился не в ту степь, а значит, пора заканчивать. Слишком мало фактов, чтобы делать такое количество выводов.
– Так, это я понял. А мне-то что с этого будет? У меня времени не так уж и много.
– Ну, я могла бы рассказать тебе то, о чём все молчат, – тут она запнулась, и, думая, что этого недостаточно, сама предложила больше, – к тому же, я могу платить тебе с карманных денег. Мне дают время от времени.
Глеба, конечно, больше заинтересовало первое предложение, он готов был согласиться только за него, но девочка сама раньше времени предложила больше, так что, подросток тут же согласился. Она могла бы и сохранить деньги, но дел вести совсем не умела, не смогла понять, что в некоторых ситуациях информация стоит куда больше цифр на бумажке.
– Хорошо, я согласен. Только ты мне сейчас расскажи, что было, когда я уехал, а деньги потом, когда я уж сам с тобой чем-нибудь поделюсь из интересного.
Он хитрил, делая вид, что этот рассказ ему не особо-то и нужен, так, простой интерес, а не жизненная необходимость, что он соглашается только за деньги. Глеб рассудил, что ученика иметь совсем не плохо, наоборот, сможет глубже разобраться в ритуалах и желаниях Леса, если рядом будет свежий взгляд. К тому же, информация запоминается и структурируется куда лучше, если её объяснять постороннему человеку. Да и деньги не помешают.
Девочка просияла, видно, сама не ожидала успеха с первого раза, к тому же с человеком такой репутации, как Глеб. Она видела в нём некую загадочную фигуру, наделённую знаниями и умом, того, с кем считался Антон некоторое время назад.
– Да, конечно, сейчас! – затараторила она, стараясь ничего не забыть, – после истории со стариками-каннибалами, через некоторое время, трупы умерших родственников стали возвращаться в семьи и жить так, будто ничего и не было. Ну и жуть! Они совсем не понимали, что давно умерли. Ходили и на работу, и в магазины, и просто гуляли, тухлые и вонючие. Пару лет так было, а потом вернулись на кладбище и всё. Даже непривычно, что всё так закончилось.
Девочка замолчала, будто рассказывала вещи достаточно простые, чтобы таким кратким описанием полностью тему исчерпать. Глебу этого было совершенно недостаточно.
– А вели они себя как, трупы-то, точно так же, как и родственники при жизни? Или были отличия? И как это просто взяли и пропали? Что до этого подозрительного происходило? Необычное что-то? – допытывался он с жаром, сдерживая себя, чтобы не отпугнуть её излишней напористостью.
– Ну, вроде отличались, но не сильно. Так, добрее были, как сахар, рафинированные. В каких-то мелочах были другими, но в целом, не отличались. Только иногда чуть злее становились, все разом, потом уходили куда-то, и снова возвращались, будто ничего и не было. А насчёт странного… ну, ничего, наверное. Только вот Антон ходил хмурый, совсем обозлился, почти на людей кидался. Куда-то на два дня уходил. Потом ещё более хмурый ходил. Когда вернулся – тут же в школу пошёл, выловил Кешу, потом тот тоже хмурый вернулся. И, ну, потом покойники в один день ушли, а после совсем не вернулись. Вот и всё, больше совсем ничего странного не было.
Ну вот, опять Кеша и Антон. Ни к одному из них он не мог подойти и подробно расспросить, что же на самом деле произошло. С одним из них всё было кончено, дружба и доверие подорваны окончательно, и он в этом виноват. К Антону же он подойти не мог, поскольку внутренне чувствовал, что это будет означать полный отказ Глеба от притязаний на хоть какую-то власть, поскольку пришлось бы ставить себя в уязвимое положение при отсутствии козырей. Эта жизнь в деревне слишком оторвала его от здешнего мира, и он должен был расплатиться сполна за то спокойствие и блаженство, в котором жил. В мрачной задумчивости, Глеб хотел уйти, опомнился, повернул голову и кинул через плечо:
– Зовут-то тебя как?
– Полина.
Он кивнул и пошёл дальше, не обращая внимания, что его новая знакомая пыталась о чём-то спросить – другие мысли роились в его голове. Глеб поднял взгляд и заметил, как три силуэта скользнули в сторону небольшого пустыря с дурной славой, они показались ему знакомыми. Движимый любопытством и корыстными целями, он, конечно, двинулся за ними. Подросток, крадучись, спрятался за кустами, пригнувшись, и стал наблюдать.
На площадке, отгороженной от непрошенных любопытных взглядов кустарником и пустующим строением, стояло три человека, двое напротив одного. Антон стоял чуть спереди, Саша за его левым плечом, выглядя, как продолжение руки, а не человек, проще говоря, прихвостень, в одиночестве же стоял Кеша. Сразу двое из тех, кто нужен был Глебу.
– Принёс деньги?
Этот вопрос камнем рухнул наземь, оставив после себя глухое молчание. Глеб сжал ткань брюк, взбеленившись от увиденного. Антон не мог знать, что между прежними друзьями всё покончено, так что намеренно бросает ему вызов, обдирая Иннокентия до нитки. Но до времени он решил понаблюдать за происходящим, не вылезая из укрытия, поскольку в драке свой авторитет не поднимешь, к тому же, Глеб понимал, что не справится. А, впрочем, не признаваясь самому себе, подросток не захотел помогать, обиженный и оскорблённый, желал, чтобы кто-то отомстил Кеше.
Иннокентий глядел прямо и твёрдо, ровным голосом отказал, отсвет стёкол очков скрывал глаза от Саши и Антона, но Глеб сбоку ясно видел, как мелко дёргались его зрачки, во внутренней нервозности. Ноздри крупного, мощного носа, раздувались от тяжёлого дыхания, до уха доносилось сопение. Его карманы взбугрились от спрятанных туда рук, сжатых в кулаки. Спокойным тоном, он проговорил, что денег на данный момент не имеет и не уверен, будут ли они вообще. Глеб ощущал собственное сердце бьющимся не в груди, а в висках, голова ухала, с каждой новой волной накатывали цветные круги, он был зол от физической боли и унижений сегодняшнего дня, в шах шумела кровь; ему пришлось насильно заставить себя продолжать сидеть. Антон отвёл свой взгляд, глядя куда-то вниз и вбок, потом снова нехотя посмотрел на оппонента, вздохнул и с ленцой кивнул Саше, чтобы тот действовал. Тот же, в свою очередь, напоминал собаку, которой скомандовали «фас». В два длинных, скорых, гулких шага он оказался перед Кешей и ухватился за накрахмаленный к празднику белый воротник:
– Что значит «нет»? Говорили же тебе, что раз в месяц будем спрашивать! Что, так трудно, что ли?! – тут он помедлил, будто к нему в голову пришла интересная мысль, – А, я понял, вернулся твой ненаглядный Глеб. Теперь к нему побежишь, да? Думаешь, он поможет, да?
Кеша держался достойно, не отвечал, давал выговориться, не обращал внимания, как его учила бабушка, но это молчание было воспринято как слабость, и ещё больше раззадорило Сашу. Он, как говорится, дорвался, долго был лишён одного единственно желаемого удовольствия и тут получил его. Его голос повысился, и Глеб отчётливо увидел, как при одном из оскорблений изо рта вырвались множественные мелкие капли слюны, отчётливо видные под солнцем. Кеша продолжал держаться. Антон внимательно разглядывал свои ладони, сжимал их, а потом расслаблял, словно впервые их видел и не до конца понимал их назначения, с любопытством первооткрывателя оглядел бугорки сбитых костяшек, глянул на грубо обрезанные, слегка грязные ногти, осмотрел линии, испещряющие руки внимательно, как гадалка. Он совершенно не обращал внимания на происходящее, по крайней мере, в совершенстве делая вид, что ему всё равно.
Первым не выдержал Саша, ударив куда-то в районе уха, затем не выдержал Кеша, его владение собой лопнуло, нижняя губка дробно задрожала. Возможно, за время отъезда Глеба, парень сильно вырос и научился противостоять окружающему миру, но два события, требующих от него необыкновенной стойкости и шедшие друг за другом, исчерпали его моральный запас. Он лежал, шаря исцарапанной мелкими камушками и стеклом рукой в поисках слетевших очков, в ушах звенело, во всём его существе была видна дезориентация и детская наивность, чистота, которую тяжело ударить снова. И Саша, занёсший ногу, чтобы пнуть лежачего, помедлил, донельзя смущённый. Затем, чтобы прикрыть это неприятное происшествие, снова схватил Кешу за шиворот, подняв его на ноги. Его было и вправду жалко: открытое, круглое лицо скорчилось в неприятной гримасе, отражающей боль и абсолютную веру в то, что его больше не ударят – так юродивый искренне вверяется своему мучителю, смотря на него открытыми, ясными глазами – он сощурился, пытаясь разглядеть своего мучителя, а в уголках собрались кроткие слезы, закушенная губа закровоточила, испустив аккуратную каплю.
Глеб почувствовал неприятное напряжение, недалеко стоящее и от боли, и только тогда понял, насколько сильно он всё это время сжимал свою челюсть и руки. Подросток сделал над собой усилие, стараясь расслабиться, по одному высвобождал пальцы из кулака, наблюдая на ладонях белые полумесяцы от ногтей, затем он упёрся языком в нёбо, ощутил неприятную резь в зубах и напряжение в канатах лицевых мышц. В сердцах он хотел рвануться вперёд, но осёкся, правда, поздно, и ветка куста, за которым он прятался, хрустнула. Обругав себя последними словами в своей голове, Глеб спокойно, почти вальяжно, вышел вперёд.
– Я сокращал здесь путь. И что же я вижу?.. – риторически спросил он с некоторым напором, перенимая инициативу на себя.
– Это твой друг, – спокойно заметил Антон, его голос был ровен, но в смысле слов чувствовался подспудный вызов.
Глеб не спешил кивать головой, чтобы подтвердить слова оппонента, скорее, наоборот. Он глянул на лицо Кеши, исказившееся в гримасе, и отметил, как отвратительно, словно у шарпея, собрались у того складки на одутловатом лице, как слёзы вили грязевые разводы на пыльных, от нахождения на земле, хомячьих щеках. Внутренне, подросток поразился, как он мог не замечать подобных черт своего друга раньше, как мог держать возле себя столь безобразное, жалкое существо. Друга ли? Нет, Кеша сам отказался от этой дружбы. Кипучая обида, породившая презрение и злобу, клокотала в груди и вырвалась наружу со словами:
– Нет, он мне не друг. Он сам отказался, – а потом, чуть помолчав, – я пойду.
Его гордое шествие сопровождало три взгляда, Глеб чувствовал их в районе хребта, и если два из них он мог проигнорировать, то последний, полный мольбы, боли от предательства и искреннего удивления, казалось, прожигал дыру в спине. На мгновение, это смутило, почти заставило его повернуть назад и помочь, но он переборол это чувство, с нажимом наступив подошвой на мелкий щебень. «Неужели, он способен на такую низость?» – промелькнуло у Кеши в голове.
Глеб пришёл домой, измученный жарой, источенный чувствами и мыслями, страдающий от мигрени, он упал на свой диван, зарылся лицом в чуть прохладные простыни, и забылся, беспокойно ворочаясь, сбросив подушку, и, наконец, своими движениями измяв простыни до безобразия. Ночью он озяб, проснулся, на ощупь поднял с пола одеяло, и, закутавшись в него почти с головой, снова заснул, на этот раз без сновидений и движения. Лес вдалеке, тихо шуршал желтеющей листвой, гоняя прохладный ветер меж своих ветвей.
В школе было откровенно скучно, единственный человек, с кем он мог разговаривать с искренним интересом, теперь демонстративно игнорировал факт его существования. Зато Полина всё время цепляла его в коридорах, расспрашивала, не давала прохода, от чего её начали слегка поддразнивать, дружно порешив, что в Глеба она, безусловно, влюблена. Подросток не любил её. Есть люди, носящие наивно-чистый вид, их доверчивость проистекает из неверия, что в мире может существовать что-то плохое; имеющие свет внутри, они полагают, что он также ярко горит в любом человеке, и если им говорить о существовании зла, то они весело засмеются. Есть же люди наивно-глуповатые. Они знают о существовании зла, и даже предполагают, что оно может прятаться за углом, но они искренне не представляют, что нечто нехорошее может произойти именно с ними, а потому доверяют кому попало. Первые проницательны, вторые слепы. И именно к людям глуповатым относилась Полина, чем ещё больше раздражала Глеба. Впрочем, в последнее время, его раздражало почти всё. Особенно уроки географии.
