Диггер - 6

Глава шестая

Серое небо.

Скобы кончились. Я вытолкнул себя из шахты, упираясь ладонями в края люка, и оказался на поверхности.

Первое, что ударило, это свет. Не солнечный, не электрический. Какой-то промежуточный, тусклый, разлитый по всему небу ровным серо-рыжим свечением, словно кто-то накрыл город матовым стеклом, за которым горела тысячесвечовая лампа. Я даже не сразу понял, откуда этот свет. Потом догадался, что пожары. Далёкие, но обширные, подсвечивающие низкую облачность снизу, превращающие ночное небо в багровый потолок.

Часы показывали довольно позднее время. Значит, с момента удара прошло около семнадцати часов. Семнадцать часов назад здесь стоял октябрьский рассвет. Сейчас стоял октябрьская ночь, но темноты не существовало. Небо тлело.

Я стоял и дышал. Просто дышал. Воздух наверху был другим. После подземелья, после коллекторов с их застоявшейся сыростью, после тоннелей с их бетонной пылью и запахом ржавчины, этот воздух казался одновременно чище и грязнее. Чище, потому что в нём было пространство, объём, движение. Грязнее, потому что к обычным городским запахам примешивалось нечто новое, горькое, тревожное, как привкус расплавленного металла на языке.

Грудная клетка расширилась, будто до этого момента её сжимали стены тоннелей, а теперь отпустили. Я сделал ещё один глубокий вдох, и лёгкие отозвались покалыванием, мелким, неприятным. Воздух был не просто грязным. Он нёс в себе частицы, невидимые, неощутимые, но смертельно опасные, если верить всему, что я когда-либо читал о ядерных взрывах.

— Боже мой, — прошептала Таня.

Егор ничего не сказал. Просто обнял её и стоял, глядя поверх её головы на горизонт, залитый нездоровым багровым светом.

Ксения выбралась следом, и я подал ей руку, помогая встать. Она выпрямилась, повернула голову и замерла.

Крот поднялся последним, вытянув за собой рюкзак. Встал, выпрямился во весь рост. Его массивная фигура на фоне тлеющего неба выглядела как памятник. Он повернул голову налево, направо, медленно, словно сканируя местность, и произнёс всего одно слово, тихо, себе под нос:

— Кранты.

Не вопрос, не восклицание. Констатация. Сухая, окончательная.

Мы стояли на обочине дороги, рядом с невысоким кирпичным зданием, то ли трансформаторная будка, то ли техническое строение. Улица. Асфальт. Бордюрный камень. Обычная московская улица с обычными московскими пятиэтажками по обе стороны, с деревьями вдоль тротуара, с припаркованными автомобилями. Но всё это теперь стало другим.

Стёкла. Ни одного целого окна, ни в одном доме, насколько хватало взгляда. Рамы торчали пустыми глазницами, а в некоторых ещё висели осколки, треугольные, острые, как зубы. Стекло усыпало тротуары, газоны, крыши машин. Под ногами оно хрустело при каждом шаге, тонко, словно идёшь по леднику.

Деревья. Октябрьские деревья, ещё не до конца сбросившие листву. Теперь они стояли голые, обломанные. Крупные ветви вывернуты и переломлены, мелкие сорваны начисто. Стволы наклонены в одну сторону, на юго-восток, указывая направление ударной волны, как флюгеры. Один тополь, массивный, старый, рухнул поперёк дороги, вывернув корни из земли. Корневой ком торчал вертикально, обнажив глинистую подложку с обрывками труб и кабелей.

Автомобили. Десятки машин, припаркованных вдоль обочин, на тротуарах, во дворах. Все мёртвые. Я подошёл к ближайшей, серебристому «Хёндаю», и посмотрел внутрь. Приборная панель тёмная, ни одного огонька. Ключ торчал в замке зажигания. Видимо, хозяин пытался уехать и не смог. Электромагнитный импульс. ЭМИ от ядерного взрыва выжигает электронику, от спутников до автомобильных блоков управления. Всё, что имело микросхему, превратилось в мёртвое железо.

— Мам, почему небо такое? — наконец спросила Даша.

Лена присела перед ней, взяла за плечи.

— Потому что далеко горит, солнышко. Огонь отражается на облаках. Как когда в камине горит, и потолок становится оранжевым. Помнишь?

— Помню. А когда потушат?

— Скоро. Потушат скоро.

Ложь, произнесённая с такой нежностью, что у меня перехватило горло. Никто не потушит. Нечем тушить. Некому. Город горит, и будет гореть, пока не выгорит всё, что может гореть. А потом останется то, что не горит. Бетон, камень, железо, кости.

Рядом стоял старый УАЗ,«буханка», песочного цвета, с грязными бортами. Я машинально отметил, что там карбюраторный двигатель, механическое зажигание, минимум электроники. Такие, возможно, ещё способны завестись. Мысль мелькнула и ушла. Бензин, ключи, дороги, завалы. Не сейчас.

Егор стоял посреди улицы, медленно поворачиваясь на месте, обводя взглядом панораму. Лицо у него окаменело, скулы заострились, губы сжались в тонкую полоску. Таня прижалась к его боку, вцепившись в рукав. Она не смотрела по сторонам. Она глядела в землю, и её плечи мелко тряслись.

Жила стоял чуть поодаль, держа дозиметр перед собой. Экран светился зеленоватым. Он медленно водил прибором по кругу, замеряя фон с разных сторон.

— Ноль-четыре, стабильно, — произнёс он. — С северо-востока чуть выше, ноль-пять. Ветер оттуда, несёт осадки. Нужно прикрывать рот и нос. У кого есть, чем замотаться, замотайтесь.

Я стянул с себя футболку, разорвал на полосы. Одну обвязал вокруг нижней части лица, вторую протянул Ксении. Она взяла, обмотала лицо. Егор сделал то же для Тани и для себя. Крот достал из рюкзака строительный респиратор, нацепил. Жила натянул бафф, спрятав рот и нос.

Мать подростка обмотала лицо шарфом, снятым с шеи. Сыну, Кириллу, как я видел, она оторвала второй край шарфа, и они стояли, связанные этой тканью, как сиамские близнецы.

Лена закутала Дашу в капюшон кофты, натянув его до самых глаз. Девочка смотрела из-под капюшона тёмными бусинами зрачков. Анатолий обвязал лицо рукавом рубашки, оторванным по шву.

Военный, Дима, достал из кармана платок, сложил треугольником, повязал на лицо.

Коренастый в спецовке натянул ворот до переносицы. Его брат, тощий, остался без защиты.

— Держи, — бросил ему запасную тряпку из рюкзака Крот.

Тощий поймал, кивнул, обмотал лицо.

— Э, брат, так не пойдёт.

Егор посмотрел на ноги Анатолия и нахмурился. Тряпичная обмотка на одной ступне, остаток развалившегося тапка на другой. А вокруг, насколько хватало взгляда, тротуары усыпаны битым стеклом, бетонной крошкой, кусками арматуры. Пройти по этому в тряпках означало изрезать ступни в первые же пятьдесят метров.

— Подожди, — бросил Егор и шагнул к ближайшему подъезду.

Дверь висела на одной петле, распахнутая настежь. На площадке первого этажа валялись вещи, выброшенные кем-то в спешке. Разорванный пакет с одеждой, обувь, как мужская, так и женская, детский самокат. Егор перешагнул через этот самокат, присел, порылся в куче. Через несколько секунд выпрямился, держа в руках пару мужских ботинок, тёмно-коричневых, на толстой подошве, потёртых и далеко не новых, но нормальных на вид, не порванных.

— Толя, лови.

Анатолий поймал. Повертел в руках, прикинул размер. Сел на бордюр, осторожно натянул на левую ногу, ту, что в тряпке. Ботинок налез с трудом, давя на распухшие пальцы, но зашнуровался и сел на ступню. Правый тоже. Анатолий поднялся, переступил с ноги на ногу, проверяя ощущения. Поморщился от боли, так как стёртая кожа горела при каждом шаге, но это было совсем другое дело. Подошва держала, стекло не проходило, камни не впивались.

— Жмут, — признался он. — Но терпимо.

— Терпимо, это наше всё, — невесело усмехнулся Егор.

Лена посмотрела на ботинки, потом на Егора, и в её взгляде мелькнула благодарность, быстрая, молчаливая. Она не стала благодарить вслух, просто кивнула и взяла Дашу за руку.

— Жаль у того жмура, внизу. Обувь раскисла, а иначе можно было бы снять, — заметил Крот.

Мы стояли на улице, четырнадцать человек в самодельных масках, и смотрели на мёртвый город.

Справа от нас, у подъезда панельного дома, лежала гора домашних вещей, которые кто-то в спешке вытащил наружу, но так и не решился забрать. Старый торшер с изломанным абажуром, стопки книг, перевязанные бечевкой, детская ванночка, уже наполненная пеплом. На фоне этого хаоса выделялось тело мужчины в спортивном костюме. Он лежал ничком прямо на пороге. Пальцы его правой руки судорожно сжимали связку ключей. Видимо, сердце не выдержало в тот самый момент, когда он пытался закрыть дверь в свою прошлую жизнь.

— Смотрите под ноги, — негромко произнес Жила, перешагивая через растекшуюся по асфальту лужу темной, почти черной жидкости, происхождение которой не хотелось уточнять.

Из-за угла дома показалась фигура. Это была женщина в выпачканном плаще. Она тащила за собой тяжелую дорожную сумку на колесиках. Одно колесо давно отвалилось, сумка скрежетала по бетону, выбивая искры и оставляя длинную борозду в слое осевшей пыли. Женщина не смотрела на нас. Ее взгляд был устремлен куда-то сквозь пространство. Губы постоянно шевелились, беззвучно произнося одни и те же слова.

— Эй, дамочка, — окликнул ее Крот, — впереди завал, сворачивай во дворы, там чище.

