Этюд

Ни дороги нет, лишь тропы звериные, простор, простор расстилается насколько хватает взгляда. И грудью дышится так свободно, вздыхаешь, распирая её куполом до ломоты в ребрах, а потом выдыхаешь – будто выбросил из себя ненужное, суетное, оставив лишь умиротворение. И вновь раздуваешь ноздри, жадно, как бегун, но не нужда повергает тебя, а лишь желание, медвяная услада. Ты пьешь этот воздух глубокими глотками, пьянея от аромата и чистоты. Давно ли?
 Ноги отяжелели, в грубых тяжелых ботинках жжёт огнем ступни, нещадно, с издевкой. И тут же прохлада травы приятно мазнула по набитым мозолям; чуть ближе к природе ощущается теперь эта прогулка, зелень лоснится, касаясь голени, толстые мясистые стебли сочно лопаются от малейшего прикосновения. С легким сердитым писком вылетают оттуда потревоженные насекомые, но, быстро успокаиваясь, вновь занимаясь своими жучиными, но не менее важными делами. Осмелевшая бабочка села на майку, с интересом пустив свой хоботок на исследование, но, найдя, что яркий цвет не всегда соответствует приятному вкусу, улетела, оставив немного невесомой пыльцы.
 Вот ящурка, извиваясь мелким телом, бросилась прочь. Маленькое, трусоватое создание, которое ради сохранения жизни готово потерять часть себя; такое существо, простить можно, но дано ли это право уподобляющемуся ящерке человеку? Улепётывать, сливаясь с пылью, приметив пусть и мнимую опасность.
 Солнце припекает голову, он прошелся пятерней по волосам, которые от потной влаги получились зализанными назад. Аристократ, ни дать не взять. По крайней мере, если не опускать взгляд ниже прически.
 То припустится легким бегом, утопая по пояс в зелени, и щекочет верхушками ладони рук, раскинутых в стороны. То присядет на колено, потрет, пропустит через сито пальцев, сожмёт или ласково погладит пригоршню пряной земли. То кувырком полетит с горы, собирая кочки да камушки, песок да муравчиков, но зато счастливый до дрожи. То ляжет, заложив руки за голову, лишь локти остро торчат в стороны, и тихо забормочет под нос песенку без рифмы и мотива, без слов и сюжета – так душевно и понятно!..
 Вдалеке запела кукушка, а на кончике языка уже знакомый вопрос, привычный и неотъемлемый, родной. Глухо раздавалось эхо её кукованья, пока, наконец, отражаясь в просторе, не заглохло в тишине это пение. Он прикрыл глаза, вспоминая, мутное чувство поднялось в груди, заклокотало, напоминая о себе, и, пенясь, выбралось наружу.
 Ватага бежала сломя голову. Весело, шумно, задорно – и в этом веселье, шуме и задоре весь мир. Только они, небо над головой и бег без устали. Империи строились и встречали своё падение, короли бывали свергнуты благородными разбойниками; с просторов наших до неведомых краёв летела мысль, кружилась, завивалась, подгоняемая неугомонной ватагой. И струилась неиссякаемым источником, остужающим в зной, дающим сладость на долгие, долгие годы.
 Послышался легкий треск ветки наверху, а затем заветное кукованье. Все, как один, замерли, с благоговением задав заветным вопрос, и, как на таинстве, внимали не дыша. Суеверные детские душонки, лишённые предрассудков, чистые и способные внимать, содрогнулись пред силой мнимого предсказания. Долго кукованье уходило вдаль, теряясь в листве, и, лишь спустя некоторое время ватага пришла в себя. Они успокоены обещанием судьбы, поскольку заветное «ку-ку» издавалось куда больше раз, чем они могли сосчитать на своих пальчиках.
 Это воспоминанье заставило вздохнуть судорожно, урывками – легкое, задёрнутое дымкой воспоминаний, чувство кипело в груди. Он выдохнул, настолько глубоко, что, казалось, легкие сморщились и стали совсем крохотные и незначительные, как старая губка, которую выжали, а она не может вернуться в свою прежнюю форму. Затем, чуть запрокинув голову, он вздохнул, вновь одурманивая себя сладостным нектаром запахов и пьянящей свободы. Чувство отошло. Он двинулся вперед, переступая через него.
 Как у Бога за пазухой – прекрасный Эдем развёртывался пред человеком, попавшим сюда. Нет изысков, вместо вычурных роз и надменных тюльпанов – развесёлые васильки да ромашки. Но всё такое своё, родное, близкое сердцу и единое с душой.
 Время положения зенита прошло, пригревая лопатки, лучи ударяли в спину. Тень стала совсем длинной, перекрывала землю впереди, и вот теперь ты – волшебник, можешь менять день с ночью местами. Отойдешь в сторону – у муравьишки появится свет, вернёшься обратно – и ночь. Но благосклонен он был к земной твари, нашёл дерево, сел, облокотившись спиной, и прикрыл глаза, дышал, раздувая ноздри. Кора сзади бугристая, желобками испещрена, как почва плугом, волнами идёт она, а под ней – своя жизнь; уродливый неказистый щит защищает прелестное создание, и внутри течёт сок, как по венам кровь. И хорошо, и прекрасно.
 Глаза закрыты, но голова всё равно переполнена, нет такого обилия цветов и форм, дальности, рельефа, теней – ничего нет, а всё равно сшибает с ног. В транс погружает такое обилие, мысли в изнеможении, но душа парит. Там, меж ветвей, где, взвинчиваясь ввысь, играет ветер. Там, откуда струятся эти тонкие, лёгкие ароматы, вместе образующее единое целое. Если б, хоть кто, изобрёл духи, способные вместить в себя и свежесть дня, и чистоту воздуха, и нежные маленькие цветы, и медвяную пьяность, и саму жизнь, то все вокруг падали бы, лишь заслышав издалека аромат. Там парит душа, куда не дотянуться, и там, чего осмыслить не получится у нас.