Впрочем, Глеб не был против поучать, особенно, получая за это деньги и подобострастный взгляд, который склеивал вместе все крупицы его разбитого самолюбия. С учёным видом знатока, он принимался говорить, пускаясь в пространные темы, разбавляя ими маленькое количество фактов, которые на самом деле имел. Обычно, подросток расхаживал взад-вперед, шагами отмеряя мысль, отбивая дробью запятые и точки, паузы и акценты. А потом начинал примерно так:
– Что вообще такое Лес? Разве это просто кучка деревьев и зверушек, нет – это целый мир. Цивилизация, я бы сказал. А у каждой цивилизации должна быть своя культура и религия. В мире существовало столько пантеонов и отдельных божеств! Почти каждое самобытное общество придумывало себе объяснение мирозданию: греки, римляне, скандинавы, славяне, азиаты, европейцы, индейцы. Наш Лес – тоже мир, маленький, но сильный, а мы его верноподданные. Лес есть наш Бог. Чем-то мы похожи на предков-язычников, но мы лучше этих многобожников, понимаешь? А чем же лучше, спросишь ты? Наша вера не распыляется между всеми ними, не нужно молиться богу каждого ручейка или листка, наша религия монотеистична. Мы внимательно выслушиваем волю только одного божества! Теперь же, отвечая на твой вопрос, чем же наш Лес лучше, чем, допустим, христианский бог? Наш с нами. Он всегда рядом. Разве ты не чувствуешь взгляда каждого деревца или куста, разве не ощущаешь, какою тяжелою стеной давит окружающий Лес? То-то и оно.
Глеб распалялся, и, делая вид, что Полина задавала вопросы, отвечал на них, ведя вопросно-ответный монолог в пустоту, ведь девчушка не вдумывалась в эти слова. Для неё были важны только пугающие истории, впрочем, видя его страсть, она заворожено наблюдала, как горящие глаза и активно артикулирующий рот конвейерно выдают ничего не значащие для неё слова. Она разглядывала красивую обёртку у невкусной конфеты, пока не начиналось самое аппетитное: то, ради чего они собирались. Тогда Полина уже не смотрела подростку в рот, отмечая тонкие, пушистые, только начавшие пробиваться усики, она растворялась в историях.
– Так, например, деревья мы рубим в ограниченных количествах, и то, только те, на которые указывает сам Лес. Всё равно о нас не вспомнят, пока мы не подадим знаков, так что маленькие поставки не важны. Так же, без страха можно заготавливать валежник, на дрова. Если заходить глубже, то следует идти только по зарубкам, на снегу не остаётся следов, да и в траве тропинки не вытаптываются… так что, если потеряешься, то Лес закружит тебя, в жизни не выберешься! Хотя, может и сжалится, кто его знает. Ещё ягоды-грибы собирать можно только три недели в году. Много правил, на самом деле. Хотя, даже если будешь им всем следовать, то всё равно не известно, что Лес сделает, воля божества всю равно выше нашего понимания. Просто с правилами выше шанс, что тот, кто за нами наблюдает, оставит нас в покое, ведь кому нужны ничем непримечательные люди. Не представляю, как тяжело быть стандартным.
Под конец этих сеансов, Глеб доходил до таких вершин религиозного исступления, что спутано, будто в экстазе, говорил о том, чего Лес хочет на самом деле, в его глазах сверкал опасный огонёк. Тогда Полина, находя оправдания, ретировалась, движимая тайным, глубоким инстинктом избегания странностей, от которого исходит страх перед сумасшедшими и подвергание остракизму всех «необычных» людей. Впрочем, он ей рассказывал и про Владимира Чащобина, и про то, как спас Кешу, и историю про основание деревни, умалчивая, правда, что он потомок основателя и волхва, не преминул в общих чертах упомянуть о стариках-каннибалах, промолчав об их бессмертии. Поэтому, Полина не жаловалась, позволяя чудаку исходиться в своих чудачествах, платила из своих карманных, и даже, по его просьбе, молчала обо всех встречах в старой церквушке.
Глеб не просто так выбрал это место. Некогда, в эту глушь пыталось пробраться православие: выстроили деревянную церквушку, натащили икон, пригласили попа. И по вполне очевидному исходу, ничего не вышло, число прихожан было неизменно нулевым, а агитационные попытки избавить местных от веры грязной и низменной, привести к истине, лишь ещё больше настроили людей против отца Михаила. Изначально, они были готовы его терпеть, не обращать внимания на попытки склонить их в свою сторону, но поп начал настолько активные, в некотором роде навязчивые действия, что просто не мог быть проигнорирован. С ним не здоровались, не разговаривали, изживали различными способами, пока, наконец, Лес не поставил точку в этом противостоянии. Возможно, если бы священник не совершил такой глупой ошибки, то крест, иконы, охраняли бы покой территории церкви, и был бы у него неприступный бастион, исполняющий функцию религиозного посольства, но поп захотел сад. Он ушел вглубь леса, вырыл молодую яблоньку, и пересадил её к себе, по собственной воле нарушив границу. Через неделю, когда отсутствие священника стало не только очевидным, но и откровенно странным, собрались горожане, изругались в пух, кому же зайти внутрь. Ни один человек не знал, как отреагирует на это Лес, а потому боялся неизвестности. Тогда, один из них предложил хотя бы подойти ближе, не заходя на территорию, попробовать дозваться человека. Двинулись. Но, придя к церквушке, они заметили яблоню, и поняли, откуда она; уже взрослое, изящное деревце блистало молодой красотой, наливая соком, красные, не по сезону созревшие, крупные яблоки. Споров не возникло, в церковь гурьбою ввалились все. Зловоние сгнившего тела вперемешку с ладаном, отсеяло половину желающих посмотреть, воздух внутри был густ и жарок, как кипящий кисель, люди дышали ртом, но даже так чувствовали отвратительный запах. Тело в рясе висело под потолком, повешенное на своих же кишках, червивое, мушиное, тухлое, обескровленное. Вся алая жидкость его организма была вокруг: ею были окроплены алтарь, разбитые и изломанные остатки икон и крестов, священные книги, исполосованные когтями. Посланники постарались. Тело, только по-человечески, сняли и похоронили под яблоней, на мнимой освященной земле, все понимали, что теперь это территория Леса. Глеб прекрасно знал эту историю, и, в первую же встречу пересказал её Полине, которая сначала ужаснулась, а потом изъявила страстное желание встречаться именно здесь. Иногда, подросток долгое время всматривался в потолок, надеясь, что из ниоткуда вновь появится висящая туша, чтобы вновь доказать превосходство Леса над всеми остальными божками. Ему льстила мысль, что он восхваляет Лес на месте его павшего врага, склоняет Полину к вере, пока в выбитое окно заглядывает веточка яблони. Его азарт распалялся всё больше в такой обстановке.
После очередного сеанса религиозного экстаза, он вернулся к себе в квартиру. Бледный, покрытый испариной, с покрасневшими щеками и нижними веками, с лихорадочным огоньком в глазах, с опасно бегающими зрачками, он попался на глаза матери. Виктория обеспокоено порхнула к нему, как бабочка, прикладывая тыльную сторону ладони к его лбу. Глеб отклонился чуть назад, и обогнул её, чтобы не позволять этому жесту коснуться себя. Он невнятно пробормотал, что с ним всё нормально, и юркнул в комнату, где тут же сел за стол, и начал писать. Синяя, толстая тетрадь наполнилась свежими мыслями, куда более неаккуратного почерка, чем обычно – он торопился, войдя в поток сознания, где все образы и идеи сливались и следовали друг за другом сплошным потоком, вытекая одна из другой, как в бурную реку вливаются маленькие ручейки. Глеб отошёл от своего «я», готов был отбросить прошлое и человечность, лишь бы достичь просветления. Рука писала слова неясными, быстрыми обрывками, загогулинами и волнами, скорее отмечая не слова, а расставляя якоря для восприятия.
Дверь открылась, стукнувшись о стену.
– Я чай принесла, попей, а то так совсем разболеешься. Осень давно на дворе, а ты не пойми как ходишь, – мягко пожурила Виктория.
В голове у Глеба будто бы что-то оборвалось, целая вселенная захлопнулась перед его носом, а в голове была лишь пустота, звенящая, натужная, некомфортная и стоячая тишина. Он захлопнул тетрадь, спрятав её под стопкой других, учебных и совершенно неважных. Подросток резко крутанулся на стуле, глядя в дверной проём с такой интенсивностью, что она становилась осязаемой, неприятно обжигающей сеткой паутины, облепившей лицо и тело Виктории. Та стояла, в одной руке держа кружку с чаем, а в другой небольшую тарелочку с нарезанными яблоками, рука непреднамеренно дрогнула, пару коричневатых капель упали на пол, а лицо слегка побледнело. Пришла её очередь отшатываться, хотя она тут же взяла себя в руки, сделала вид, будто ничего не пришло её на ум, когда сын резко встал, почти вырвал у неё из рук кружку с тарелкой, а после, ногой захлопнул дверь. Он в ярости снова сел за стол, разглядывая волны синей пасты в тетрадке, но ничего не понимал. Крючки, черточки, обрывки букв и слов – ничего из этого не трогало в его разуме нужных струн, ни образа, ни обрывка мысли не появлялось в его голове. Он почти смог! Правда, снова ничего не вышло. Видимо, Лес до сих пор не простил Глеба. А он, в свою очередь, за сегодняшний случай не простит мать.
Настал конец осени, а вместе с ней и минусовая температура. За ночь снежок легко припорошил улицы, кустики и деревца, всё вокруг было похоже на выставку гипсовых скульптур, копией самих себя. Антон вышел во двор, оглядываясь по сторонам, будто в первый раз видел всё вокруг, морозный ядрёный воздух с силой защекотал ноздри, вызвав по капельке слёз, растекшихся по самому глазу. Он брёл без цели по ещё нехоженым тропинкам, оставляя за собой вереницу следов. Шёл без цели, до школы оставалась уйма времени, да и идти туда особо-то и не хотелось, но было необходимо. Есть дело. Подросток сел на лавочку в центре, редкие фонари освещали всё вокруг жёлтым, с ржавчиной, цветом. Светало поздно, а смеркалось рано – что за жизнь-то зимой кротовья, всегда в потёмках! Дыхание Антона ясно виднелось в клубах белёсого, вьющегося пара, на осеннем шарфе начал проявляться иней. Звёзд давно не было видно, небо было темно-синее, но постепенно менялось. Он сидел, глядя на окна администрации, и думал. Сегодня у него запланировано тяжёлое дело, которое Антон откладывал, как мог, отбрасывал даже мысли о нём, но оно было неотвратимо, и сейчас как раз представился случай осуществить его. В голове тяжёлыми валунами ворочались безрадостные мысли. Может, он действительно неправ? И вправду жесток? Кто же будет достаточно умён, чтобы рассудить, и так же порочен, чтобы понять? Кеша умный, но он мягок, добр, впрочем, не слаб, у него есть стержень, потому-то он и не подходит. Этот человек идеалист, и не поверит в необходимые жертвы. Глеб?.. После всех стычек, тихой взаимной борьбы, особенно усилившегося после его возвращения, хватит ли у него смирения пойти? Хватит ли того клея, надёжно скреплявшего их троих после тех часов на чердаке? Но он должен понять, хотя бы немного, пусть и не высказать этого вслух, но понять и прочувствовать состояние души другого. Решено, надо будет просить именно его. Алый рассвет занимался на горизонте, солнце лениво, с опозданием, заступало на свой пост, выкатывалось на небо остывшим блином, совсем перестав греть. Антон встал, оттряхнул штаны непонятно от чего, подышал на замёрзшие руки, и, чтобы отогреться, пошёл дальше бродить по преобразившемуся ПГТ.
Глеб встал разбитый, он пол ночи пытался вспомнить, до чего же дошёл в момент своего озарения, но не смог, и раздражённый долго ворочался в постели, пытаясь успокоиться и всё же хоть немного поспать. Он умылся, почистил зубы, кинул в рюкзак несколько тетрадей и ушёл, не завтракав. Почему-то плохой сон всегда отбивал у него аппетит. Глеб присутствовал на уроках, но не слушал их, находясь в прострации, ему хотелось просто глядеть в одну точку и не существовать, чтобы не приходилось переходить из кабинета в кабинет, слушать жужжание разговоров или уставших объяснений. Просто отупляющая пустота в голове и разглядывание белой стены, желательно без моргания, чтобы глаза пересохли и ослепли, лишь ради воссоединения устоявшегося тандема темноты и пустоты. Из сомнамбулизма его вырвал хлопок по плечу тяжёлой, мощной руки.