Она даже не вздрогнула, не повернула головы, продолжая свой монотонный путь к смерти или спасению, волоча за собой бесполезный груз из прошлой жизни.

— Сумасшедшая? — спросила Ксения.

— Шок, возможно, — пожал я плечами.

Мимо нас, прижимаясь к стенам, проскользнули еще двое подростков. Их лица были замотаны полотенцами, а в руках они сжимали арматуру. Они окинули нашу группу коротким, оценивающим взглядом хищников, но, заметив крепких мужчин, предпочли раствориться в тени разбитой арки.

— Начинается мародерство, — констатировал Егор, провожая их тяжелым взглядом.

— Начинается естественный отбор, — поправил его Жила, не оборачиваясь.

— Хорошо, что они ещё без огнестрела, — добавил Крот.

— Это дело времени.

Я обернулся, провожая подростков взглядом. Они исчезли в арке, как тени, быстро и бесшумно. Мне стало не по себе. Не от них самих, два пацана с арматурой не представляли для нашей группы серьёзной угрозы. От осознания скорости, с которой менялись правила. Прошло меньше суток. Меньше двадцати часов с момента удара. И уже подростки ходили с ломами, выбирая жертву. Что будет через неделю? Через месяц?

Егор, видимо, думал о том же, потому что произнёс негромко, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Помните, в Новом Орлеане, после урагана? Мародёрство началось через шесть часов. Через двенадцать стреляли по спасателям. Через двое суток национальная гвардия вводила комендантский час.

— У нас не Новый Орлеан, — возразила Таня.

— У нас хуже. Там был ураган. Здесь ядерная война. И национальной гвардии не будет.

Таня замолчала. Егор обнял её за плечо и прибавил шаг.

Жила шёл впереди, и я заметил, как он переложил нож из рюкзака в карман куртки. Рукоять торчала, поблёскивая в свете фонаря. Маленький жест, но говорящий. Жила тоже понимал, что дальше будет хуже. Что город, лишённый электричества, связи, полиции, превращается в джунгли с невиданной скоростью, и единственный закон в джунглях, это закон зубов.

Мы прошли мимо автобусной остановки, стеклянный павильон которой превратился в груду прозрачных лепестков. Внутри, на скамейке, сидел человек. Он выглядел абсолютно целым. Только голова была неестественно откинута назад, а на груди расплылось огромное мокрое пятно.

— Мам, а почему он спит на улице? — тихо спросила Даша, дергая Лену за край куртки.

— Он просто очень устал, маленькая, — ответила Лена, и ее голос заметно дрогнул.

Она сильнее прижала ребенка к себе, ускоряя шаг.

Тишина. Нет, не абсолютная. Далёкие пожары гудели, низко, утробно, как огромный зверь, дышащий во сне. Изредка доносился треск, сухой, хлёсткий. То ли ветка обламывалась, то ли что-то рушилось. Ветер нёс хлопья. Не снежные, а серые, похожие на пепел. Они оседали на волосы, на плечи, на капоты машин. Радиоактивный fallout. Я вспомнил это слово из книг и фильмов. Теперь оно перестало быть словом и стало веществом, физическим, осязаемым, оседающим на кожу.

— Не трогайте лишний раз лицо руками, — приказал Жила. — Руки в карманы, в перчатки, во что угодно. Пыль радиоактивная. Попадёт в глаза, в рот, в нос, будет хуже.

Я сунул руки в карманы штанов.

Мы прошли ещё десяток шагов, и Жила остановился у поворота во двор. Прислушался. Откуда-то слева, из-за панельной пятиэтажки, доносились голоса. Не крики, а разговор, громкий, напряжённый, с металлическими нотками угрозы.

— Тихо, — бросил Жила, подняв кулак.

Мы замерли. Лёха прижался к углу дома, осторожно выглянул. Потом отодвинулся и повернулся к нам.

— Четверо мужиков во дворе. Грузят вещи в «Газель». Старую, с карбюратором, судя по звуку двигателя, завелась. У одного ружьё, охотничье, двустволка. Двор проходной, нам через него надо. Или обходить.

— Обходить долго? — спросил Егор.

— Два квартала.

— А через двор?

— Метров шестьдесят. Если они мирные, пройдём. Если нет, будет весело.

— Ружьё, — напомнил Крот.

— Я помню.

Жила потёр подбородок. Посмотрел на нашу группу. На Дашу, на Ирину, на Ксению, прижимающуюся ко мне. Четырнадцать человек, из которых боеспособных, может, пятеро. Против четверых с ружьём, в темноте, на незнакомой территории.

— Обходим, — решил он. — Не стоит рисковать.

— Согласен, — кивнул Дима.

Мы развернулись и пошли в обход. Два квартала, значит ещё минут десять. Лишних минут, лишних шагов, лишних метров под открытым небом с его пеплом и радиацией. Но Жила прав. Двустволка в руках нервного человека в тёмном дворе, это не та лотерея, в которую стоит играть.

Обходя двор, мы слышали звук работающего двигателя. Натужный, кашляющий рёв старого дизеля. Потом хлопнула дверца, и «Газель» уехала, набирая скорость, увозя своих пассажиров и награбленное добро куда-то в ночь. Мы стояли за углом и слушали, как звук мотора удаляется, пока не растворился в тишине окончательно.

— Уехали, — констатировал Крот.

— Поехали грабить дальше, — добавил Лёня тощий, и его голос прозвучал без осуждения, просто с горькой усталостью человека, который перестал удивляться.

— Или спасаться, — возразил Егор. — Мы не знаем, кто они. Может, просто забирали своё из дома.

— С ружьём?

— А ты бы без ружья пошёл?

Лёня промолчал. Вопрос повис в воздухе, безответный, как большинство вопросов этой ночи.

— Ты слышишь, кто-то кричит, — подняла взгляд Ксения.

— Да.

— Кажется, зовёт на помощь.

Я настороженно осмотрел окна домов, но так и не обнаружил источника самого крика. Может кто-то кричал из квартиры, или вообще с другой улицы. Хотя, шума хватало, так что определить оказалось затруднительно.

— Вряд ли мы чем-то поможем, — ответил наконец я, ёжась от холода.

«Проклятье. Хоть бы куртку какую-нибудь найти. Здесь, на поверхности, совсем дубак».

Мы прошли несколько десятков метров по улице. Стекло хрустело, пепел оседал, далёкие пожары подсвечивали горизонт. Направо, на северо-восток, небо горело ярче. Этакая сплошная багровая полоса вдоль линии горизонта, словно восход солнца, застрявший на полпути. Там центр. Там эпицентр. Оттуда тянуло гарью, плавленым пластиком и тем самым горьким металлическим привкусом, который я ощутил ещё в шахте.

Налево, на юго-запад, небо темнее. Пожары тусклее, реже. Окраина. За городом, наверное, ещё темнее. Может быть, там ещё стоят дома. Может быть, там ещё живут люди. Хотя, вряд ли.

Егор остановился перед перекрёстком. Посмотрел налево, направо. Светофоры мертвы. Фонари мертвы. Ни одного источника электрического света. Только далёкое зарево пожаров и луна, проглядывающая сквозь рваные облака, красноватая, дымная.

На перекрёстке валялся человек. Я заметил его не сразу. Он лежал на тротуаре, у основания фонарного столба, на спине, раскинув руки. Мужчина средних лет, в светлой куртке, спортивных штанах, кроссовках. Лицо обращено к небу, глаза закрыты. Я сначала подумал, что спит. Или без сознания. Потом подошёл ближе, и ветер донёс запах. Не тот запах, к которому привыкаешь. Совсем другой.

— Не подходи, — негромко бросил Жила.

Я остановился. Посмотрел на тело. Видимых повреждений нет. Ни крови, ни ран, ни ожогов. Просто лежит. Лицо чуть опухшее, синеватое. Радиация? Ударная волна? Сердечный приступ от страха? Хрен его разберёшь.

Даша вывернула голову, пытаясь посмотреть. Лена прижала дочь к себе, закрыв обзор.

— Не смотри, солнышко. Идём.

Мы обошли тело. Ксения отвернулась, пряча лицо за воротником моей куртки. Я чувствовал, как она прижалась ко мне плечом, ища опору, физическую или любую другую, и не отстранился.

Через полквартала из подъезда панельного дома вывалилась группа людей. Пятеро, все мужчины, в тёмной одежде, лица закрыты какими-то тряпками. Двое несли набитые сумки, один тащил канистру, ещё двое шли с пустыми руками, но их позы, расслабленные, хозяйские, говорили о том, что пустые руки не означают беззащитность.

Они увидели нас раньше, чем мы их. Остановились. Пять пар глаз оценили нашу группу, быстро, профессионально, как оценивают товар на рынке.

— Стоять, — произнёс один из них, тот, что шёл с канистрой.

Голос глухой, хриплый, привыкший командовать.

— Куда?

Жила не остановился. Продолжал идти, ровно, без замедления, без ускорения.

— Проходим мимо, — ответил он. — К вам вопросов нет. К нам тоже.

Мужчина с канистрой шагнул на тротуар, перекрывая путь.

— Я спросил: куда?

Жила остановился. Не потому что подчинился, а потому что расстояние сократилось до трёх метров, и дальше идти означало столкнуться.

— На юго-запад, — ответил он. — Уходим из города.

— Все уходят, — усмехнулся мужчина с канистрой. — Вопрос, с чем.

Его глаза скользнули по нашим рюкзакам. Задержались на рюкзаке Крота, самом большом, набитом доверху.

— Что несёте?

— Личные вещи, — ответил Жила.

— Давайте по-нормальному поговорим, мужики. Без напряга. Времена сейчас такие, что делиться надо. Мы тут территорию держим. Кто проходит, оставляет долю. Считай, таможня.

— Таможня, — повторил Жила, и в его голосе появился тот особенный оттенок, тихий, ровный, который я слышал у него раньше и который обычно предшествовал чему-то неприятному для собеседника. — Быстро вы организовались.