 Он поднял свой взор на закат – краски играли на небосводе. Желтым кругом уходило солнце, окрашивая всё в последний, насыщенный и яркий тон, за ним шла краснота, глубокая, вязкая и густая – не такими цветами рисует человечество. Постепенно, начинался фиолетовый, занимая половину небосклона, а потом переходи в синий, будто бы задёрнутый пылью. Казалось, ткнёшь пальцем, поводишь им, и все краски смешаются, не будет этой прелестной красоты, лишь странный, намешанный цвет, уничтожающий в себе все преимущества в него входящих. Он потянулся рукой к небу, но тут же отдёрнул себя, как будто обжегшись – побоялся притрагиваться к этой красоте. Только пил, вкушал, лакомился, купался, услаждался, упивался и блаженствовал ни дыша, оторопев, став маленьким и ничтожным пред закатом.
 Но всё хорошее уходит, как уходит и всё что ни есть в мире. Сумерки занавесом закрыли постановку, затеянную небом, и сами стали геройствовать. Они рыцарски закрывали головки цветов, укутывали насекомых, загоняли зверушек по норкам и домикам. Прикрыл ласковой полутьмой глаза и погрузил в сладостную дремоту мир.
 Он встал и пошёл, облака над головой более не были белыми и пушистыми, сейчас они были темнее неба, нависали грядой, грозились сумраком ночи, но сделать ничего не могли. На губах образовалась противная плёнка, языком он облизнул их, но не помогло, лишь зубами содрал её. Во рту давно не было воды – весь этот знойный день, лишь безмерное счастье и лёгкий дурман спасали от ощущения жажды. Но сейчас всё не так, с уходом солнца, мир будто бы опустел, цветы перестали источать аромат, земля пряно преть, и остался, будто бы один, а рядом с ним – такие же одиночки. Крылья ночной птицы бесшумно скользили, мелкий грызун старался не издавать шуму, даже ветер притих – нет больше ощущения жизни.
 Послышался мягкий шёпот воды в низине, лаская слух. Он спустился, и губами приник к маленькому ключу. Спину холодили осторожные прикосновения ветерка, ледяное питьё морозило изнутри, и только земля, впитавшая в себя тепло за весь день, отдавала его, приятно грея грудь. И новое воспоминание мучительно проточило себе путь из глубин памяти.
 Тогда уже они были куда старше, всё тот же лес, но не гонялась ватага. Сидели, кто на бревне, а кто на земле, вокруг костерка и прощались. Скоро разнесёт жизнь по свету, и мало ли, не доведётся так больше сидеть, а коли доведется, то уже совсем другие люди будут сидеть в этом кругу.
 Грудь каждого щемило невыносимо, в глазах стояли сухие слёзы, будто бы сейчас уже, прямо сейчас польётся, но даже и намёка не на влагу в глазах. Говорили, но мало, больше о пустяках, чем о душевном; не вспоминали – каждый и сам всё помнил, оттого и страдал. Не было гитары, никто не шутил залихватские шутки, тягостно всё это было, пригибало к земле. Родители не искали, сами понимали всё, дали им о, что необходимо. А необходимость этого лишь жгла каждого, и не мог никто, даже если б захотел, выразить свои чувства. Всю жизнь вместе, а дальше – порознь. Невообразимо. И жестоко.
 Тогда точно также грудь грел огонь от костра, ночной воздух жалил в спину, а изнутри морозило, но не питьё, нет – сердце сжималось.
 И он снова попытался переступить, перейти через это воспоминание, потряс головой, отгоняя его, но ничего не было. Это было не так просто отогнать, как в прошлый раз, и результата не принесло.
 Пора идти домой, пришлось обуть эти грубые жёсткие ботинки и оставлять следы на земле, грубо топтать, а не мягко ступать. Саднили мелкие царапины, полученные от полевых колючек, мелких камушков. Зудили укусы насекомых. Ноги снова отяжелели, и он еле плелся, среди зелени, больше не освещаемой, и не такой душистой. В тяжёлой голове не было мыслей, лишь образы, он устало опустил её себе на грудь и смотрел под ноги. Душа больше не парила в просторах, а вновь вернулась в маленькое, усталое и иззябшее тело.
 За полночь было, когда ботинок гулко ступил на асфальт, веточка хрустнула под ногой. Он плелся, перебирая ногами, не поднимая их высоко, а шаркая. В нос ударил запах тления и гниения. И почему дорога домой должна идти через помойку?.. Засвербило, глаза чуть заслезились, и он пронзительно чихнул, позволяя разнеженному за день носу такую блажь.
 Движения были размашисты и небрежны, он захлопнул дверь, но не закрыл на замок – слишком мелкое действие. Шаг, повернул голову вправо, а кухня пуста. Давно пуста, и, как и квартира, опостыла. Ещё пара шагов – спальня. Он вошёл туда и упал поперек двуспальной кровати. Как только голова оказалась на подушке, он уснул, не беспокоя себя тем, что нужно накрыться одеялом, или что его грязная одежда и тело пачкали постельное бельё. Не до этого. И вряд ли когда-нибудь будет до этого.
 И мысли устали его, и душа, и тело не в силах больше всего этого нести, распирало грудь не восхищением, как на просторе, а тоской, безмерной, и дышать не хотелось глубоко, и смотреть тоже. Умаялся человек. Не может больше переходить с природы в город - душа болит. Так и уснул без сновидений. А на следующий день пошёл на работу.