– Слушай, Глеб, ты после школы свободен?
Подросток обернулся, глядя на напряжённое, а от того, более острое лицо. Он хотел отказаться, оправдываясь каким-нибудь глупым предлогом, но тонкие, не свойственные Антону эмоции, принудили его замереть, уже хапнув в рот воздуха и изготовившись отвечать. Глеб закрыл рот, и с удивлением, заново разглядывал уже много лет знакомого ему человека.
Чёрные, жесткие, короткие, смольные волосы, больше напоминавшие щётку, не скрывали особенностей неровного черепа. Черты лица высечены из гранита: резкими, сколотыми, крупными, будто сделанными второпях неаккуратными частями. Потому и чувства выражал редко, очень уж тяжело ему было приводить этот камень в движение, так не бывает экспрессивной ожившая на ночь горгулья. Сложен он был ладно, мышцы крепки, подогнаны друг другу, как надёжный механизм, и служили исправно. И в этом-то человеке Глеб увидал тонкую смесь чувств! В том, кто не то что выразить – почувствовать не умел все оттенки и тона эмоций! На жёстком, угловатом лице виднелось несколько интенсивных переплетений, отражавшихся в мелких изменениях лицевых мышц. Подросток обмер, поразившись, чужой душевный порыв хлёстко, с щелчком плети, полоснул его, и Глеб лишь неуверенно, отстраненно обронил: «Да».
– Тогда тебя Саня проводит. Сразу после уроков его найди, – коротко, лишь бы побыстрее отделаться и убежать протараторил Антон.
Глеб, вырванный из сухого, выжженного бессонницей состояния, ещё долго глядел вслед могучей, удаляющейся спине, только сейчас полностью проснувшись. Он как будто только сейчас протрезвел от пьянящей сонливости и усталости мозга. Тяжело ему было дослушать ещё несколько уроков, он постукивал ногой, порывался уйти, а взгляд метался между настенными часами и окном, время, как назло, текло слишком медленно, в назидание пытаясь научить его смирению и долготерпению. Как только мерный голос учителя перервал визжащий звонок, он побросал учебники в рюкзак и вылетел из класса, первым выхватил из гардероба куртку, и, натягивая её по пути, оказался на крыльце. Там, ссутулившись, стоял худощавого телосложения молодой парень. Его волосы лежали растрёпанно, нестриженной копной обрамляли овальное лицо с греческим носом, от постоянного прищура глаз по уголкам уже залегла небольшая сеточка морщинок. Он коротко кивнул, заметив Глеба, и пошёл. Так и двигались молча, как казалось подростку, в сторону останков целлюлозно-бумажного комбината. И он оказался прав.
Мёрзлая коричневого цвета трава проглядывала сквозь тонкий слой снежка, больше похожего на обильный слой пыли. Они вошли в основное здание комбината, и Глеба обдало потоком воспоминаний, ностальгия ударила по глазам, слегка замылив зрение, но он сдержался, не пустив ни единой слезы. Тогда весь мир был до абсурдного прост, у него была компания и хороший друг, не стояли пред ним вопросы мироздания. Но подросток оторвал тоску от сердца, как вредную опухоль – в прошлом он заблуждался, ползал, как слепой котёнок. Нет, не нужно скучать по таким временам!
Шли они, окружённые мёрзлым кирпичом, пока не оказались у неприметного закутка. Он был обделан и укрыт досками, как маленький домик, среди строительных остатков. Откинув тяжёлую, плотную ткань, служащую вместо двери, Саша зашёл внутрь, за ним юркнул и Глеб. На откуда-то стащенном кресле, как на троне, восседал Антон, по правую его руку уже сидел Женя, там же поместился и Александр. Напротив них, угрюмый и насупленный, сидел Руслан. Глеб, не зная, куда себя подевать, умостился на куцей табуретке у входа, глядя Антону прямо в лицо.
– Ну, похоже, все собрались, – начал голос не спеша, с некоторой неохотой, но затем взял себя в руки и продолжил чуть более нейтрально и жестко, – надеюсь, никто не против, что я пригласил сюда своего друга.
Никто не ответил, лишь покосились на Глеба, его чужеродность в их убежище была очевидной. Изнутри доски были утеплены стекловатой, в углу стояла небольшая, самодельная печурка. В этом домишке, при желании, можно было остаться на ночь, видно, что на него потратилось много сил и времени. Впрочем, они тем и пользовались, часто ночуя, и собираясь здесь, когда требовалось тайное место.
– Сегодня у нас… трудное решение. Руслан нехорошо поступил. Он, по сути-то, предал нас. Мы копим деньги, на всём экономим, а он потратился на какую-то девку! Скоро из школы выпускаться, он деньги тратит! И ладно бы уж, свои, нет, наши, общие. Я считаю, что Руслан слишком много на себя взял, подрывает наши шансы уехать. Что вы думаете?
Саша и Женя молчали, ничего не говоря. Они знали, что это риторический вопрос, и предвидели исход. Всё было обговорено заранее, и спектакль, здесь разыгрываемый, имел номинальных характер. Глеб понял общее настроение, висящее в воздухе, исподволь поглядывал он на Руслана, сжавшего свои руки в кулаки.
Тот глядел в пол, изнутри закусив губу, волосы закрывали его глаза, он единственный не подозревал о происходящем. Его заманили, пригласив на обычный сбор, лишь для того, чтобы выгнать из группы. Он чувствовал прожигающую злобу, старался глубоко дышать, но неумная обида и предательство не давали ему успокоиться. Руслан поднялся с лавки, выпрямившись во весь рост, обвёл взглядом каждого, особенно задерживаясь на выражении глаз, с силой вырывая раскаяние и сознавая свою правоту. Только Антон принял это со свойственной ему строгостью и холодностью.
– Я ухожу, – кратко и ёмко прозвучали в воздухе два слова.
Руслан изо всех сил старался сохранить свою гордость, а потому сообщил об уходе сам, догадываясь, что через пару минут его выгнали бы, за сим, он вылетел из укрытия и почти бегом удалился. Изнутри его сжирали слёзы. Ему было некуда податься, единственные люди, с которыми он обрёл связь, только что предали его, бросили на произвол судьбы за несчастную горсть конфет. Если податься домой, то родители будут бесконечно допрашивать, что же произошло, а ему такая забота опротивела. Они ещё порадуются, что он ушел из «плохой компании», а для него их радость станет злорадством.
Снег снова падал мелкими былинками, потихоньку смеркалось. Руслан переставлял ноги, делая над собой усилие, без памяти шагая по улице и мечтая где-нибудь упасть. Его поглотило собственное страдание. Предательство стало катализатором и теперь все чувства, подавляемые им, поползли наружу. Сколько обид и несправедливостей пришлось ему снести, сколько раз наступал он себе на горло, и всё ради такого финала. Страдая, люди часто поднимают голову к небу, и Руслан не был исключением. Он подставил своё лицо падающим снежинкам, слизывая их с губ. И, чуть приоткрыв глаза, подросток понял, где стоит, он усмехнулся себе под нос, посмеявшись над своей подсознательной тягой, которая и привела его сюда. Руслан вошёл в подъезд, поднялся на последний, третий, этаж и постучал в квартиру, в которой не раз бывал. И как он мог забыть об этом месте?..
Ему открыла дверь молодая девушка со светло-русыми волосами, её детские формы успели округлиться, коленки уже давно не были разодраны, хоть и разбитные черты до сих пор игриво проскакивали в её характере. В домашнем платье и тапочках, Люда отступила назад. Её сердце кольнуло, когда она увидела состояние своего друга. Он содрал с себя куртку и шапку, кидая их на пол, с остервенением торопясь, не зная куда. Руслан прошёл к ней в комнату и встал посреди неё, ощутив себя неуместно, смутившись от того, в каком жалком состоянии пришёл к ней, захотел уйти. И только он сделал шаг обратно, как Люда, опомнившись, проследовала за ним и закрыла дверь. Так они и стояли – молча.
Не произнеся ни звука, они сели на кровать. Руслан наклонился, чтобы прилечь, его обессилевшая душа не желала находиться в вертикальном теле, он желал положить голову рядом с Людой, чтобы быть как можно к ней ближе, но она мягко направила его голову в другое место. Так и молчали они, в пустой комнате, Люда рассеянно перебирала пряди макушки, умостившейся у неё на коленях, а Руслан тихо всхлипывал, окончательно расклеившись. Но девушка его не осуждала, только успокаивала, принимая его чувства. Она не знала точно, что произошло, не могла знать, но если он пришёл к ней в минуту наивысшей слабости, то это говорило ей многое.
В это время, Антон распустил собрание. Он смотрел, как покидают комбинат Саша и Женя, пряча глаза, не говоря друг с другом, и каждый с тяжёлым камнем на сердце. Они явно чувствовали себя виновато и походили на собак, поджимающих хвосты, но старались храбриться и не показывать.
– Ну что, понравилось тебе? – поморщившись, заговорил Антон, в его голосе слышались еле заметные нотки вины и сочувствия.
– Не особо. За что ты так? Не думаю, что это из-за крохи денег, я прав?
– Он был лишним. С тех пор, как он сблизился с Людой, то стал для нас чужой. Знаешь, мы хотим уехать отсюда подальше. Тут нечего ловить, кроме страха и безысходности. Уехать, получить какое-никакое образование, и больше никогда не возвращаться – вот наша цель, и ради неё я не поскуплюсь на что. Доедем, будем впахивать, как ломовые кони, платить за жильё, учиться. Деньги-то мы вымогаем, чтобы первое время прожить. Понимаешь, то, что взял себе Руслан – это и вправду ничто. Но он не смог бы уехать без Люды, это видно, как ясный день. И будет у нас один лишний рот, квартиру придётся искать больше, да и отдалиться он от нас, ненадёжным будет, понимаешь?.. А пока на ноги не встанем, нужна железная дисциплина, чтобы никому не дать слабину, ведь будет чертовски трудно. Знаешь, вот тебя бы я взял. Я тебя уважаю, ты не представляешь, как сильно. Ты умён, будешь даже полезнее меня. Только вот вбил ты себе в голову какие-то глупости. Лес да Лес, Лес да Лес. Что ты на нём, жениться, что ли, собрался? Не будет от Леса счастья, никому и никогда. Бросай эту глупость, поехали со мной.
Глеб внимательно вслушивался в эти слова, теперь ему многое стало яснее. А он-то, грешным делом, подумал, что Антон просто хулиган и раздолбай. Но тут вот как оказывается, лидер, думающий только о благе собственной маленькой группки, готовый ради этого шагать по чужим головам. Но последний слова его разозлили. Что же возомнил о себе этот дурак только потому, что является главным над тремя людьми, одного из которых умудрился потерять.
– Глупости? Глупости, говоришь!? Да я потомок волхва Леса, мы служили ему, и горя не знали! Моя родословная чище, чем у царей и императоров, и я ни на что бы её не променял. Ты слаб и глуп, а потому бежишь. Ты боишься, потому что ничего не знаешь, а я знаю всё. Вы все жалкие, так, не люди, а грязь из-под ногтей. Ничтожества!..
Антону попросту надоело слушать этот поток самовосхваления и унижения остальных людей. В раздражении, он с размаху ударил Глеба по скуле, опрокинув его на холодный пол.
– Я тебя понял, но моё предложение будет в силе до самого нашего отъезда. Кстати, я обещал рассказать… так вот. В тот раз, я пошёл на кладбище, увязавшись за трупами, и нашёл там тот самый идол. Я посоветовался с Кешей, а затем сжёг его.
Он намеренно опустил все подробности, сухо и с достоинством отвечая на всплеск эмоций. Сунув руки в карманы, с уставшим и угрюмым видом, он ушёл.
Глеб некоторое время пролежал на ледяном полу, приходя в себя от удара, он был унижен, но гордость и уверенность в своей правоте не давали распознать это чувство, а потому он принял его за отвращение к Антону. Сдерживая лютовавшие внутри чувства, он побрёл домой, держась за разбитую скулу, ещё более утвердившись в своих целях.
Глава 6. Отщепенец.