— Жизнь учит.

Крот за моей спиной переместился. Я услышал тихий скрежет, как будто что-то металлическое скользнуло по ткани. Дима тоже сдвинулся, шагнув чуть вперёд и чуть вбок, заняв позицию на фланге. Егор встал рядом с Жилой, плечом к плечу.

Двое «таможенников» с пустыми руками переглянулись. Один достал из-за пояса что-то короткое, блеснувшее в свете далёких пожаров. Нож, складной, с широким лезвием.

— Мужики, не надо на принцип идти, — произнёс канистровый, и его голос стал мягче, увещевающим, как у продавца, который чувствует, что сделка срывается. — Бросьте один рюкзак, и идите. Никто никого не трогает.

Жила молчал. Секунда, две. Потом повернул голову к Кроту, едва заметно, чуть-чуть, но я понял, что это сигнал.

Крот сделал шаг вперёд. Один шаг. Его массивная фигура выдвинулась из-за наших спин и заполнила собой, казалось, весь тротуар. В правой руке он держал небольшой лом, тот самый, который тащил с «Чистых прудов» через все коллекторы. Полтора метра ржавого железа, тяжёлого, увесистого, способного проломить бетон.

Канистровый посмотрел на лом. Потом на Крота. Потом на лом снова. Что-то в его глазах изменилось, потухло, как гаснет спичка.

Дима сделал ещё шаг вперёд. Встал рядом с Кротом. Невысокий, на голову ниже, но в его позе, в развороте плеч, в постановке ног читалось то, что не подделаешь. Боевая подготовка. Умение причинять вред.

— Ребят, — произнёс Егор, и его голос звучал почти дружелюбно, — у нас женщины и ребёнок. Мы не хотим неприятностей. Но и отдавать вам ничего не собираемся. Предлагаю разойтись. Вы, своей дорогой, мы, своей.

Пауза. Долгая, натянутая, как струна. Я чувствовал, как Ксения вцепилась в мою руку, как её ногти впились в кожу. Лена прижала Дашу к себе и закрыла ладонью рот, будто девочка могла закричать и спровоцировать. Ирина стояла за спиной Кирилла, и мальчик, пятнадцатилетний пацан, расправил плечи, загораживая мать, готовый к чему-то, к чему не должен быть готов ни один пятнадцатилетний пацан.

Канистровый облизнул губы. Посмотрел на своих. Те стояли, напряжённые, неподвижные. Тот, с ножом, крутил лезвие в пальцах, нервно, быстро. Но не атаковал. Они считали. Пятеро их, из мужчин боеспособных у нас минимум четверо. Плюс лом. Плюс военный. Не самый выгодный расклад для нападения, тем более в темноте, где можно ошибиться.

— Ладно, — произнёс канистровый. — Идите. Сегодня добрые.

Он отступил на шаг, освобождая тротуар. Двое с сумками подались назад. Тот, с ножом, убрал лезвие, медленно, демонстративно, показывая, что решение принято.

Жила кивнул. Коротко, без благодарности, без угрозы.

— Двигаемся, — бросил он нам, и мы прошли мимо пятёрки, не ускоряя шаг, не оглядываясь.

Я слышал их за спиной, их шаги, их приглушённый разговор. Кто-то из них хохотнул, коротко, нервно. Потом звуки стихли, и мы остались одни на пустой улице.

Крот так и шёл с ломом в руке. Не убирал. Я заметил, что Жила тоже не убрал нож обратно в рюкзак. Он остался в кармане куртки, рукоятью наружу.

— Будет ещё хуже, — тихо произнёс Дима, поравнявшись со мной. — Сейчас они ещё в растерянности. Через день-два организуются. Банды, территории, вожаки. Кто с оружием, тот и прав.

— Ты откуда знаешь?

— Мой ротный рассказывал. Говорил, самое страшное не когда стреляют, а когда перестают. Потому что после стрельбы начинается дележ. А дележ без правил, это всегда кровь.

Я посмотрел на него. Его лицо в полутьме казалось старше, суровее.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать.

Двадцать. На год старше меня. И он говорил о ротном, о дележе с таким будничным спокойствием, с каким я рассказывал бы о лабораторной работе по физике в школе.

— Мы дойдём, — произнёс он. — Твоя девушка тоже дойдёт. Она крепкая.

Он имел в виду Ксению. «Твоя девушка». Я не стал поправлять. Не было сил объяснять, что она не моя, что у меня есть Аня, что всё сложно. Поэтому я просто кивнул.

За перекрёстком улица расширилась. Пятиэтажки уступили место девятиэтажным панельным домам. Картина та же. Выбитые стёкла, обломанные деревья, мёртвые машины. Но здесь появились новые детали. У подъезда одного из домов лежали вещи. Какой-то чемодан, раскрытый, с разбросанным содержимым, детская коляска, перевёрнутая набок, пакеты с продуктами, рассыпавшимися по асфальту. Люди убегали. Хватали, что могли, бросали, когда не могли нести, и бежали.

Куда? В метро? За город? Просто бежали, не зная куда?

Егор шёл рядом со мной, и мы молчали, каждый в своих мыслях, пока он не заговорил, тихо, так, чтобы слышал только я.

— Тоха.

— Что?

— Ты как вообще?

Вопрос простой, братский, из тех, что задают за кухонным столом. Но здесь, на мёртвой улице, он прозвучал иначе. Весомее.

— Нормально, — ответил я привычной формулой.

— Врёшь.

— Вру.

Он усмехнулся, горько, одними губами.

— Я тоже. Таня спрашивает, я говорю «нормально». Она знает, что вру. Я знаю, что она знает. И всё равно говорю. Потому что если скажу правду, то надо будет признать, что я боюсь. Что не знаю, живы ли мама и отец. Что не знаю, выживем ли мы сами. Что вообще ничего не знаю.

— Ты не обязан знать.

— Я старший брат. Я должен хотя бы делать вид.

— Ты отлично делаешь вид.

Он посмотрел на меня. Долго, несколько секунд.

— А ты нет. Ты смотришь на неё, на Ксению, и забываешь прятать взгляд.

Я открыл рот, закрыл. Он прав. Конечно, прав. Егор всегда замечал то, что я пытался скрыть. Старший брат, наблюдатель по природе, который знал меня лучше, чем я сам.

— Это не то, что ты думаешь, — произнёс я.

— А что я думаю?

— Что я забыл про Аню.

— Я так не думаю. Я думаю, что ты человек и что ты напуган, и что рядом оказалась живая девушка, которая тоже напугана, и вы цепляетесь друг за друга, как утопающие за бревно. Это нормально, Тоха. Нормально и опасно.

— Почему опасно?

— Потому что когда утопающие цепляются за одно бревно, иногда они топят друг друга.

Он хлопнул меня по плечу, коротко, крепко, и ускорил шаг, догоняя Таню. Я остался сзади, переваривая его слова, как переваривают горькую таблетку, необходимую, но невкусную.

«Филосов, мля», — подумалось мне без злобы.

У входа в магазин, стеклянная витрина выбита полностью, рама пуста, на полу внутри поблёскивали осколки и рассыпанные товары. Я различил банки консервов, пачки макарон, бутылки, ещё много чего различного. Кто-то уже побывал здесь до нас или содержимое разбросало ударной волной.

— Магазин, — произнёс Крот, кивнув.

Жила посмотрел. Прикинул.

— Быстро. Две минуты. Берём только еду и воду. Антон, Крот, со мной. Остальные ждут.

— Я скоро, — бросил я Ксении.

Мы перебрались через раму витрины. Стекло хрустнуло под берцами. Внутри магазин выглядел, как после землетрясения. Стеллажи покосились, часть обрушилась, полки вывалились, товары рассыпались по полу. Но не всё. Часть полок устояла. Я прошёл вдоль ряда, быстро хватая то, что попадалось. Две банки тушёнки, пачку крекеров, три бутылки воды, пластиковых, полуторалитровых. Крот набирал с другой стороны. Консервы, упаковку сухарей, банку сгущёнки, пакет с рисом. Жила взял четыре бутылки воды, шоколадные батончики, пачку соли.

Мы выбрались обратно, распределили добычу по рюкзакам. Егор принял у меня тушёнку, сунул в свой рюкзак. Военный забрал часть воды. Анатолий, Лена и мать подростка получили по бутылке.

— Экономим, — предупредил Жила. — Неизвестно, когда найдём ещё. — В каждый магазин не станем заходить.

Ксения стояла рядом, прижимая к груди пачку крекеров, которую я ей сунул. Посмотрела на меня поверх тканевой маски. Глаза усталые, красные, но в них теплилось что-то, похожее на благодарность, смешанную с чем-то другим.

Мы распределяли еду, когда из-за угла магазина появился человек. Мужчина, невысокий, кряжистый, в грязном камуфляжном бушлате и чёрной шапке, натянутой до бровей. В руке у него имелась арматурина, длинная, около метра, с загнутым концом. Он шёл нетвёрдо, покачиваясь, и я сначала подумал, что ранен, но потом уловил запах. Спиртное. Мужик был пьян.

Он увидел нас и остановился. Покачнулся, упёрся арматуриной в землю, как тростью.

— О-о, — протянул он, щуря мутные глаза. — Люди. Живые люди. А я думал, все уже того.

— Мы проходим мимо, — привычно ответил Жила.

— Мимо, мимо, — закивал пьяный. — Все мимо. Все бегут. Крысы с корабля. А я остаюсь. Я никуда не побегу. Это мой город. Мой район. Тридцать пять лет здесь живу. Родился, вырос, женился, развёлся. И помру здесь. А вы бегите, бегите.

Он взмахнул арматуриной, неуклюже, как дирижёр с палочкой, и чуть не потерял равновесие.

— Мужик, ты бы в подвал шёл, — посоветовал Крот. — На улице радиация.