Ночью Глеб плохо спал. Он привык ворочаться с боку на бок, но теперь его скула сильно болела, так что подросток оказался прикованный к одной позе. Пару раз он просыпался, после того, как неосознанно переворачивался на ободранную сторону. Таким образом, Глеб не высыпался вторую ночь, с утра, растерев горящие глаза, встал ещё более раздражительным. В четыре крупных глотка он выпил горячий чай, обжегшись, и, разозлившись, с силой поставил кружку на столешницу. Подросток вылетел из квартиры и долго кружил по ПГТ, стараясь выплеснуть всю злобу в ходьбе, к школе он подошёл уже уставший и немного вымотанный. Одежда взмокла, от него попахивало потом, да и лицо покраснело от морозца и нагрузок, волосы влажными прядями прилипли к вискам и затылку. Его сторонились, видя глаза с кранными жгутиками жилок, потемнение под веком, растрёпанный, взмокший вид, бегающие зрачки и руку, неосознанно выстукивающую нервный ритм. Глеб, как и вчера, с трудом сидел на уроках, а в перерывах выбегал из класса и ходил по всей школе.
Кеша сидел за партой, почитывая книжку о физике, в последнее время он брал куда выше школьной программы, решив облегчить себе жизнь в университете. Впрочем, он не делал это из-под палки, ему действительно нравилось. Но ему пришлось оторваться от чтения, когда мимо него пронесся вихрь. Тогда Кеша и обратил внимание на Глеба, на его странное, нервное поведение. Его первым порывом было подойти, поговорить с ним, как-либо помочь, но он проглотил это желание. После того, как Глеб бросил его на растерзание и ушёл, перед этим глядя ему в глаза, Иннокентий зарёкся общаться с ним, пока он сам не пожелает того же и не загладит вину. Так, поглядывая из-под стекол очков, Кеша наблюдал за бывшим другом, пытаясь выяснить, что же произошло вчера между пятью подростками. Женя и Саша ведут себя почти как обычно, только сторонятся Руслана, неосознанно отводят глаза в пол, стараются идти как можно дальше; первый хрустит суставами и мнёт руки, а второй теребит завязку на кофте. По Антону, как обычно, трудно было говорить, только в его резких чертах залегла усталость. Кеша со вздохом снял очки, протёр их, и решил вернуться к учебнику физики, поскольку он был намного проще, чем сложность человеческих эмоций и взаимоотношений. К тому же, это его больше не касалось.
Уроки медленно подходили к концу. На одном из своих кругов, Глеба остановила странная картина. Он увидел, как Полина тихо, в уголке, общается с Антоном. На секунду подросток замер, уставший за бессонные ночи и напряжённые дни, мозг соображал медленно, а потому мысль формировалась, как бы продираясь сквозь бурелом. Неужели, всё это время, Полина была с Антоном заодно? Глеб осёк сам себя, понимая, что такая девчушка вряд ли ему понадобиться. Он наблюдал ещё немного, понимая, что общаются они не в первый раз. Антон был строг, говорил кратко, будто бы боялся обронить лишнее слово, Полина же юлила, её влажные от слюны губы зачастили фразами. Может, он и с неё деньги сдирал, а она всё Глебу относила за рассказы? В общем-то, разницы особой нет, подросток одинаково бы возненавидел любой исход, а потому, подмываемый озлобленностью, он смело и быстро зашагал к парочке.
– Ты вот чего к этой девке привязался, а? Совсем ни страха, ни совести, а, Антоша?
– А тебе чего?
Антон, конечно же, ничуть не испугался. Он лишь оглядел любопытные взгляды, впившиеся в них, а ему не хотелось скандалов. Глазами и жестами, он призывал Глеба отойти, поговорить спокойно и решить проблему, поскольку понимал, что иначе, чтобы не потерять репутацию, должен будет решить всё резко. Но подросток не унимался, видел, но не принимал щедрое предложение, он был зол за вчерашнее и хотел отыграться. Показать, какой он из себя на глазах у всех. Пора перестать прятаться в тени! После того, как он приехал с деревни, его почти перестали замечать, позабыли его, но он напомнит.
Между ними завязалась драка. Глеб только сбил кулаки, не нанеся значительного урона, лишь пару небольших синяков смог он оставить на широкой груди. В ярости, бил он без разбору, не видя куда, а сам, получив, мощный и точечный удар, лишь распалялся. Его подпитывала вся обида, злоба и усталость, копившаяся с его приезда около четырёх месяцев назад. С благословенного края упал он в пустошь. После лоснящегося соками и разнотравьем поля оказался он на сухой земле, которая прикрывала свою наготу жалкими былками, в месте, где всю жизнь своими ненасытными корнями высасывают вековые стволы. Привыкший дышать полной грудью, он вновь вынужден был задыхаться от безысходности и слабости. И Глеб не выдержал, озверел, даром, что о двух руках и ногах – чисто зверь. Озлобленный, ненасытный, загнанный в угол, он хотел выцарапать Антону глаза, по одному вырвать его ногти, растерзать.
Но их растащили в разные стороны. Глеб долго вырывался, не успокаиваясь, его оппонент же, спокойно отряхнулся и стоял ровно, в его взгляде что-то изменилось. Обоих привели к директору, отругали, и, в приказном тоне заявили, что продолжат этот разговор и завтра, но уже и их родителями.
Глеб поплёлся домой, уставший и немного нервный от адреналина, который не торопился идти на спад, внутри разлилось какое-то неясное тепло удовлетворения, все отрицательные эмоции были выплеснуты. Он отпер квартиру и насторожился. Из кухни аппетитно пахло едой, хотя никого дома быть не должно. Виктория должна находиться на работе, а Иван, как обычно, шататься где-то в пьяном угаре. Глебовы глаза метнулись к порогу – обувь отца. Он хотел тихо развернуться и на цыпочках уйти, но из кухни послышался зычный голос:
– Глеб, ты?
– Да, я! – откликнулся он.
Глеб разулся, скинул куртку и шапку, ему хотелось поскорее пройти в комнату, чтобы избежать категорически неприятного разговора. Но, когда он проходил монашеской поступью, то замешкался, заметив, что отец подзывает его. Глеб вошёл в кухню, выглядя не очень: разодранная со вчерашнего дня скула, ободранные костяшки, помятая истасканная рубашка, растрепанные волосы, уставший вид и лёгкий налёт прежней дикости в глазах. Иван же, наоборот, выглядел свежее, чем обычно: не пьян, волосы чуть влажные после душа, от него не разит. Оба всматривались в друг друга со скрытым удивлением и уважением.
– Подрался, что ль? – озвучив очевидное, он усмехнулся с привычным прищуром.
– Ну, я… – Глеб замялся, – в некотором роде, наверное.
Он уже давно перерос отца на полголовы. Всё молодое тянется вверх, когда старое клонится к земле, Иван с каждым годом всё больше сутулился, уменьшаясь, всё сильнее обвисала и дрябла его кожа. Нет, этот человек не был стариком, просто пил напропалую, позабывшись в мире пьяного угара, неясного веселья и беззаботности, обменяв жизнь на иллюзию. Глеб опасался его, не понимая характера, мыслей и мотивов, а также избегал скотиньей жестокости, горящей за хмельной поволокой глаз, как огонь, отражающийся в мутной глади пруда. Но сейчас этот человек был трезв, на его лице ярмом висела осознанность, так что подросток вошёл, но сторонясь его, как незнакомого человека.
– Да я не ругаться буду, заходи. За что дрался-то? – В его голосе мелькнуло искреннее любопытство, нависшее веко приподнялось вместе с бровью и всё обрюзгшее лицо выражало озабоченность и лёгкую насмешливость. Он будто-то бы не верил, что его сын, привыкший решать всё словами, поднялся до такого.
– За то, что меня не принимают в расчёт и пытаются отобрать то, что мне принадлежит.
Глеб сказал это со стальным тоном, в глазах мелькнул блеск холодной жестокости, вызванной обидой. Ему резко, но ненавязчиво вспомнилась та ночь на чердаке, когда он с благоговением наблюдал за актом насилия, не дыша и с воодушевлением. Затем, в глазах мелькнул человечек, размазанный Семёном в кровавую кашу, и он понял, что больше не испытывает жалости к этому слабому существу. Миром правит сила, и он желал стать её частью, чрез бога – Лес. Всю свою жизнь, за исключением того позорного существования в деревне, Глеб стремился к ней, как мотылёк к огню.
– Ну, походу ты понял то, чем я жил. Молодец, вырос, возмужал, уважаю, теперь ты меня поймёшь. Поговорим? – скорее утвердил он, чем спросил, – Я хочу рассказать тебе, как мы оказались в этом дерьмовом месте. Короче, раньше мы в Москве жили. Я и Вика моя. Познакомились, полюбились, ещё зелёные студентики. Ну, мне повезло сильно, бизнес открыл, хорошо жили. Я ж как жил: кто сильнее – тот и прав. Денег нажил, сильным был. И всегда правым, значит. В бизнесе только так. Потому-то боссов и называют «акулами бизнеса», потому что всю мелкую рыбёшку сожрали, зубами во всё вгрызлись. Вот, тебя решили завести. Да она как беременной стала, так дурочкой полной заделалась. Ни черта не помнит, не знает, ведётся на всё подряд. Так и обманулась она… хотя, думаю сейчас, что специально тогда всё подстроили.
Он помрачнел, сделал значительную паузу, будто бы умалчивая часть истории.
– Кредит, долги и вот мы уж в бегах. Радует, что она меня хотя бы не оставила, всё ж на моё имя было, могла и уйти, но это утешение слабое. Так и забросило нас в этот ПГТ. Это ведь её родителей квартира… И, ух! Как вспомню старую жизню, так и сердце сжимается, болит всё! И пью, и пью, и пью – и мне хорошо! Трезвый-то я не виню Вику, сам не доследил, знал же, что с ней творится, а как надерусь, так и лезу драться, так и ору на неё. И такая злоба с обидой пробирает! А как трезвый, то ещё больнее, что так опустился, на самое дно меня вогнали, а сами сверху кружат, зубами клацают. Вот одна только радость сегодня днём у меня появилась, что сын в отца пошёл. И, надеюсь, на моих-то ошибках ещё выше поднимешься. Смогёшь?
Лицо его было жёсткое, впрочем, не без намёка на некоторую нежность. Всё же, даже у людей с такой жизненной философией бывают те, кто им дорог. Глеб на секунду задумался, вспомнив, что дед с бабушкой намекали на эту историю, но смолчали. «И правильно, такое надо не в пересказе слушать,» – мысленно отрезал он. Душа на секунду наполнилась неизъяснимой сентиментальностью и умиротворением, в нос ударил фантомный запах душистой травы и цветов, а в ушах смутно послышалось квохтанье кур, далёкий говор – всё это Глеб оборвал, выжег из себя, не позволяя дать слабину. Подросток чуть сощурил глаза, придавая своему взгляду твёрдую решимость, поднял воспоминания последних месяцев, поставил пред собой частокол Леса, а затем с уверенностью кивнул.
Так, они посидели молча, задумавшись, пока Глеб не попросил, чтобы отец сходил завтра в школу по поводу драки; теперь пришёл черед кивать Ивану. Он постепенно становился беспокойным, бегал глазками, спрятанными между нахлобученным сверху и снизу мясом набухших от пьянства век. Толстый, во вчерашней, пропотевшей майке мужчина поднялся, опершись рукой на стол, слегка покряхтев, а затем направился в комнату. Послышалось копошение, а затем он вышел, в кармане штанов с пузырившимися коленями звякали монетки – шёл пить.
Глеб проводил его взглядом, упершись плечом в косяк от кухонной двери, после со вздохом ушёл в свою комнату. Случайно захватив взглядом календарь, он остановился на нём, отметив, что сегодняшняя дата обведена в толстый кружок синей пастой. «А, точно, сегодня же их годовщина…» – задумчиво пробормотал он. Ещё раз глянув на запертую входную дверь, подросток вздохнул, а затем окончательно ушёл в свою комнату. Он больше не знал, как относится к отцу. С каждым годом эта жизнь становилась всё менее однозначной, всё усложнялось в прогрессии, на которую подросток не мог повлиять, и это его удручало и раздражало.
Разговор у директора был недолгий, проще говоря, он жил фамусовским принципом «подписано – так с глаз долой!», когда дело касалось учеников и их поведения. Они приходили и выпускались, лица сменяли одно другое, сходные и неприятные. Школьники были цифрами в его отчётах, приказах и расчётах – вот с ними, бумажками, он был цепок, не забывал и хранил их ящичках, которые покрывали стены. Директор запоминал фамилии, чуть ли не номера каждого документа, но вот сопоставить бумажку с лицом он не мог, а потому каждый раз недоумённо моргал, когда с ним здоровались на улице бывшие его ученики, только что приехавшие из города, вчерашние студенты и завтрашние работники. Иван, конечно, не пришёл, как обещал, он снова где-то пропадал и размывал границы между пьянствованием и опохмелом. Вместо него была Виктория, которая извинялась, как могла, да так быстро, что слова накрыли присутствующих волной уничижительных фраз, даже Антон немного смутился от таких витиеватых выражений. Впрочем, она торопилась, из-за Глебовой оплошности опоздала на работу, от чего чувствовала себя крайне неприятно. Скоростью Виктория старалась отделаться от долгих фраз, чего с лёгкостью добилась, поскольку директор искренне желал того же – не заниматься этой бессмыслицей. Глеб снова вышел как гусь из воды.
Промотавшись в школе, он вернулся домой, решив дать себе отдых. Подросток чувствовал себя измотанным. Конечно, он мог принудить себя на одной силе воли и разуме двигаться вперёд, но пошатнулись и они. Глеб уже не мог мыслить так же ясно, как ещё неделю назад, и, вспоминая недавнее, тянуло за сердцем, тягуче побаливало в районе лёгких. Он сделал чаю, выпил его, глядя на дома, улицы и деревья, поддёрнутые белым пушком, а затем шмыгнул под одеяло и уснул, не ворочаясь и лёжа пластом. Подросток собирался проспать с трёх часов дня до семи утра, восполняя нехватку сил, стараясь заглушить неуверенный, но до остервенелого упрямый голосок внутри.
Пару дней он не подходил к Полине, ожидая, что это сделает она, но так и остался ни с чем. Девочка, испугавшись происшествия, сторонилась его. Теперь ей ясно вырисовывались причины его поведения. До этого, она считала его чудаковатым, умником, который настолько любит хвастаться и делиться знаниями, что захлёбывается в словах, но теперь Полина видела в нём опасного человека, помешанного на Лесе религиозного фанатика. Глеб же, в свою очередь, выкатив грудь колесом и собрав всю свою гордость, игнорировал её, поскольку ему не нужно было общение… ни с кем?..
Сидя за партой, он вдруг остро осознал своё одиночество. Подросток оглядел свой класс, пересчитывая каждого знакомого и товарища, с кем перестал здороваться и даже пересекаться взглядами. Затем вперился в массивную, полусогнутую и читающую фигуру Кеши, почувствовав щекотку в горле, отвернулся. Мысленно он перебрал знакомые лица из классов младше и нахмурился, ему стало неприятно. И вправду, в последнее время он мог общаться лишь со своим дневником и внутренним голосом.
Его рука, лежавшая на линованном листке, медленно сжалась, скомкав конспект, хруст бумаги привлёк пару взглядов, и Глеб, успокаивая себя, медленно расправил тетрадь и начал её разглаживать. Он сунул её в рюкзак, накинув его на плечо, и ушёл с уроков домой. Кеша искоса глянул, как тот уходил, но вновь промолчал, и долго пялился в книгу, думая о своём, а не читая. Подросток больше не мог переносить своих чувств в чужом окружении, а потому ринулся в пустой дом. Быстрой рысью зайца, за которым увязалась охота, он опрометью добежал до своей двери, вошёл, а затем с силой хлопнул, запер, а затем долго держал за ручку, оттягивая её на себя, будто бы кто-то ломился с той стороны. Отдышавшись, он устало побрёл в комнату, кинулся на диван, закрыв лицо руками. Он не плакал – глаза его были сухи. Скорее, изнывал в бессильной злобе.
– Дур-р-р-раки, – проговорил он дрожащим, чуть скрипучим голосом, – неужели вы не понимаете, кто я? Тот, кто приведёт вас к Истине, тот, кто стоит над всеми вами! Вы все конченные люди и ничего не стоите! За одного меня можно отдать тысячи таких, как вы. Вы все ничтожны, один я… Я волхв, Я проводник Леса и его толкователь, Я после смерти стану одним из деревьев, войдя в их Великий Сонм! Я и только Я! Так почему же вы не преклоняетесь, не пресмыкаетесь, не размазываетесь жалким пятном по земле, не слушаете каждое моё слово, не предугадываете желаний? Я – будущее божество! И Я предбожество сейчас! Ну, давайте, презирайте меня, игнорируйте меня, давайте! Ну что же вы, конечно, ненавидьте меня, Я вам всё припомню, никчёмные люди.
И много подобного, брызжа желчью, сотрясая воздух, проговорил он в тот день. Во многом был он не прав, считая себя единственно верным судьёй над жизнью и чужими душами. Раздражённая, измотанная психика, наполненный глупыми и ошибочными идеями мозг, стресс и недосып у организма – всё это затмило пару простых вещей. Это он перестал со всеми здороваться и общаться, это он огрызался на каждый вопрос, это он начал смотреть на всех свысока и это, конечно же, он, начал пугать своим поведением остальных. Глеб стал попросту неприятен, озлоблен и откровенно несносен, а потому сам изолировал себя от остальных, ведь каждый человек имеет право на самоуважение, не терпеть чужих выходок и эмоциональных заскоков. Как аукнется, так и откликнется.
От бесконечного потока бранных слов и таких крепких выражений, что и иной взрослый мужчина постесняется сказать, он оборвал свои излияния, услышав отчётливый звук в дверь. Кто-то бил по двери двумя кулаками, в истерике сотрясая её. Глеб вскочил, как вскакивает вспугнутый оружейным выстрелом зверок. В пару длинных шагов он оказался у двери, и открыл её, его вид был измученный и больной. Снаружи стояла Полина.
Её шапка была сбита на бок, куртка застёгнула впопыхах, щёки полыхали от холода и быстрого бега, а рот, пытавшийся выдавить хоть одно внятное предложение, только вдыхал воздух. Её жиденькие волосы, выбившиеся из-под шапки, были насквозь пропитаны потом, и висели темно-коричневыми сосульками. Она, не переходя порога, зачастила:
– Там дядя! И Дружок! Лес их!.. Я…
Девочка схватила его за руку, царапая ногтями кожу до белых полос, но Глеб, подавшись вперёд лишь на шаг, потянул её на себя, и, пересилив её, затянул в квартиру и захлопнул в дверь. По её испуганным, заплаканным глазам, неспособности выстроить предложение и общему истерическому состоянию, он понял, что произошло нечто страшное. Его так и подмывало прикрикнуть и обругать Полину, за то, что та пришла так не вовремя и так раздражающе неспокойно. Но он всё же взял себя в руки, и спокойным, по большей части, голосом, остановил:
– Тише. Если ты будешь так тараторить, то я совсем ничего не пойму. Отдышись немного.
Грубоватое напоминание привело её в чувство ровно настолько, чтобы она успела перевести дух, но как только мысли стали в ровный ряд, девчушка снова заговорила.
– Мой дядя пропал в Лесу! У нас собака сбежала, в ту сторону кинулась, а он за ней! Смотрю, а Дружок-то у дома бегает! Это ведь значит, Лес заманил, да? Пошли скорее, нужно ему помочь! Пойдём, Глеб!
– Послушай, Полина… – начал он с тяжёлым сердцем.
– Что? Что не так? Времени мало, побежали!
Глеб смотрел в лицо напротив, искажённое истеричной судорогой и слезами, уголки губ дёргались, опущенные книзу, а лоб наморщен. Слёзы, размазанные по щекам, отсвечивали под светом лампочек, в глазах плясали нехорошие искры. Она глядела на Глеба, как на единственного человека, который в силах ей помочь, так человек при смерти хватается за каждую пылинку, показавшуюся ему надеждой. Но подростку было тяжело отказать, глядя на это отчаяние и истеричное желание помочь единственно дорогому человеку, те чувства, которые он в своей жизни уже испытывал и не раз.
– Ему не помочь, если Лес уже забрал его, то сам решит, что с ним делать. Убьёт или нет – не нам что-либо делать или решать. Стоит… принять это. И до тебя такое случалось, понимаешь? И им тоже приходилось мириться с этим. Да, это грустно, но что ж поделаешь? Иди домой, поплачь и постирай самый приличный дядин костюм. Может, Лес смилуется, и хоть тело его на похороны отдаст.
Сначала он хотел успокоить, но потом, видя, как с каждым его словом решимость девочки растёт, он решил стать циничным, уничтожить последнею надежду, втоптать чувства в пыль. Но Полина грозно глянула на него, и от стойкой уверенности её рыхлое, прыщавое лицо вдруг подобралось и стало мраморной статуей, статной и красивой.
– Тогда я сама пойду! – крикнула и убежала, будто не было.
Хлопок двери стоял в ушах у Глеба, когда он, нахмурившись, думал. Всё же, в некоторой степени, эта девочка стала ему дорога, разбавляя одиночество от отсутствия Кеши и остальных, выслушивала его, задавала вопросы. Он успел привязаться к этой несуразной девчушке, смеющейся невпопад, и непременно со слюной на губах. К тому же, Глеб считал, что нёс за неё ответственность, поскольку собственнолично ввёл её в мир Леса, его желаний и целей, нечаянно уверив, что его могущество может быть сломлено, если хорошо об этом попросить. Подросток выругался, накинул одежду, застёгивая куртку по пути, кинулся вдогонку. По снежку, вдыхая колючий студёный воздух, он погнался за быстро удаляющейся фигурой, мелкие острые снежинки ударялись о лицо. Глеб окликнул, и девочка замедлилась, чтобы подпустить его, а затем снова пошла быстро. Ни один из них не произнес ничего вслух, не до разговоров было, пока дыхание сбитое, к тому же, каждая секунда была дорога. Глеб не знал, зачем шёл, понимая, что никого внутри не найдёт, но он искренне желал, чтобы Полина вернулась из Леса.
Он постоял, маленький и ничтожный, на фоне многовековых деревьев, сбросивших свою листву, и стоявших, со скрючившимися пальцами и руками веток, чёрными и неприветливыми. Стволы поскрипывали, перестукивались сучками, нависая над ними. Глеб шёл впереди, уверенно и не выказывая страх, он свыкся с этим состояниям, постоянно живя под гнётом, храбрился, а вот Полина, ступившая внутрь впервые, запуганная историями, вздрагивала от каждого скрипа. Она озябла от страха, кутаясь, но не могла согреться, поскольку холодило её изнутри. Девочка подходила к Глебу на пару шагов ближе после каждого звука от дерева, но, чуть погодя, отставала, не желая наступать ему на пятки. Только одинаковое, ритмичное поскрипывание снега под шагами, дарило ей подобие спокойствия. Она оглядывалась вокруг, выискивая силуэт дяди, но сумеречные, вытянутые тени, пугали её, собираясь в выдуманных монстров, воображение, подстёгиваемое разыгравшимися нервами, издевалось над девочкой, которая теряла решимость. Единственное на что ей сейчас хватало храбрости, это идти вперёд, вперившись взглядом в Глебову спину, стиснув кулаки и зубы.
Глеб внимательно вглядывался в деревья, отыскивая те, что с зарубками, его слух напрягся до предела, он не смотрел по сторонам, не чая никого найти, и наоборот, боясь обнаружить в тенях нежданных гостей. Он надеялся немного пройтись по Лесу, вывести их оттуда, а Полине сказать, что божество не желает их присутствия, обманув. Вся его внутренность съёживалась в комок от пристального взгляда, направленного на них. Мысленно, Глеб пытался вычислить, откуда он исходит, но попытки были тщетны, так что подросток напрягся, поджидая неожиданного удара.
Природа вокруг была безмолвна, но вокруг будто били в набат – так стучало его сердце, отдаваясь отзвуком в ушах. Он плохо слышал скрип деревьев, бодрый хруст снега под его сапогами. Улучив в этом звуке что-то странное, Глеб обернулся: Полины не было, ни следа не оставила она за собой, и непонятно, когда отстала. Он бессмысленно закрутился вокруг себя, отыскивая девочку, но никого не нашёл, заорал во всё горло:
– Поли-и-ин! Поли-ина-а-а!
Ответом ему было эхо.