— Да нассать мне на вашу радиацию! — вдруг заорал пьяный, и его лицо исказилось, перекосилось, и за маской хмельной бравады проступило то, что он прятал.

Ужас. Голый, нечеловеческий.

— Нассать! Жена моя в центре была, на работе! На Пресне! Поняли, на Пресне! А там прямое попадание! Прямое! Там ничего нет! Ничего!

Он замахнулся арматуриной, ни на кого конкретно, просто в воздух, и врезал по стене магазина. Кирпичная крошка брызнула в стороны. Ещё удар. Ещё.

Дима шагнул к нему, и я думал, он собирается отобрать арматуру, но нет. Он просто встал рядом и произнёс, негромко, ровно:

— Хватит. Хватит бить.

Пьяный повернулся к нему. Размахнулся и с криком бросил арматуру на асфальт. Она загрохотала, покатилась, замерла. Мужик сел на тротуар, прислонившись спиной к стене, которую только что бил, и заплакал. Не тихо, не сдержанно. В голос, в крик, раскачиваясь вперёд-назад, обхватив голову руками.

Мы стояли и смотрели. Что можно сказать человеку, который потерял жену в эпицентре ядерного взрыва? Какие слова существуют для этого? Я не знал. Никто не знал.

Дима постоял рядом ещё несколько секунд, потом, пожав плечами, повернулся и пошёл обратно к нашей группе. Лицо непроницаемое, как всегда. Но шаг чуть тяжелее, чем обычно.

— Идёмте, — тихо произнёс Жила.

Мы ушли. Плач мужика за спиной затихал с каждым шагом, пока не растворился в общем гуле ночного города.

Мы двинулись дальше по улице. Жила шёл впереди, сверяясь с дозиметром каждые несколько минут. Я заметил, что он держит прибор так, чтобы экран видел только он. Не хотел, чтобы остальные следили за цифрами? Или цифры менялись, и он не желал лишней паники?

Через два квартала мы увидели ещё тела. Трое, у подъезда панельной девятиэтажки. Женщина и двое мужчин. Женщина в халате, тапочках, скрюченная у бетонного козырька подъезда. Один мужчина сидел, привалившись к стене, голова свесилась на грудь. Второй лежал ничком на ступеньках. Одна рука вытянута вперёд, словно полз куда-то.

Я отвёл взгляд. Желудок сжался, поднялся к горлу. Я проглотил горечь и заставил себя идти дальше.

«Нет, здесь уж точно не радиация виновата».

Даша заплакала. Тихо, без рыданий, просто слёзы потекли по щекам, впитываясь в ткань капюшона. Лена подхватила дочь на руки, прижала, зашептала что-то в ухо. Анатолий шагал рядом, и лицо его над тряпичной маской застыло.

— Почему столько мёртвых? — спросила Ксения. — Ведь здесь фон не сильный, как я понимаю.

— Люди, — коротко ответил я. — Паника.

Кирилл, сын хромающей женщины, отвернулся и прибавил шаг, утягивая мать вперёд, подальше от тел. Она охнула от боли в ноге, но не возразила.

Дима шёл молча. Его лицо не выражало ничего. Абсолютный ноль эмоций, и именно это отсутствие выдавало то, что происходило внутри. Я видел такое у людей, которые обучены контролировать внешние проявления. Чем сильнее буря, тем неподвижнее маска.

Тощий в очках споткнулся о кусок бетона, упал на колени. Брат подхватил его, поставил на ноги.

— Целый?

— Целый. Идём.

Мы прошли ещё квартал. Картина не менялась. Разбитые окна, поваленные деревья, мёртвые машины, серый пепел, оседающий на всё. Изредка, между домами, открывался вид на северо-восток, и тогда багровое зарево пожаров вспыхивало ярче, заливая лица красноватым светом, как адский камин.

Между двумя девятиэтажками мы наткнулись на баррикаду. Кто-то перегородил проезд между домами, стащив вместе мусорные контейнеры, лавочки из двора, куски профнастила, сорванные с забора, и даже шкаф, тяжёлый, дубовый, советского производства, который, видимо, выбросили из окна первого этажа. За баррикадой горел костёр, и у костра сидели люди. Четверо мужчин, три женщины у подъезда, несколько детей. Дети спали, закутанные в одеяла, на расстеленных на земле матрасах.

Один из мужчин встал, когда заметил нас. Высокий, худой, с длинным лицом и запавшими глазами. В руке он держал топор, обычный хозяйственный, с потёртой деревянной рукоятью.

— Кто? — спросил он.

— Проходим, — ответил Жила. — Нам через двор надо.

— Через двор нельзя. Мы тут обосновались. Периметр контролируем.

— Периметр, — повторил Жила, и в его голосе мелькнула тень иронии. — Серьёзно подошли.

— А что делать? — подошёл ближе мужчина с топором, и я увидел, что его руки трясутся.

Не от холода, а от нервов.

— Полчаса назад трое придурков пытались влезть в подъезд. Ломали дверь. У Маринки сумку отобрали, с лекарствами, с таблетками для давления.

— Отобрали? — переспросил Егор.

— Отобрали. Повалили на землю, избили и отобрали. Взрослую женщину. Среди бела… ну, среди ночи. Поэтому мы и закрылись. Пока не придёт помощь.

Он произнёс «пока не придёт помощь» с тем же убеждением, с каким произносят слова молитвы, не потому что верят, а потому что не произнести невозможно.

— А через два дома, на том квартале, вообще изнасиловали мать с дочкой… Потом убили.

— Обойдём, — тихо решил Жила, отступая. — Не будем мешать людям.

Мы обошли баррикаду, свернув в проулок. За спиной потрескивал костёр, и его тёплый свет провожал нас, пока мы не скрылись за углом.

Ксения шла молча, и я чувствовал, как её рука в моей стала холоднее. Не от температуры, а от того, что увидела. Баррикада, топор, трясущиеся руки, дети на матрасах. Маленький островок сопротивления посреди хаоса, построенный из мебели и отчаяния.

— Они продержатся? — спросила она.

— Не знаю.

"Вряд ли, — мысленно проговорил я. – Придёт кто-то более сильный и жёсткий, и снесут их всех».

— А мы?

Я не нашёл, что ответить. Мы продержимся, пока Жила ведёт, пока Крот замыкает, пока Егор помогает, пока Дима несёт Дашу. Пока каждый из нас делает то, что может. Но что будет, когда силы закончатся? Когда закончится вода? Когда следующая группа с ножами окажется многочисленнее и решительнее?

— Продержимся, — уверенно кивнул я, потому что это единственное, что мог сказать.

Жила остановился на углу. Посмотрел на дозиметр. Посмотрел на небо. Посмотрел на нас.

— Нужно решать, — произнёс он. — Идём дальше по поверхности или спускаемся обратно и пережидаем.

Егор подошёл ближе.

— Куда дальше по поверхности?

— На юго-запад. Вдоль Профсоюзной или параллельно. За МКАД, потом на Калужское шоссе или в сторону Троицка, Подольска. Подальше от города.

— Сколько идти?

— До МКАД отсюда километров семь-восемь. Потом ещё столько же до чего-то похожего на безопасную зону. Итого пятнадцать, двадцать километров.

Егор посмотрел на нашу группу. На мать подростка, которая могла идти только с опорой. На Анатолия, в обуви, но с изувеченными ступнями. На Дашу, спящую на руках у матери. На тощего с хрипящими лёгкими.

— По поверхности, — проговорил Егор, — быстрее. Прямая дорога, никаких коллекторов. Часов за пять-шесть дойдём.

— По поверхности радиация, — возразил Жила.

— Ты сам сказал, ноль-четыре. Терпимо.

— Сейчас ноль-четыре. Ветер может смениться. Осадки усилятся. Пыль оседает, фон будет расти. К утру может подняться до единицы. Или выше.

— Может. А может, и не подняться. Мы не знаем.

— Вот именно, — повысил голос Жила, и я впервые услышал в нём раздражение. — Не знаем. А когда не знаешь, не лезешь вслепую.

— А что ты предлагаешь? — выпрямился Егор, и в его позе проступило напряжение. — Вернуться под землю? Сидеть ещё сутки? У нас женщина с травмой, ребёнок, мужик с ногами, люди на пределе. Если мы сейчас спустимся обратно, половина из них не поднимется во второй раз.

— Если мы сейчас потащимся по открытой местности и нарвёмся на высокий фон, все они получат дозу, от которой через неделю начнут выпадать волосы. А через месяц кровоточить дёсны.

— Откуда ты знаешь? Ты дозиметрист, что ли?

— Я начитанный, — отрезал Жила. — Когда лазаешь в районе Курчатовского института и по бывшим объектам ГО, начинаешь интересоваться темой. Поверь мне.

Они стояли друг напротив друга. Жила, сухой, жилистый, с прищуренными глазами над баффом, и Егор, шире в плечах, тяжелее, с раздувшимися ноздрями. Два лидера, столкнувшиеся на перекрёстке, каждый уверенный в своей правоте. Крот стоял чуть в стороне, наблюдая, но не вмешиваясь. Таня сжала руку Егора. Остальные молчали, переводя взгляды с одного на другого.

Ксения шагнула ко мне ближе. Её рука коснулось моего плеча.

— Они подерутся? — прошептала она.

— Нет, — ответил я, хотя уверенности не чувствовал.

Жила провёл ладонью по лицу. Отвернулся. Сделал три шага в сторону, остановился. Постоял, глядя на багровый горизонт. Потом повернулся обратно.

— Ладно, — произнёс он, уже спокойнее. — Вот что я предлагаю. Слушайте все.

Мы подтянулись ближе. Жила заговорил, коротко, чётко, по пунктам, как привык командовать в подземке.