Глеб кидался из стороны в сторону, то возвращаясь, то углубляясь, он не мог поверить, что потерял её. Круто развернувшись, подросток направился к сердцевине Леса, злоба заволокла его мысли, и он был готов с боем вырвать её.
Периферийное зрение чётко уловило движение. Его взгляд метнулся туда. Маленькая тень стояла между деревьев и глядела прямо на него.
– Глеб, иди сюда скорее!
Он сделал шаг вперед, затем второй, но тут же одумался. Ни в коем случае нельзя потерять зарубки.
– Нет, это ты подойди.
– Ну, как скажешь.
На половине фразы писклявый голосок девочки загрубел, оброс хрипотцой и басом, и сама она изменилась. Колени и локти звучно выгнулись, образуя звериную анатомию, силуэт вырос в росте в полтора раза, глаза всполохнули жёлтым, как и зубы существа, цветом. На вытянутом, обнаженном от кожи и мышц черепе, красовалась шляпа-котелок, на теле красовался аляповатый, ободранный фрак. Странным образом сочетая в себе черты людские и животные, оно пугало своей непонятностью, переходной стадией от одного к другому – так пугают маньяки и сумасшедшие, от которых, в силу той же переходности, не знаешь, чего и ожидать.
– Так ты хочешь, чтобы подошёл я? Что ж, я не празден, и вполне могу сделать пару шагов, – его глубокий смешок выражал только лёгкую насмешливость, при абсолютной неподвижности черепа, заменяющего голову, – кстати, Глеб, меня зовут Терион и я Посланник твоего обожаемого Леса.
Приподняв котелок на своей голове, он чуть поклонился, положив вторую руку на грудь, в районе сердца, выражая глубокое почтение, длинные, острые когти поцарапали фетр шляпы. Каждое его движение отдавало чётким душком иронии и нескрываемого презрения, как шутник-затейник из высшего общества, стающий на колени перед бедняком, лишь бы рассмеяться с его смущения и растерянности, смешанного со страхом.
У него не было времени думать, Глеб просто побежал, задыхаясь от холодного воздуха, царапающего легкие и рот. Желание остановиться и прокашляться росло, но он не мог этого сделать, а потому кашлял, хватал ртом воздух, хрипящее выдыхал, а в итоге просто задыхался от недостатка воздуха. Подросток спотыкался о корни, которые хватали его за лодыжки, обивал плечами стволы, задевая их на полном ходу, молодые деревца и высокие кустарники царапали его лицо и глаза нагими сучками – всё замедляло его движение. Он не слышал за собой нагоняющего топота, но бежал опрометью, лишь бы выбраться.
Терион не бросился в погоню, он прекрасно понимал, какого страха успел нагнать на этого мальчишку, череп отливал желтизной под слабым светом луны. Посланник рассмеялся, довольный исполненной им работой, самодовольство обогрело его в такой холод. Он поправил шляпу, потянул за цепочку, ведущую к карману, к которой должны были быть прикреплены часы, но их там не было – существо пародировало кого-то, знакомого ему, «смотря время», как это сделал бы какой-нибудь дворянин, обременяемый франтовством. Внутреннее времяощущение давало ему куда больше, чем позолота с пустым колечком на конце. Чуть передёрнув головой и плечами, как собака, Посланник направился вглубь Леса. След из широких и длинных человеческих ступней исчезал за ним.
Всё же, Лес был капризен, и воля тысяч деревьев смешивалось в одно, общее решение, иногда импульсивное, иногда мудрое, но, как и у любого божества – неисповедимое. Зимой, когда весь сок жизни замирает внутри ветвей и стволов, сонно и медленно вершится судьба, мысли текут густой смолой, но бурлят от злобы и необходимости что-то решать вместо тихого умиротворения сна. Даже голос, до того тихий, шелестящий и несколько нежный, становится вдруг резким, скрипучим и противным. Но этот план вынашивался Лесом давно, а потому не вызвал ни в одном могучем дереве озлобления, а в деревце протеста – это было всеобщее, взвешенное решение. И только поэтому Глеб выбрался живым, да, его испугали до полусмерти, предупреждающе ранили и расцарапали, но не убили.
Подросток, шатаясь, шёл от Леса, решив пройти через центр, по главной улице, потому что там были фонари, а он боялся. Глеб утирал расцарапанное лицо руками, пытался унять крупную дрожь и стучал зубами. Не укладывалось в голове: за вечер, должно быть, умерло два человека, а он не смог уберечь Полину. В итоге история спасения стала историей ещё одной гибели. Лес отверг его, и подросток уже не знал, что ему важнее. На хорошо освещённой улице яснее виднелось его бледное с испариной лицо, изборождённое царапинами, залитое кровавыми подтёками.
С площади послышался шум, подросток хотел обогнуть столпотворение, чтобы избежать расспросов, всё успеется и завтра, и послезавтра. Он, оглядываясь в сторону Леса, уже поворачивал, готовый из двух зол выбрать меньшее и двинуться соседней, не такой светлой улицей, как его слух, до того ограниченный звоном в ушах, выхватил имя. «Что с Полиной?» – спросил только что подоспевший к толпе голос обеспокоенного человека, не вникшего в суть дела. Глеб так и обмер, заслышав знакомое имя, а потом рванул к центру толпы, расталкивая людей. Там, на ледяном припорошённом снегом асфальте сидела Полина. Живая.
Она моргала редко, будто бы забывая об этом, пока глаза не начнут зудеть, всё лицо было влажным от слёз, застрявших в каждой поре. На лице было невнятное выражение, девочка явно не понимала, где находиться, но безуспешно порывалась уйти, её тело было обессилено. Застывшая гримаса чистейшего ужаса, обезобразила её. Во взъерошенной прическе виднелась пара седых волосков…
Зрачки Полины бегали, ни за что осмысленно не цепляясь, но, как только Глеб ворвался в центр круга, образованного людьми, всё существо её вдруг сконцентрировалось в последнем рывке осмысленной деятельности: девочка подняла свой палец, указала на подростка и дурным, визжащим голосом закричала. После этого она упала ниц, больше не двигаясь. Крик Полины ещё долго эхом отражался от стен, и даже после затишья долго стоял в головах и душах людей, не давая им шевельнуться. Прокопий – местный резчик по дереву, весельчак и рассказчик – двинулся первым, бросившись к девочке, не зная, что же первым проверить: пульс или дыхание. За ним замельтешили все.
Никто помнил тот вечер в чёткой последовательности, да и последующие дни тоже – всё смешалось в головах у людей. Точно была милиция, врачи, несомненно, допрашивали Глеба, хотя тот заболел и немного лихорадил. Известно, что Полина полностью поседела за последующие дни, не разговаривала, только рычала, булькала и лопотала, больше не могла воспринять никакой информации – такой её увезли в лечебницу для душевнобольных, без надежды на выздоровление. Поговаривали, что Глеб на допросах говорил небылицы про то, что потерпевшая вбежала к нему в дом и умоляла помочь найти дядю, хотя тот, по его показаниям, находился в квартире. Дружка же никогда и не было, не существовало такой собаки в их семье. К тому же, подросток отрицал любую вину в произошедшем, уверяя в своей невиновности. Дело из ПГТ перешло в город, где в истории про Лес не верили, и в итоге сошлись на версии, что девочка уже была помешанной, когда позвала Глеба в Лес, где отстала от подростка, и, страх темноты, усугублённый местным фольклором, окончательно довёл её до помешательства. Дело-то прикрыли ловко, но вот только местные знали, что их божество не выдумка, и их версия была иная. Судачили много, один другого узорчатее, казалось бы, соревнуясь, кто кого переврёт. Склонность Глеба к изоляции, странное, вспыльчивое поведение, поклонение Лесу и частое нахождение с Полиной, привели к одной общей мысли: он хотел преподнести её Лесу. Впрочем, это было единственной короткой фразой, которая всех объединила, дальше же всё ограничивалось лишь фантазией человека. Глеба начали избегать, активно подвергая остракизму. Он стал отщепенцем – лишней частью общества. Презираемые им, стали презирать его. Мизантропия вернулась десятикратно.
Глеб сидел на диване, уставившись в пол. Подросток пережидал дома «неудобное» дневное время, на улицу он выходил ранним утром, когда все ещё спали, но возвращался в своё убежище, как только из подъездов выбирались первые люди. Виктория окружила его двойной заботой, уверенная в невиновности сына, она уверяла в этом и других. Глеб, после рассказа отца, начавший презирать мать, отшатывался от таких проявлений любви, грубил и язвил, чем принудил её отступить. И, утопая в водовороте жалости к себе, упившись одиночеством, он отсырел. Как картонная коробка, разбухнув от обилия воды, он начал расклеиваться и разваливаться, постепенно, не заметно для себя.
Человек, часть общества, замкнутый в самом себе не сможет выйти на что-то новое: так вода в пруду, не обновляясь, застаивается, цветёт и воняет, а ключ, бодро протекая, всегда свежий и чистый. Как змея, пожирающая свой хвост, будет лишь бесконечно кружить на месте, Глеб не выдумал ничего нового. Те же мысли, страхи, мечты – всё помутнело и заболотилось, в душе он чувствовал себя погано. Отвергнувший общество, он понял, что не может без него, попытался вернуться, но понял, что стал отвергнутым всеми. Месяцы его жизни, как бы насмехаясь, продолжали течь, а он – завяз.
Глава 7. Болото.
Глеб увяз в самом себе, каждое движение закапывало его всё глубже. Хоть бы один, свежий, чистый, бурный ручей новой идеи, мысли, хоть один маленький разговор!.. И всё бы стало легче, но он был лишён и этого. Шныряя тут и там целыми днями, он походил на бродягу, что стреляет жадным взглядом по тёплым квартирам и по вкусной еде, изголодавшись телесно, только вот Глеб стал жаден до социального. Иногда он стоял у школы, скрывшись от глаз, слушал постоянную какофонию, громкую и визгливую. Изредка ходил к лесопилке, вдыхая запах опилок и прелого дерева, слушая отдельный выкрики и шум работ. Никто его не видел, подросток сумел пропасть из поля зрения, но, к сожалению, не из памяти, он испытывал потребность быть забытым или, хотя бы, прощённым.
Часто он гулял по тому самому Лесу, который принёс ему столько проблем, но тот больше не трогал его, будто бы не видел. Всё же, он добился своего: разбил человека, размазал амбиции по земле, создав тесто, из которого можно слепить что ему будет угодно. Лес не любил мечты и мысли, и пока они существовали, старался навредить, Глеб распознал эту необходимость слишком поздно, утопив себя самостоятельно. Его желания были слишком страстны, а потому опасны для взгального божества.
Долго гуляя по чаще, уже не обращая внимания ни на какие знаки, он садился на поваленное дерево, и думал. Долго глядел он в одну точку, не воспринимая ни холода, ни терзающего голода, а потом выходил по наитию, и теперь Лес отпускал, позволяя свободно передвигаться. Уходя до рассвета, возвращаясь после заката, он навлёк на себя ещё больше подозрений, хотя и не обращал на это особого внимания: ниже падать в глазах других давно уже не было возможности. Бывало, подросток приходил, и долго не мог раздеться, поскольку заледеневшие пальцы переставали ему служить.
Зима стояла в самом разгаре: трескучая, морозная и ядрёная. Стало слишком уж холодно для прогулок, даже для человека, чьи ощущения притупились от чувств, поглощавших его. Глеб лежал на диване, уставившись в потолок грязного оттенка, сложив руки на груди, напоминая мертвеца в гробу – такой же застывшей маской было его лицо. Только зрачки уныло двигались, обнажая разные части чуть покрасневшего белка: в последнее время он часто плакал. Иногда без причины, но всегда с горечью.
«Я – словно то пятно. Невнятная желтизна на кипенно-белом цвете. И всем хорошо без меня, привольно… сам дурак. Ведь не может же быть так, что я один такой хороший, а все – плохие? Впрочем, вполне и может. Например, когда тот человечек…. неважно. Ничего уже не важно, хочу просто лежать, а потом также мирно умереть. Стольких людей я сделал несчастными, оскорбил, унизил, а теперь сам ощутил, какого это. И кому стало хорошо от того, что я потомок многоколенного рода волхвов? Никому. Загордился, похоже. А вот надо было жить, как в деревне жил, противостоять, а не преклоняться. И что теперь? Лежу, вдали от всех, забившись в свою комнату, и теперь она – весь мир для меня. Ничего не хочу, и ничего не чувствую, даже думать трудно, а всё думаю, больше ничего не остаётся. Ради чего я теперь живу, просто по инерции: потому что родился? Так совсем грустно, тяжело, а всё-таки многие так живут, чем я лучше? Хотя, я весь день не ел, нужно встать».
Много размышлял он, перебирая по моментам жизнь, иногда принуждая себя вставать, есть и пить. Глеб не разговаривал и с Викторией, которая заходила к нему почти каждый день, стояла в молчании, и, вздохнув, уходила. Тяготеющую над сыном пустоту чуяла она, и, как животное, унюхав чужой запах на детёныше, перестаёт признавать его, так и женщина больше не видела в нём Глеба, её маленького, дорого ребёнка. Заходил и отец. Намного реже. Он стоял неловко, мялся с ноги на ногу, не зная, что проговорить, а затем, пропитым, глухим голосом говорил: «Всё же съели, да?.. слабоват ты, в меня вырос… ну и лежи, лентяй, может, сопьёшься ещё, как и я,» – а затем уходил, недовольный и озлобленный, выпивая теперь куда чаще и больше, чем прежде.
Когда подросток всё же поднимался, он не переставал ходить: постоянное движение стало для него синонимично полному бездействию – но всё это, каждое состояние, становилось для него усталостью. Только проснулся, а уже чувствуешь себя уставшим, как атлант, держащий на своих плечах весь небосвод. Только вот ноша Глеба была иной – его давил книзу груз собственных ошибок и решений. Эх, если бы только можно было жить и знать, что будет дальше, в хитросплетённом лабиринте судьбы всегда выбирать верную развилку!.. Тогда, всё внезапно стало бы хорошо. И вот, кружа по кухне, он ставил чайник, включал нижнюю правую конфорку и ждал, меряя широкими, быстрыми шагами помещение, пронзительного парового свиста. На ходу плескал в кружки кипяток, очень часто проливая его на столешницу, не замечая этого, поскольку в последнее время стал совсем невнимательным. Как только вода приобретала коричневый цвет, Глеб отпивал – неважно, насколько обильно клубился пар и как сильно он обжигал язык – подросток попросту почти не чувствовал боли. А ту, бывшую настолько сильной, что она пробивалась сквозь заслон пустоты, он принимал за благодать. Так и пил: сделает круг по квартире, остановится, отопьёт глоток, а потом опять пустится в путь, а потом, когда чай кончится, ляжет пластом на диван и не пошевелится больше.
Любое время кончается, так и зима постепенно сбросила шубу сугробов, обнажив пустую, упитанную землю, пресыщенную талой водой. Мелкие острия травы пробивали почву маленькими копьями – сейчас всем хватало воды, Лес делился ею с другими растениями щедрой господской рукой. Река снова разлилась, а всё рядом с ней превратилось в жидкую грязь. Весна робко вступила в ПГТ, юной, рдеющей девушкой, затем, чуть осмелев, пробудила животных и птиц, и, развеселившаяся от жизни вокруг, без стеснения взяла да и раскрасила всё в ярко-зелёный.
Всё вокруг преобразилось, тем же самым остался Глеб. Он не без неприязни глядел на птиц, которые, по его мнению, слишком громко щебетали, детей, почуявших скорое лето и взбодрившихся – всё напоминало ему о собственной постоянности. Теперь его сущность – быть константой, вносящей в чужую жизнь несчастья. Если бы его окружали такие же люди, он бы не чувствовал зависти, но вокруг было только движение жизни, даже гнёт тоталитарных наклонностей Леса не мог её остановить.
Итак, подросток снова начал ходить, избегая чужих взглядов. Пару раз он подходил к квартире Кеши, долго смотрел на дверь, представляя, как войдёт в неё. Он пытался предугадать выражение лица и глаз бывшего друга. Что это будет? Отвращение? Презрение? Злоба? Прощение?.. Но он так и уходил, терзаемый изнутри, страшно отощавший скелет.
Его странно тянуло к болоту, и мыслями, и душой. Иногда, бессмысленно двигаясь, он позволял ногам брести, куда им вздумается, а останавливался только тогда, когда чувствовал, как ботинки его начинают увязать в грязи. «Это потому, что и в мыслях моих – тоже болото, я в них вязну, они точно также отвратительно пахнут и хлюпают, и затягивают,» – думал он. В один из таких случаев, Глеба окликнули:
– Подойди сюда!
Глеб вздрогнул, не ожидая, что кто-то обратится к нему в такое раннее время, резко остановился, дёрнувшись всем телом в сторону человеческого голоса, стараясь идти нормально. Впрочем, настороженность не покидала его, подросток ожидал, что его обругают последними словами, как уже делали огромное количество раз.
– Что-то нужно, Михал Фёдорыч?
Тот улыбнулся, углубив паутинку морщин, разворошивших его лицо, потревожив мохнатые гусеницы седых бровей. Мужчина пятидесяти лет всё время щурил глаза, чем всегда походил на хитреца, при покладистом характере. Его считали пройдохой, называли шельмецом, хотя вряд ли кто смог бы вспомнить хоть одну его выходку: одно выражение лица и общая скрытность мыслей и чувств настораживали. Не отражались эмоции и в глубине серо-зелёных глаз. Мужчина не был настроен враждебно, от него чувствовалась обычная атмосфера снисходительности и плутоватости.
– На болото, смотрю, зачастил. Аль ты водяной, без воды жабры сохнут? – спросил он с видимой, неодобрительной иронией, – ты гляди, опасно это.
Глеб промолчал, ошеломлённый. Последние месяцы никто не обращался к нему с ласковым словом, он и забыл, что значит людское обращение. Если по неосторожности подросток и встречал кого, то люди отводили взгляд, обходили, как прокажённого, и совестили, будто тот был виноват в произошедшем с Полиной несчастии. Чтобы посторонний человек заботился о его безопасности – такого не было слишком давно.
– Что молчишь? Понимаю… одиночества хочется. Девчонка-то эта, тебе все карты перепутала, верно? Пальцем на тебя указала, а ты ей и не сделал ничего. А указала, потому что ты последний, кто рядом с ней был, а все подумали, что виноватый. Что за глупости, правильно? Сама пропала, так и тебя за собой потащила, вот сволочушка ведь, да?
Сначала Глеб с горечью кивнул, признавая правоту Михаила, но тут же в его мыслях пронеслось осознание: не мог он этого знать. Нечто шевельнулось в пучине усталости и горя, всколыхнуло подростка, вырвав из тенёт уныния. Он сделал твёрдый шаг вперед, и придал своему голосу эмоции:
– Ты!.. Ты не прав, не Полина виновата, а Лес… с которым ты связан! Не можешь ты этого знать, неоткуда!
– А ты почаще ходи по болоту, и не такое придумается, мальчик. С Лесом я связан настолько же, насколько и остальные жители ПГТ.
Мужчина резко осадил его, не сводя пристального прищуренного взгляда, холодом обдало Глеба и остудило его пыл. Растратив последние силы на непонятную вспышку, он поленился поднять руку, чтобы протереть зудящие от сухости глаза. До того не мог себя заставить, что глаза чуть заслезились, чтобы не пересохнуть окончательно. Заметив, как заволоклось и заблистало влагой зрение, затянутое солёной поволокой, Михаил чуть смутился, поскольку посчитал, что смог довести подростка напротив до еле сдерживаемого плача. Конечно же, мужчина не понял настоящей причины, не мог знать величины того бессилия, что завладело Глебом, в его парадигме мира не могло существовать факта, что человек морально устал и не мог поднять руки, чтобы потереть глазное яблоко. Потому он посчитал, что человек, угнетаемый всеми, обломок общества и объект остракизма с синяками под глазами и измождённым лицом, истончился настолько, что готов рыдать от любого мелкого укола, став пучком нервов. Он вздохнул.
– Знаешь, ты, по сути-то, должен был сам догадаться, – начал он, с лёгкой неуверенностью, – но подскажу тебе, пока тот, кто за нами наблюдает, отвёл взгляд. Следи за болотом, шкет, тебя туда ведь не зря тянет.
Он поговорил это, оглядываясь по сторонам, а затем, проявив несвойственную годам прыть, юркнул в дом, больше не появляясь. Глеб долго стоял на месте, чуть покачиваясь, когда терял равновесие – эта встреча измотала его. Мысленно он представил, как ляжет на прохладную землю и проспит целый день, а затем проснётся, пропитанный росой, хоть немного отдохнувший. Но, превозмогая соблазн, он побрёл дому, с трудом переставляя ноги. Михаил Фёдорович, тайно наблюдавший, скрывшись за расшитой занавеской, облегчённо выдохнул.
Глеб дошёл до дома, и, не дотронувшись до ручки двери, опомнился, и стал подниматься, пока не оказался на чердаке. Втянув ноздрями тяжёлый, пресыщенный пылью воздух, он чихнул несколько раз. Подойдя к маленькому окошку почти у самого пола, подросток лёг, вновь впав в привычное забытьё, отправив мысли вновь погружаться в внутрь себя, взгляд стал интроспективным.
Постепенно стемнело, небо, изрезавшись закатом, посинело, а потом и вовсе почернело. Зажглись, а затем, по одной, погасли в окнах лампочки. Подросток чувствовал, как его конечности замерзают в холоде весенних ночей, но отбросил эти ощущения, поняв, что лучше будет лежать, чем встанет и куда либо пойдёт. Тут его взгляд приковали странные, пульсирующие вспышки, раздражающие сетчатку. Глеб сделал над собой усилие и вернулся в настоящее, не тоскуя по прошлому и не рисуя удручающее будущее. Он вгляделся.
Маленькие, голубые огоньки резвились над болотом, зазывно мигая. Они явно красовались, вычерчивая своим огненным, неотразимым великолепием танец. Вспышки то скромно прятались за деревьями и кустарниками, то снова выходили на обозрение, играясь и подозревая, что за ними кто-то наблюдает.
Старое любопытство взыграло в нём. Глеб покачал головой, остужая свой пыл. Лес и так принёс ему слишком много страданий, не стоит идти у него на поводу. Впрочем, Михаил знал, произошедшее в тот день, выглядел озабоченно и даже жалостливо. Притворялся? Вряд ли, его шельмоватое выражение лица редко меняется, а тогда в нём отразилось желание помочь и лёгкая опаска. К тому же, «тот, кто за нами наблюдает», скорее всего иносказательное название Леса. Михаил сам его боится? Возможно. Так Глеб решился пойти и посмотреть, но, если что-то случится, убежать.
Болото образовалось в низине, вокруг речки. Каждый год, на протяжении долгого времени туда стекала талая вода со всей округи, и, выйдя из берегов, но, не имея возможности впитаться, жидкость цвела, соответственно, пахла. Земля в том месте, не просыхала, по краям стала грязью, а ближе к реке – трясиной. За годы там появился торф, который периодически горел, преимущественно с середины июля и до начала зимы, застилая всё едким, низким дымом. Потому даже самые крайние деревянные домики стояли на почтительном расстоянии от медленно тлеющих территорий. В отличие от остального пространства со слабой, тщедушной травой, на болоте осока росла рьяно, отличаясь своей ярко-зелёной свежестью. То тут, то там стояли низенькие деревца, не растущие высоко от страха не удержаться на неустойчивой почве; были и кустарники.
Спускаясь, Глеб оступился и чуть не упал, не удержавшись на осклизлой земле, испачкал ладони в земле. В нос ударил едкий запах тухлых яиц и стоячей воды, но подросток не поморщился – не до того было ему, на краткий миг выбравшемуся из страданий и апатии. Чавкала грязь под подошвой, шуршала осока, подросток подошёл к ближайшему дереву, чтобы найти ветку, которая станет ему слегой. Низенькое, но явно взрослое, оно было странным – Глеб сразу почувствовал это. Дерево не следило за ним, не изучало, в нём не почти не чувствовалось присутствие разума и единства, оно было отдельным, простым растением, с лёгким отпечатком Леса. Оно будто бы дремало, убаюканное или усыплённое чем-то. Тогда, не собираясь искать палку в темноте и в грязи, Глеб уверенно отломал её, ничего не опасаясь.