— По поверхности идти можно, но не по открытой дороге и не напрямую. Идём дворами, между домами. Здания дают экранирование от радиации, стены гасят часть фона. Там, где приходится пересекать открытые участки, пересекаем быстро, бегом, если можем. Двигаемся на юго-запад, параллельно Профсоюзной, но не по ней, она широкая, открытая. Через каждые полчаса замеряю фон. Если поднимается выше ноль-семь, ищем укрытие: подвал, подъезд, любое закрытое помещение с толстыми стенами. Пережидаем. Если фон падает, идём дальше. Если растёт, спускаемся в первый попавшийся коллектор или подвал и ждём.

Он посмотрел с насмешкой на Егора.

— Устраивает?

Егор помолчал. Затем кивнул.

— Устраивает.

— Тогда двигаемся. Строй прежний. Я впереди, Крот замыкает. Между домами, не по открытой. Шагом, кто может, быстрым. Кто не может, обычным. Но не стоим.

Мы перестроились. Жила повёл нас через двор, мимо детской площадки с покосившимися качелями и засыпанной песочницей, между двумя девятиэтажками. Стены домов нависали с обеих сторон, создавая подобие коридора. Здесь ветер дул слабее, пепел оседал медленнее, и я чувствовал себя чуть защищённее, хотя разумом понимал, что кирпич и бетон от гамма-излучения спасают лишь частично.

Ксения хромала. Правая нога, та, с мозолью, подворачивалась на каждом неровном участке, и она всё чаще цеплялась за мой локоть, опираясь при шаге. Я перехватил её руку, закинул себе на плечо, обхватил за талию.

— Обопрись на меня. Так легче.

Она не спорила. Навалилась частью веса, и мы пошли в ритме, подстраиваясь друг к другу. Шаг, шаг, перенос веса, шаг. Её тело рядом с моим, худое, лёгкое, горячее сквозь ткань куртки. Запах пота, бетонной пыли, чего-то цветочного, шампуня, который не выветрился даже за столько часов подземного марша.

Я думал о том, что делаю. Помогаю незнакомой девушке идти. Нормально. По-человечески. Любой бы так поступил. Тогда почему каждый раз, когда её пальцы сжимают мою футболку на плече, что-то сдвигается внутри, как стрелка компаса, находящая новый полюс?

«Хватит. Не сейчас. Не здесь».

Двор кончился, и мы вышли к проезду между домами. Открытый участок, метров тридцать, до следующего двора.

— Быстро, — скомандовал Жила.

Мы ускорились. Кто мог, побежал. Егор подхватил мать подростка под руку, и они засеменили через дорогу, неуклюже, спотыкаясь. Кирилл бежал рядом. Дима нёс Дашу, Лена и Анатолий ковыляли за ним. Коренастый и тощий братья пересекли проезд плечом к плечу.

Я полувёл, полунёс Ксению. Она старалась бежать, но правая нога не слушалась, и получалось что-то среднее между ковыляньем и прыжками. Мы пересекли открытый участок и нырнули во двор.

Жила замерил.

— Ноль-четыре. Без изменений. Хорошо.

Двор. Пятиэтажка, кирпичная, с закопчённой стеной. Рядом детский сад, одноэтажное здание с весёлым фасадом. Нарисованные зайчики, мишки, солнышко. Стёкла выбиты. Солнышко улыбалось в пустоту разбитых окон.

У подъезда пятиэтажки сидели люди. Четверо. Двое мужчин, женщина, подросток. Закутанные, замотанные, в масках из тряпок. Увидели нас, насторожились. Один мужчина встал, шагнул навстречу. Невысокий, плотный, в рабочей куртке и резиновых сапогах. В руке он держал монтировку.

— Стойте, — произнёс он. — Кто такие?

— Проходим, — ответил Жила, не замедляя шаг. — Идём на юго-запад, из города. Вам не мешаем.

Мужчина посмотрел на нашу группу, на женщин, на ребёнка, на снаряжение диггеров. Монтировку опустил, но не убрал.

— Из центра?

— Из-под центра, — уточнил Жила. — Шли подземкой.

— Что там?

— Плохо. Пожары. Разрушения. Фон высокий.

— А здесь?

— Здесь терпимо. Ноль-четыре. Если ветер не сменится, продержится. Но лучше уходить.

Мужчина обернулся на своих. Женщина покачала головой. Подросток сидел, обхватив колени, не поднимая головы.

— Мы тут останемся, — проговорил мужчина. — Подвал глубокий, стены толстые. Переждём.

— Ваше дело, — равнодушно прошёл мимо Жила, и мы за ним.

Я обернулся через плечо. Мужчина с монтировкой стоял, провожая нас взглядом. Потом сел обратно к своим. Четыре фигуры у подъезда, маленький островок в океане серого пепла.

Мы шли дворами, петляя между домами. Жила вёл уверенно, хотя это была не его территория. Он знал подземку, а не жилые кварталы Юго-Западного округа. Но чувство направления у него работало безошибочно. Юго-запад. Подальше от эпицентра. Подальше от багрового зарева.

Каждый двор приносил новые картины, и каждая врезалась в память с фотографической чёткостью.

Двор с развороченной теплотрассой. Некогда здесь лопнула труба, и из-под земли вырывался поток горячей воды, залив половину двора. Правда, сейчас от фонтана ничего не осталось. Котельные не работали, давление в трубах отсутствовало. Мы обошли затопленный участок по краю, ступая по сильно раскисшему газону.

Двор с горящим автомобилем. Чёрный внедорожник,«Тойота», пылал у гаражного бокса, выбрасывая жирный чёрный дым. Огонь перекинулся на металлическую стену гаража. Краска пузырилась и лопалась. Жар доходил даже на расстоянии тридцати метров, и мы прошли, прижавшись к противоположному дому, закрывая лица от искр.

Между домами, на узкой дорожке, ведущей к следующему двору, мы столкнулись лицом к лицу с другой группой. Человек восемь, может десять. Впереди крупный мужчина в кожаной куртке, за ним несколько женщин и мужчин помоложе. У одного на плече спортивная сумка, из которой торчала рукоять бейсбольной биты. У другого в руке молоток.

Обе группы остановились. Несколько секунд мы стояли друг напротив друга, как два стада, столкнувшихся на водопое.

— Откуда? — спросил крупный мужчина.

— Из центра, — ответил Жила. — Через подземку. Идём на юго-запад.

— Мы тоже.

Жила кивнул. Напряжение чуть спало. Две группы беженцев, одинаково грязных, одинаково уставших, одинаково напуганных. Конкуренты за ресурсы, но пока не враги.

— Далеко до МКАД? — спросил крупный.

— Километра три, может четыре, — ответил Жила.

— За МКАД лучше?

— Фон ниже. Людей меньше. Но не знаю, что конкретно.

Крупный оглянулся на своих. Женщина за его спиной, в шубе, накинутой поверх ночной рубашки, тихо спросила:

— Миш, может, пойдём вместе? Вместе безопаснее.

Миша, крупный мужчина, посмотрел на Жилу. Жила посмотрел на Мишу.

— Можем идти параллельно, — предложил Жила, — но не вместе. Большая группа привлекает внимание.

— Какое внимание? Тут все бегут.

— Не все. Кое-кто уже начал охотиться на бегущих. Мы столкнулись с тремя такими группами за последний час. Четырнадцать человек, это уже толпа. Двадцать четыре, это мишень.

Крупный Миша задумался. Потёр затылок.

— Ладно. Тогда мы пойдём правее. Через Черёмушки.

— Удачи.

— И вам.

Они разошлись. Мишина группа свернула направо, а мы продолжили прямо. Я обернулся и увидел, как они уходят. Десять тёмных силуэтов на сером асфальте, удаляющихся в ночь. Женщина в шубе оглянулась, и наши взгляды на мгновение пересеклись, две точки в океане хаоса, и разошлись.

— Правильно, что не объединились, — тихо сказал Дима, поравнявшись со мной.

— Почему?

— Чем больше группа, тем сложнее управлять. Жила контролирует четырнадцать. Добавь ещё десять, начнутся споры. Кто главный, куда идти, кого ждать. А когда начнутся споры, начнутся проблемы.

Я подумал и согласился. В коллекторах, где Жила был абсолютным авторитетом, где его знание маршрута делало его незаменимым, споров не возникало. Здесь, на поверхности, где каждый мог предложить свой путь, авторитет Жилы ослабевал. Уже сегодня он столкнулся с Егором, и только здравый смысл предотвратил серьёзный конфликт. Добавь в эту смесь ещё одного лидера, и взрыв неизбежен.

Двор с собакой. Крупная дворняга, рыже-бурая, с порванным ухом, сидела у мусорных баков и скулила. Тонко, протяжно, монотонно. Увидела нас, и сразу же перестала скулить. Посмотрела. Потом поднялась и потрусила прочь, хромая на переднюю лапу. Даша вывернулась из рук матери и протянула руку.

— Собачка!

— Нельзя, Даша. Нельзя.

Девочка заплакала. Второй раз за этот вечер. Лена прижала дочь и несла, бормоча что-то ласковое.

Двор с телами. Пятеро. Лежали у подъезда, в разных позах, словно застигнутые врасплох. Один в трусах и майке. Голые ноги белели в сумерках. Женщина в пальто поверх нижнего белья, волосы разметались по асфальту. Трое мужчин, одетых, обутых, но неподвижных.

Жила прошёл мимо, не замедлив шаг. Крот тоже. Егор отвернулся. Дима теперь нёс Дашу, взяв у матери, лицом к своей груди, закрывая ей обзор.

Я смотрел. Заставлял себя смотреть. Не из мазохизма, не из любопытства. Из какого-то болезненного чувства долга. Если я жив, а они нет, то хотя бы запомнить их лица. Хотя бы знать, что они существовали. Глупо, конечно.

Ксения не смотрела. Уткнулась лбом в моё плечо и шла, ориентируясь только по моему шагу. Я чувствовал, как вздрагивает её тело при каждом выдохе.