Вдавливая конец импровизированной трости в землю, проверяя её топкость, подросток аккуратно пробирался вперёд. Примерно туда, где видел скопление таинственных огоньков. Они и сейчас вспыхивали и гасли, развлекаясь тем, что умеют парить, а человек не сможет их догнать. Глебу слышалось хихиканье, но он убедил себя, что встревоженное, уставшее сознание просто играет с его восприятием. Он искренне надеялся на это. Впрочем, после всего, что пришлось испытать ему в своей не долгой жизни, живые огоньки были просто забавой, к тому же, он где-то читал, что явление блуждающих огоньков на болотах уже давно объяснили научно. Чем глубже он продвигался, тем меньше чувствовал присутствие Леса.
Проходить становилось сложнее, относительно нормальные тропки становились тоньше, то и дело Глеб увязал одной ногой в грязи. До середины икры его штаны покрывал сплошной, маслянистый слой жидкой земли, но по пояс были отдельные капли и ошмётки. Майка под весенней курткой пропотела насквозь; от холодных порывов ветра разгорячённое тело знобило. Но он радовался, что пошёл ночью, хоть и почти ничего не видел: его не одолевал гнус с комарами, обычно вьющийся здесь чёрными тучами. Наконец, он выбрался на подтопленную поляну, где огоньки водили хоровод вокруг трухлявого монстра. Сделав последнее движение, они погасли, как и не было их на земле.
Дерево было толстым, его разлапистые ветви со скрюченными пальцами, угрожающе нависали, будто у человека, желающего напугать. Оно было мертво уже некоторое время: ни одного листка или почки не выудила из него весна. Глеб ощутил спокойствие, здесь, на этой поляне, Лес не существовал, не видел, и не слышал. Отчаянное желание умиротворения повлекло его, тонущего на каждом шагу, вперёд. Он обнял ствол, приникнув исхудавшим телом к бугристой коре. Пальцами правой руки подросток ощутил углубление, начал скрести его ногтями. Трухлявое, мёртвое дерево поддалось, оставив в руках и под ногтевой пластиной деревянную пыль. Глеб сделал крупный шаг вправо и обнаружил дупло, край которого только что обломал. Он сунул ладонь внутрь, ощущая тепло разложения, труха и… бархат? Его кольнуло удивлением, брови поднялись, а глаза расширились. Обеими руками он начал обламывать и отбрасывать куски дерева, расширяя отверстие. Выпотрошенное растение выглядело совсем удручающе, выставив на всеобщее обозрение свои внутренности. Засыпанная желтоватой пылью, внутри лежала книга. Глеб схватил её, и опрометью кинулся оттуда, дорвавшись до потаённых знаний, не в силах разглядеть текста в темноте.
Он не понял, в какой момент оказался дома, сбросив одежду в броне из засохших черепков грязи и белых соляных разводов пота. В комнату, бывшую его темницей, он вошёл в одном нижнем белье, оставив кожу грязной одежды в ванной комнате. Его кидало в дрожь. Подросток включил свет, дрожащими руками откинул обложку и не понял слов на титульном листе. Неизвестный язык острыми очертаниями, чуть сглаженный красивой каллиграфией, стоял перед ним неоспоримым фактом. Глеб хотел закричать от разочарования и раздражения, но зажал себя рот, в итоге получился долгий и протяжный стон. Отдышавшись и придя в себя, подросток всё же начал листать книгу. В ней оказались и картинки, до того натуралистичные и понятные, что, будучи догадливым, он понял и текст рядом.
Глеб молча встал, оделся, завернув книгу в какую-то тряпку. Его лицо ничего не выражало. Он вновь пошёл в сторону болота, но по пути свернул к дому Михаила Фёдоровича. Подросток мерно, но тяжело, как молотом, долбил в дверь, пока та не открылась. Глеб сунул свёрток в руки мужчины, невнятно пробормотав: «передай, кому хочешь». Тот в ответ усмехнулся одними губами, не произнося звуки, прошептав: «Я ожидал, что ты окажешься прочнее». Подросток ничего не ответил и поплёлся домой.
Он оглядывал ПГТ с любопытством туриста, будто никогда не видел этих пейзажей, посмотрел в сторону школы, с ностальгической улыбкой отметил, что на подоконнике у Кеши стоит какое-то растение, со вздохом обернулся к Лесу. Дома он медленно разулся, прошёл в кухню, тихо заглянул в спальню к родителям, а затем вернулся в комнату. Подросток прибрал последствия долгой апатии и неподвижности, долго глядел на тетрадь с надписью «мои дела», ставшую для него и летописью, и дневником. Он выдрал оттуда страницу и негнущимися пальцами написал: «Простите». Потом подросток наморщился, подумав, что этих слов будет слишком мало, и чуть ниже дописал: «Все».
Глеб сел на кровать, ссутулившись под тяжестью мира. Его лидерство было одной правдой. Жизнь в деревне – другой. А религиозный фанатизм и изоляция – третьей правдой. И множество разных правд существует помимо его воли и сознания. Но, когда вся совокупность правд этого мира сложилась в Истину, абсолютное познание, он этого не выдержал.
Небо медленно прояснялось от мглы, а рассвет озарил мир алой краской. Столь же красной, как кровь, что остывшей лужей растеклась под неживым телом, столь же красной, как вскрытые вены.
***
Был ясный, на редкость тёплый день. Солнце пригревало пташек, что весело чирикали и посвистывали. Тягостна была процессия, проходящая в ближайшем от ПГТ городе. Глеб никогда не хотел, чтобы его хоронили рядом с Лесом.
Иван был гладко выбрит, одет в рубашку и хороший костюм – горе вернуло ему частичку прошлого: строгого и официального. Он держался, скрепя сердце, изредка и украдкой утирая шальные слёзы. Виктория, глядя на мужа, тоже старалась держаться. Убитая горем, жалкая женщина – она упросила жителей ПГТ присутствовать на похоронах её презираемого сына. Из желания уважить мать умершего ребёнка, они пришли, но стояли полукругом вокруг гроба, сторонясь его – отщепенца – как и при жизни.
Сначала проститься подошёл Иван. Он глянул в молодые, застывшие в строгости, горе и усталости черты, на исхудавшее тело, и подумал: «Мои глаза… и навсегда закрыты. Отдохни, сынок, отмучился ты», поцеловал покойника в лоб, прося прощения, и отошёл, отвернувшись ото всех. На лице у трупа блистали пару капель.
Следом, неверным, не слушающимся её шагом, к гробу подошла Виктория. Увидев мёртвое лицо, она, как и тогда, когда обнаружила бездыханное, холодное тело, впала в истерику. Она рыдала, завывая. Виктория целовала Глеба, и в щёки, и в лоб, и в руки, она трепала его волосы, впивалась ногтями в деревянные стенки гроба. Иван подбежал, оттаскивая её, отводя в сторону, ему самому хотелось так же биться в беззаветном исступлении, но он держался, ради жены. Виктория чуть успокоилась. Остальные воздержались от прощания.
Двое могильщиков закрыли гроб крышкой, а потом, на двух верёвках, опустили его в яму. Они стояли, опершись на лопаты, привычные к такому зрелищу, выжидая. Иван и Виктория, под руки, как на свадьбу, подошли и бросили по три горсти земли. То же состояние вновь накрыло её, от бесповоротного звука ударов комков о гроб.
– Сынок!.. – воскликнула она.
Голос недолго звучал в весеннем воздухе, но навсегда остался в памяти присутствующих – не приведи Бог вам увидеть, как мать хоронит собственное дитя. Даже могильщики, всегда сопутствующие смерти, потупились взглядом. Виктория обвела присутствующих взглядом: больше никто не подходил кинуть горсть земли. Под напором её безмолвного укора и молвы, люди сдались, отступили и ушли, заглушив отвратительный осадок в душе словами: «Теперь и она знает, что чувствовала семья Полины» – так каждый из них отступил перед совестью. Виктория безвольно оперлась на мужа, и тот повёл её прочь. Вместе несли они горе, объединившее их.
Спрятавшаяся до этого, из-за укрытия отделилась тень. Она двинулась с букетом чётного количества цветов в сторону свежей могилы. Силуэт постоял, тихо поскуливая от горя, орошая цветы крупными каплями слёз. Затем, он взбунтовался, взъярился и кинул букет себе под ноги, втоптав его. Но, тут же опомнившись, человек упал на колени, пухлыми пальцами стараясь выправить сломанные бутоны: ничего не вышло. Он раздавил их раз и навсегда. Бережно, будто обращаясь с новорожденным, он положил букет на могилу без креста – всё же, самоубийц не хоронят по-христиански, даже если это их последняя воля.
– Всё-таки… всё-таки я простил тебя, дурака! Исполнил последнюю волю!.. И прости, что цветы мятые, – пробормотал, задыхаясь и захлёбываясь в слезах, Кеша. Его массивная фигура стала донельзя маленькой и незначительной.
***
Антон, Саша и Женя, всё же уехали, как только отпраздновали выпускной. По пути, главарь заехал в город, зашёл на кладбище, и молча, бесцеремонно кинул цветы на безымянную могилу. «Зря ты со мной не поехал», – только небрежно сказал он. С годами, они отучились в колледже, параллельно работая, чтобы снимать жильё и питаться. Потом, как только иерархия и дисциплина стали не нужны, Антон снялся с должности лидера, встав со своими друзьями вровень. Они смогли сбежать от Леса, далеко и навсегда, создали семьи и больше никогда не вспоминали о своём детстве и отрочестве, живя самую обычную жизнь.
Лера тоже нашла свою нишу, такие люди, как она всегда это делают. Польстила там, подставила тут – и вот результат, налицо, так сказать. Она заняла завидную в такой глуши роль: директор местного магазина продуктов, получая неплохую зарплату, а также подворовывая.
Руслан с Людмилой поженились. У них появилось трое детей: старшая дочь, Рада, и двое сыновей, Ярослав и Игнатий. Иногда, разглядывая свою жизнь в микроскоп, мужчина жалел, что не отправился с Антоном, не вырвался, а пошёл на поводу у подростковой любви. Мало ли девушек на свете!.. Он мог бы найти другую и жить не под гнётом Леса, работая на лесопилке, постоянно боясь, что прогневает божество. Но потом он приходил домой, где вкусно пахло, и где были дети, и забывал о дневных мыслях под негой семейных вечеров.
Арсений, тот, которого всегда называли Мышонком, вырос. Всегда находящийся под покровительством Леса, он занял высокую должность, третируя тех, кто недавно над ним подшучивал, испытывая удовольствие от этой маленькой мести. Впрочем, жену найти он так и не смог – ни одна женщина его не выдерживала.
Кеша уехал, выучился и стал учить других в университете. Его постоянно глодали воспоминания, каждые полгода приезжал он убирать могилу.
Иван, казалось бы, должен был окончательно пасть от ещё одного удара судьбы, но нет. Неожиданно для самого себя, мужчина вновь нашёл в себе силы стать прежним, смерть сына вызвала в нём бунт против судьбы, и он был готов побороться. Обождав два года, чтобы могильная земля окончательно осела, он поставил гранитную плиту с портретом, именем и датами. Но мужчина не просто ждал всё это время, он аккуратно обделывал возможности, предавая будущему более чёткие очертания.
Перед отъездом, он долго стоял у могилы сына, вглядываясь в портрет, затем похлопал по плите, как по плечу, и тихо произнёс: «Ты прости, что я только после твоей смерти зашевелился. Ты только не подумай, что я этого ждал… просто… просто так получилось. Прости». И ушёл.
Взяв Викторию, он поехал на Дальний Восток, подальше от кредиторов, под новым именем. После того, что он столько лет скрывался от уплаты долгов, подделка документов, к тому же у знающего человека – не такое уж и преступление. Их не раскрыли. С новой силой, после многолетнего перерыва, акульей хваткой цеплялся Иван в новые возможности, и одна из них получилась. В глубокой зрелости лет они снова зажили хорошо. Только вот Викторию беспокоило прошлое.
Иван предложил ей взять ребёнка из детского дома, ведь по возрасту, Виктория не могла больше родить. Они долго искали, подростка лет пятнадцати-семнадцати и непременно с именем Глеб. Нашли. В пяти часах езды в одну сторону. Забрали. И настолько завалили подростка подарками и лаской, что, в некоторой степени, избаловали. Впрочем, после ужасов сиротской жизни, он был вполне счастлив.
Жизнь двигалась вперёд, только Глеб не менял свой возраст – младше всех одноклассников на год, он умер в семнадцать лет. Впрочем, время никогда не стоит на месте, и это – совсем другая история.
Триединство 1 часть
© Copyright: Карина Крах, 2026
Свидетельство о публикации №226030200416
Свидетельство о публикации №226030200416
Рецензии