Мы прошли шесть или семь дворов. Жила остановился в арке между домами, замерил фон.

— Ноль-пять. Чуть выросло. Продолжаем.

Через арку мы вышли на широкую улицу. Шесть полос, разделительная, тротуары. Открытое пространство. Жила поморщился.

— Бегом, — скомандовал он. — Кто не может бежать, быстрый шаг. Крот, помоги с женщиной.

Крот кивнул, подхватил мать подростка с другой стороны, и они с Кириллом повели её через улицу. Я потащил Ксению. Она цеплялась за мою шею, прыгая на одной ноге. Анатолий бежал, спотыкаясь в тесных ботинках, и лицо его кривилось от боли при каждом ударе подошвы об асфальт. Дима бежал с Дашей на руках.

Мы пересекли улицу и нырнули в следующий двор. Здесь я заметил кое-что новое. Следы. Свежие следы на припорошённом пеплом асфальте. Много. Десятки ног. Люди проходили здесь совсем недавно. Следы вели на юго-запад, в том же направлении, что и наш маршрут. Кто-то ещё уходил из города. Группа, большая, может, несколько десятков. Дети тоже. Среди больших отпечатков виднелись маленькие.

— Народ двигается, — заметил Крот. — Не мы одни умные.

— Умные, — хмыкнул Жила. — Посмотрим. Если они идут по открытой дороге, ума там немного.

Мы продолжали двигаться дворами, но следы на асфальте становились всё отчётливее, и вскоре мы стали замечать другие признаки. Брошенные вещи, пустые бутылки, обрывок полиэтиленового пакета на ветке куста. Люди шли и бросали то, что не могли нести.

Жила замерил фон.

— Ноль-четыре. Упало. Ветер сменился. Хорошо.

Мы прошли ещё два квартала. Картина менялась. Дома стояли целее, стёкла выбиты не все, некоторые окна оставались целыми, лишь покрытые трещинами. Деревья сломаны меньше. Ударная волна ослабла на расстоянии. Один тополь стоял почти прямо, и лишь верхние ветки обломаны. На лавочке во дворе лежал раскрытый зонт, целёхонький, чёрный, с деревянной ручкой. Нелепая деталь, словно кто-то готовился к обычному осеннему дождю.

Под ногами, помимо стекла, начали попадаться странные предметы. Обгоревшие страницы из детских альбомов, чьи-то фотографии, ключи, выпавшие из карманов бегущих. Я увидел на асфальте раскрытый паспорт, страницы которого вяло перелистывал ветер. На фото улыбалась молодая девушка с короткой стрижкой. Теперь ее лицо было засыпано серой крошкой бетона.

— Посмотри, — указала Ксения на витрину бывшего цветочного магазина.

Внутри, за треснувшим стеклом, в больших вазах все еще стояли розы. Красные, белые, желтые. Удивительно, но они казались живыми в этом мертвом мире, их лепестки сохранили сочность, хотя пол вокруг был усыпан осколками и землей из опрокинутых горшков. Эта вспышка цвета в сером городе казалась галлюцинацией, чем-то неуместным и пугающим.

— Скоро завянут, — пробормотал Анатолий.

Он шел уже совсем тяжело.

— Без света и нормального воздуха все завянет.

Мы прошли мимо небольшого продуктового магазина, в ветрине которого стоял мужчина и ел, глядя на нас. В одной руке находился батон, а в другой, то ли колбаса, то ли что-то ещё.

— Голод придет быстрее, чем лучевая болезнь, — негромко произнес Крот.

Внезапно сверху донесся грохот. В одной из девятиэтажек обрушилась балконная плита. Она рухнула вниз, подняв облако пыли и с металлическим звоном ударившись о крышу припаркованного внизу автомобиля. Мы все инстинктивно пригнулись, закрывая головы руками.

— Твою мать! — рявкнул КРот.

— Спокойно, — скомандовал Жила, хотя его рука тоже заметно дрогнула. — Дома начинают сыпаться, держитесь подальше от стен, идите по центру проездов.

Запах гари здесь стал более специфическим. К нему примешивался сладковатый, тошнотворный душок разложения, который обычно появляется в мясных лавках, оставленных без электричества. Но я понимал, что в городе с многомиллионным населением этот запах скоро станет единственным доминирующим.

Мы ускорились, стараясь не задерживаться на открытых участках. Ксения теперь почти висела на мне.

На детской площадке скрипели качели. Ветер раскачивал их, и скрип металла о металл казался голосом, тоненьким, жалобным, просящим.

Между кварталами, в тёмном проулке, нас ждала ещё одна встреча.

Трое парней, молодых, лет по двадцать пять, в спортивных костюмах и кроссовках. Они стояли у мёртвого «Лексуса», пытаясь чем-то поддеть багажник. Один ковырял замок отвёрткой, двое стояли на стрёме. Когда мы появились из-за угла, «стрёмщики» развернулись к нам, и в руке одного блеснул нож, а второй сжимал пневматику.

— Проходите, — бросил тот, что с ножом, хриплым голосом, агрессивно. — Не ваше дело.

— Мы и не лезем, — ответил Жила, не замедляя шаг.

Мы прошли мимо, и я почувствовал их взгляды на спине, цепкие, оценивающие. Они провожали нас, не двигаясь, и только когда мы свернули за угол, я услышал, как возобновился скрежет отвёртки по металлу.

— Машину вскрывают, — тихо произнёс Михаил. — Зачем? Она же мёртвая. Электроника выжжена.

— В багажнике могут быть вещи, — ответил Лёня. — Инструменты, запаска, аптечка. Может, канистра с бензином. Бензин скоро станет валютой.

— Уже стал, — заметил Жила.

Мы шли, и я думал о том, как быстро переключается человеческий мозг. Утром эти парни, возможно, сидели в офисе, пили кофе из автомата, обсуждали футбол. Вечером они вскрывают чужие машины, вооружённые битами и ножами. Не потому что плохие. Потому что мир, в котором существовали правила, исчез, и новый мир ещё не придумал свои. В зазоре между старыми правилами и новыми человек превращается в то, чем был всегда, в животное, которое ищет еду, убежище и безопасность. А кто-то и в хищника.

Через квартал мы услышали выстрел. Далёкий, глухой, одиночный. Откуда-то с северо-востока, со стороны центра. Потом ещё один, ближе. И ещё.

Жила поднял руку.

— Стоим. Слушаем.

Мы замерли. Тишина, нарушаемая далёким гулом пожаров и скрипом ветра. Потом ещё выстрел, отчётливее. И крик, короткий, оборвавшийся.

— Стреляют, — произнёс Крот очевидное.

— Далеко? — спросил Егор.

— Кварталов пять, может шесть. Не к нам.

— Пока не к нам, — поправил Дима. — Ускоряемся.

Мы ускорились. Не бежали, но шли быстрым, нервным шагом, оглядываясь на каждый звук. Выстрелы больше не повторялись, но их эхо продолжало звенеть в моей голове, как звенит будильник после того, как его выключили. Напоминание. Предупреждение. Обещание того, что ещё впереди.

Мы вышли к небольшому скверу. Лавочки, кусты, фонарный столб с разбитым плафоном. Жила остановился и поднял руку.

— Привал. Десять минут.

Мы расселись. Я опустил Ксению на лавочку, и она вытянула ногу, поморщившись. Бинт на пятке снова промок, но на этот раз не водой, а сукровицей. Мозоль лопнула.

Я присел перед ней, размотал бинт. Кожа содрана до мяса, розовая, влажная, с налипшими волокнами ткани. Ксения зашипела.

— Надо промыть, — проговорил я.

«Главное, чтобы не произошло заражение».

Но свои мысли я вслух не озвучил. Незачем пугать человека. Да и не только Ксению, а и других, кто шагал.

— Чем ты собираешься?

Я открыл бутылку воды, плеснул на рану. Она дёрнула ступнёй, стиснув зубы.

— Тише, тише.

— Легко тебе говорить.

Я перебинтовал заново, плотнее, подложив под бинт кусок ткани, оторванный от подола моей футболки.

— Ещё кусок футболки, — заметила Ксения. — Скоро ты останешься без одежды.

— Переживу. У меня ещё майка под низом.

— В октябре?

— Переживу. В крайнем случае забегу в магазин, возьму что-нибудь.

Она смотрела на меня, пока я бинтовал, и в её взгляде мешалось столько всего, что я не рисковал его расшифровывать. Боль. Усталость. Нежность. Вина. Всё сразу, как краски на палитре, не смешанные, положенные рядом.

Я отвернулся, закончив.

— Всё, вроде.

Я выпрямился, отряхнул колени. Холод пробирал до костей. Октябрьская ночь, футболка с оторванными рукавами и низом, ветер с привкусом пепла. Гусиная кожа покрыла руки от запястий до плеч. Я потёр предплечья, пытаясь разогнать кровь.

— Антон, — позвал Дима.

Он стоял рядом, расстёгивая куртку камуфляжа. Под курткой оказалась тёплая флисовая кофта, тёмно-зелёная, армейская. Он стянул её и протянул мне.

— Надень. У меня куртка тёплая.

— А ты?

— Я привык. В армии в минус двадцать стояли. Это октябрь, ерунда.

Я взял кофту. Тёплая, мягкая. Натянул через голову. Рукава чуть короткие, Дима пониже ростом, но в целом нормально. Тепло обхватило тело, и я выдохнул, чувствуя, как расслабляются сведённые холодом мышцы.

— Спасибо, Дима.

— Не за что. Ты свою куртку отдал. — Значит, и тебе положено.

Простая логика. Солдатская арифметика, где каждый считает не только свои ресурсы, но и ресурсы товарища. Я кивнул. Кофта грела, и мне стало немного легче, не только физически, но и внутренне, как будто чужая забота, маленькая, практичная, без лишних слов, залатала дырку, которую я не замечал.

Егор сидел на соседней лавочке, обнимая Таню. Она молчала, уставившись в землю. По её щекам текли слёзы, медленно, без всхлипов, просто текли, как вода из неплотно закрытого крана. Егор гладил её по голове и молчал.

Жила проверил дозиметр. Посмотрел на экран. Убрал. Достал снова, посмотрел ещё раз.

— Ноль-три, — сообщил он. — Падает. Ветер гонит облако на восток, от нас. Если продолжится, дойдём нормально.

Мне нужно было сделать кое-что. Уже давно нужно, но я откладывал, потому что вроде как не до того, потому что мир рушился и люди умирали, и заниматься собственными мелкими потребностями казалось стыдным. Но организм не интересовался моральными дилеммами. Он хотел пить, есть, спать и справить нужду. Последнее стало неотложным.

Я отошёл за кусты, на край сквера. Темнота, тишина, только далёкий гул пожаров. Стоял, глядя на багровый горизонт, и думал о странности происходящего. Мир закончился, а мочевой пузырь функционирует по расписанию. Биология не считается с геополитикой.

Вернулся. Ксения сидела на лавочке, подтянув колени, и жевала крекер. Маленькие кусочки, медленно, тщательно. Каждый крекер она разламывала на четыре части и ела по одной, растягивая. Разумно. Неизвестно, когда будет следующая еда.

Я сел рядом, достал свой крекер. Сухой, солёный, безвкусный. Но желудок принял его с благодарностью, отозвавшись урчанием, таким громким, что Ксения повернула голову.

— Извини, — пробормотал я.

— Ничего. У меня так же.

Мы жевали молча, сидя на лавочке в сквере мёртвого города, под небом, которое тлело.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, не поворачивая головы.

— О чём?

— О том, что я ещё вчера злилась на подругу. Она взяла мой фен и не вернула. Фен, Антон. Я злилась из-за фена. А сейчас подруга, возможно, мертва, и фен расплавился вместе с общежитием, и мне так стыдно за ту злость, что хочется кричать.

— Не кричи. Сбережём силы.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. Все мы злились из-за ерунды. Все. Я ругался с братом из-за того, кто будет мыть посуду. Ругался с девушкой из-за того, что забыл позвонить. Ругался с преподавателем из-за двойки на зачёте. Теперь это всё, пыль. Меньше пыли. Атомы.

— Атомы, — повторила она. — Забавно. Мир превратился в атомы, и наши проблемы тоже.

Мы помолчали. Крекеры кончились. Я открыл бутылку воды, сделал два глотка, протянул ей. Она выпила, вернула. Бутылка стала на треть легче.

— Антон.

— Да?

— Если мы выберемся… если всё каким-то чудом наладится… ты думаешь, мы будем помнить эту ночь?

— Каждую секунду, — ответил я, и это было правдой.

Крот грыз сухарь, сидя на земле, привалившись к фонарному столбу. Жевал медленно, методично, как механизм.

Анатолий пялился в пустоту. Лена сидела рядом, держа Дашу на коленях. Девочка уснула, свернувшись в клубок. Жёлтые сапожки торчали из-под полы материной куртки.

Мать подростка, Ирина, я услышал её имя, когда Дима тихо позвал:«Ирина Сергеевна, выпейте воды», лежала на лавочке, вытянув распухшую ногу. Лицо серое, измождённое, с синими тенями под глазами. Но сами глаза открыты, и в них упрямство. Твёрдое, несгибаемое, материнское.

Сам же Дима сидел на корточках, прислонившись к дереву. Закрыл глаза. Дышал ровно. Отдыхал, как обученный, используя каждую секунду привала для восстановления.

Тощий в очках лежал на траве, раскинув руки. Грудная клетка ходила ходуном. Хрипы стали громче. Его брат сидел рядом, положив руку ему на живот.

— Лёнь, ты как?

— Задыхаюсь.

— Опять астма?

— Ингалятор дома остался. На тумбочке. Рядом с будильником.

Голос у тощего, Лёни, тонкий, свистящий, с паузами между словами.

— Может, в аптеке найдём по дороге, — пробормотал коренастый.

— Может.

Я запомнил: аптека. Если попадётся, то нужен ингалятор. Я не знал точно, какой, но запомнил.

Привал кончился. Мы поднялись и пошли дальше.

Следующие несколько кварталов тянулись довольно однообразно. Дворы, арки, проулки. Однообразие нарушалось деталями, от которых хотелось зажмуриться и бежать.

Пожар в многоэтажке. Три верхних этажа двенадцатиэтажного дома горели. Огонь выбивался из пустых оконных проёмов, языки пламени лизали фасад. Внизу, у подъезда, валялся различный хлам. Мебель, коробки, одежда. Люди выбрасывали из окон, пытаясь спасти, или просто в панике кидали вниз всё подряд. Рядом лежал матрас, двуспальный, цветастый, как клумба.

На парковке около торгового центра стояли машины, штук тридцать. Все мёртвые. Одна «Газель», грузовая, с надписью «Свежие овощи» на борту, накренилась. Задние колёса провалились в яму, которой раньше не существовало. Асфальт просел, обнажив трубы водопровода.

Мы нашли аптеку. Точнее, то, что от неё осталось. Витрина разбита, дверь сорвана с петель. Внутри бардак. Полки опрокинуты, упаковки рассыпаны. Кто-то уже побывал здесь, но не всё взял. Жила кивнул, и мы с Кротом вошли.

Я шарил по полкам, выгребая всё, что мог опознать. Бинты, несколько рулонов. Йод, флакон. Анальгин, две пачки. Активированный уголь. Пластыри. И, в самом углу, за опрокинутым стеллажом, ингалятор. Сальбутамол. Я схватил его, проверил, что баллон не пустой. Распылитель работает.

— Крот! Ингалятор нашёл.

— Бери.

В нос бил запах лекарств, спирт и что-то приторное, разлившееся из разбитых флаконов. Ноги хрустели по стеклу и пластику. Я присел за перевёрнутым прилавком и принялся перебирать содержимое, попутно прислушиваясь к звукам снаружи.

Крот работал быстро, эффективно, как опытный мародёр. Хотя он не был мародёром, он был диггером, а диггер привык действовать в условиях ограниченного времени и пространства. Хватать нужное, игнорировать лишнее, уходить. Он набивал рюкзак, не разбирая упаковки, просто сгребая с полок всё, что выглядело полезным.

— Антибиотики ищи, — бросил он мне, не оборачиваясь. — Амоксициллин, цефтриаксон, что найдёшь. И перекись. Обязательно перекись.

Я нашёл перекись. Два флакона, пластиковых, по сто миллилитров. И упаковку амоксициллина, вскрытую, но почти полную, не хватало двух таблеток из двадцати. Сунул в карман.

В дальнем углу аптеки обнаружилась подсобка. Дверь заперта, но Крот дёрнул ручку, и хлипкий замок вылетел. Внутри, на стеллажах, стояли коробки. Бинты, шприцы, упаковки с ватой, йод, зелёнка. Нетронутый запас.

— Бинго, — пробормотал Крот, и принялся набивать рюкзак.

Я набрал столько, сколько влезало в карманы и рюкзак. Бинты, пластыри, упаковку ибупрофена, мазь от ожогов, ещё один ингалятор, на запас. Когда я выбрался обратно на улицу, Ксения посмотрела на мои оттопыренные карманы и чуть усмехнулась.

— Как хомяк.

— Хомяк, который ходит на двух ногах и несёт медикаменты. Самый полезный хомяк в постапокалипсисе.

Она фыркнула. Тихо, коротко. Почти смешок, и от этого звука что-то внутри потеплело, хотя на улице было два градуса и ветер нёс пепел.

Я подошёл к тощему Лёне, протянул ингалятор. Он посмотрел на баллончик, потом на меня. Его глаза за треснувшими стёклами очков расширились.

— Салбутамол, — прочитал он. — Боже.

Он схватил ингалятор, встряхнул, сделал два вдоха. Через минуту его дыхание выровнялось, хрипы отступили. Его брат, Михаил, посмотрел на меня и молча протянул руку. Я пожал.

Мы двигались дальше. Город менялся. Чем дальше на юго-запад, тем меньше разрушений, тем целее дома, тем реже тела на улицах. Ударная волна слабела с расстоянием, и здесь, в пяти-шести километрах от предполагаемого эпицентра, она уже не убивала напрямую, а только выбивала стёкла и ломала деревья.

Но следы паники никуда не делись. Брошенные машины. Открытые двери подъездов. Рассыпанные вещи на тротуарах. И тела. Реже, чем ближе к центру, но они попадались. Один мужчина лежал в луже у бордюра, лицом вниз, а вокруг головы тёмный ореол. Рядом разбитая бутылка водки. Я не понял, он упал, ударился головой и умер? Или его ударили? Или выпил и заснул, а потом радиация… Я не знал и не хотел знать.

Жила вёл нас через дворы и проулки, избегая широких улиц. Фон держался на ноль-три, ноль-четыре. Ветер дул с юго-запада. Чистый, если можно назвать чистым ветер, несущий пепел. Но осадки прекратились. Серые хлопья оседали реже, и дышать стало чуть легче.

Через час ходьбы мы вышли к парку. Небольшой, городской, с аллеями и прудом. Деревья здесь пострадали меньше. Крупные дубы выстояли, потеряв лишь верхние ветки. Кустарник полёг, но не вырван с корнем. Пруд мерцал в свете далёких пожаров, маслянисто-чёрный, с тонкой плёнкой пепла на поверхности.

На аллее, у скамейки, сидела женщина. Одна. Немолодая, лет шестидесяти, в длинном пальто, в берете, сдвинутом набок. На коленях у неё лежала кошка, серая, полосатая. Женщина гладила животное и тихо разговаривала с ним.

Мы прошли мимо. Женщина подняла голову, посмотрела на нас, как на призраков. Не окликнула. Не попросила о помощи. Просто смотрела и гладила кошку.

— Мать, шла бы ты в безопасное место, — посоветовал ей Крот.

Я обернулся. Она снова опустила голову и продолжила разговаривать с кошкой. Тихий, ровный голос, слова неразборчивы. Кошка мурлыкала.

Ксения сжала мою руку крепче. Я почувствовал, как её пальцы дрожат.

— Не могу, — прошептала она. — Не могу это видеть.

— Можешь, — ответил я, сам не зная, правда ли это.

Она замолчала. Шла рядом, прихрамывая, цепляясь за меня, и молчала. Я нёс часть её веса и шёл, и тоже молчал, потому что слова кончились. Все слова, какие существовали, кончились где-то между аптекой с ингалятором и женщиной с кошкой на скамейке.

Я хотел сказать ей что-то ещё. Что-то важное, настоящее, не утешение и не пустую фразу. Но слова не складывались. Они рассыпались в голове, как осколки стекла под ногами, острые, бесформенные, непригодные для использования.

Вместо слов я сделал то, что мог. Перехватил её руку крепче, так, чтобы она чувствовала моё присутствие не как абстракцию, а как физическую реальность. Тёплая ладонь, пульс, костяшки пальцев. Я здесь. Рядом. Иду. Никуда не денусь.

Она сжала мою руку в ответ. Короткое, судорожное пожатие, как спазм. Потом расслабила. Потом сжала снова. Пульсирующий ритм, как сердцебиение, переданное через пальцы.

Мы шли так, рука в руке, по пустой улице мёртвого города, и мне казалось, что этот жест, простой, детский, «держаться за руки», содержит в себе больше смысла, чем все слова, произнесённые за последние сутки. Больше, чем приказы Жилы, чем расчёты фона, чем обсуждения маршрута. Просто две руки, сцепленные вместе, идущие вперёд.

«Аня», произнёс голос внутри меня. Тихий, виноватый.

«Знаю», ответил я ему. «Знаю».

***

Через два с лишним часа пути, мы вышли к большому перекрёстку, за которым начиналась промзона, заборы, ангары, складские строения. Жила остановился.

— МКАД через полтора километра, — произнёс он, изучая ориентиры. — За промзоной.

Полтора километра. Граница города. За ней Подмосковье, поля, леса, деревни. За ней, может быть, что-то похожее на жизнь.

Мы пересекли промзону. Заборы из профнастила, частью поваленные, частью стоящие. Ангары, закрытые. Один горел, медленно, лениво, без языков пламени, просто тлел, испуская густой чёрный дым. Запах горелого пластика здесь стоял плотнее. Я кашлянул сквозь тряпку на лице.

Анатолий еле шёл. Ботинки, найденные в подъезде, давили на распухшие, израненные ступни, и он передвигался, покачиваясь, как пьяный, вцепившись в руку жены. Лена вела его, как ребёнка, другой рукой удерживая Дашу, которая шла сама, молча, серьёзно, в своих жёлтых сапожках. Девочка перестала плакать. Перестала спрашивать. Просто шла.

Ирина передвигалась на чистом упрямстве. Каждый шаг стоил ей гримасы, которую она пыталась скрыть, отворачивая лицо. Кирилл держал мать, и его собственное лицо побелело от напряжения.

Тощий Лёня дышал ровнее после ингалятора, но ноги его заплетались. Михаил шёл рядом, грузный, надёжный, как столб, о который можно опереться.

Егор нёс рюкзак Тани вдобавок к своему. Она шла пустая, без груза, и всё равно её довольно сильно шатало.

Дима шагал. Ровно, неутомимо. Единственный, кто, казалось, мог идти ещё столько же. Я заметил, как он периодически оглядывается, пересчитывая людей, точно так же, как Крот. Два профессионала, каждый со своей стороны колонны.

Промзона кончилась. Мы вышли к насыпи. Высокая, бетонированная, с металлическими ограждениями наверху. МКАД.

Жила полез первым, цепляясь за бетонные плиты. Добрался до ограждения, перебрался. Мы за ним, по одному. Помогая друг другу, подтягивая, подсаживая. Дашу передавали из рук в руки, как драгоценную ношу. Ирину поднимали вчетвером. Егор, Дима, Михаил и Крот.

Ксению я поднял сам. Она обхватила меня за шею, я подтянул её к ограждению, перевалил через перила. Теперь мы стояли на МКАД.

МКАД встретил нас не тишиной, а жутким, многоголосым звуком. Это был не шум машин, а гул тысяч человеческих голосов, перемежающийся плачем, выкриками и скрежетом металла. Когда мы выбрались на насыпь, перед нами открылась картина, достойная кисти Данте. Восемь полос движения были забиты стальным ломом. Машины стояли бампер к бамперу, образуя бесконечные лабиринты.

Между ними, словно муравьи, двигались люди. Тысячи людей. Большинство шли пешком, толкая перед собой тележки из супермаркетов, нагруженные узлами и канистрами. Кто-то пытался ехать на велосипедах, лавируя между зеркалами автомобилей. На разделительной полосе горели костры, люди грелись у огня, сжигая покрышки и обивку сидений. Черный, вонючий дым поднимался к небу, смешиваясь с багровым заревом.

— Держимся вместе! — прокричал Егор, перекрывая гул. — Крот, хватай Ирину! Дима, Таня — в центр группы!

Мы влились в этот поток. Здесь было тесно. Люди толкались, ругались, кто-то пытался прорваться вперед, работая локтями. Я видел мужчину, который тащил за собой огромный плазменный телевизор, обмотанный скотчем, он безумно озирался по сторонам, словно эта вещь все еще имела какую-то ценность.

— Дорогу! — кричал кто-то сзади. — Дайте дорогу!

Группа мужчин в камуфляже прокладывала себе путь, грубо отталкивая беженцев. У одного из них в руках был охотничий карабин. Они прошли мимо нас, обдав холодными взглядами.

— Видишь? — Жила кивнул в сторону вооруженных. — Скоро здесь начнут стрелять за глоток воды.

Мы пробирались через завалы машин. В одной из них, в шикарном «Мерседесе», сидела женщина. Она была идеально причёсана, на шее поблескивал жемчуг. Она просто сидела за рулем, глядя прямо перед собой в лобовое стекло, а ее руки были намертво сжаты на кожаной обивке руля. Женщина будто чего-то ждала. Может того, что неработающий светофор переключится на зелёный?

— Господи, — выдохнула Ксения, закрывая глаза.

Мы перелезали через капоты. Под ногами хрустел пластик разбитых фар. В кювете лежала перевернутая фура, а из ее разорванного борта высыпались сотни коробок с обувью. Люди копошились там, словно насекомые, подбирая кроссовки, споря из-за размеров, не замечая, что в кабине фуры все еще зажат водитель.

На другой стороне МКАД поток людей начинал растекаться по мелким дорогам и тропинкам, ведущим в область. Мы наконец спрыгнули с насыпи на мягкую, покрытую пеплом землю Подмосковья. Здесь стало тише. Голос огромной толпы остался позади, превратившись в глухое ворчание.

— Мы вышли, — произнес Анатолий. — Мы действительно вышли из этого ада.

Жила посмотрел на часы, потом на дозиметр.

— Мы только в предбаннике, Толя. Настоящий ад еще догоняет нас ветром с востока. Идемте, нам нужно найти укрытие до того, как начнется дождь. Если пойдет дождь — это будет конец.

На другой стороне начиналось Подмосковье. Поля. Деревья. Низкая застройка вдалеке. Воздух здесь пах иначе. Чуть меньше гари, больше земли, мокрой осенней травы, опавших листьев. Я вдохнул глубоко, и лёгкие обожгло холодным, почти чистым воздухом.

Жила замерил.

— Ноль-два. Почти норма. Хорошо.

Слово «хорошо» из его уст прозвучало как награда. Мы прошли пятнадцать километров по поверхности, через мёртвый город, через дворы, трупы, пожары, пепел. И вышли туда, где фон приближался к допустимому.«Хорошо» стоило того.

— Привал, — скомандовал Жила. — Двадцать минут.

Мы рухнули на обочину, на жёсткую октябрьскую траву. Я лёг на спину и посмотрел в небо. Облака здесь тоньше, и сквозь рваные прорехи виднелись звёзды. Настоящие звёзды, белые, холодные, равнодушные к тому, что произошло под ними.

Тело гудело. Не болело, уже не болело, перешло через боль в какое-то новое состояние, где каждая мышца онемела и существовала отдельно, как деталь механизма, работающего на последних каплях масла. Ноги превратились в деревянные протезы, ступни горели, несмотря на берцы и носки, а спина ныла от рюкзака и от того, что полдороги я нёс на себе часть веса Ксении.

Рядом со мной лежал Егор. Он тоже смотрел на звёзды, и его дыхание, глубокое, ровное, успокаивало, как звук прибоя. Таня свернулась калачиком рядом, прижавшись к его боку, и, кажется, мгновенно уснула, потому что её дыхание стало тихим и мерным.

Анатолий сидел на траве, держа ноги на весу, чтобы не касаться холодной земли ранеными ступнями, пускай и через подошву. Лена рядом, с Дашей на руках. Девочка спала, глубоко, крепко, как только дети умеют спать, проваливаясь в сон мгновенно и полностью, отключаясь от мира, который причинил столько боли.

Ирина лежала на спине, распухшая нога вытянута и чуть приподнята, подложен рюкзак. Кирилл сидел рядом, обхватив колени. Не спал. Смотрел в темноту, настороженно, как часовой. Пятнадцатилетний мальчик на посту, охраняющий сон матери. Я подумал, что он повзрослел за эти сутки больше, чем за все предыдущие годы.

Лёня лежал ничком, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Его дыхание, ровное после ингалятора, слегка посвистывало, но без хрипов. Михаил сидел рядом, прислонившись к столбику ограждения, и его тяжёлые веки то опускались, то поднимались. Борьба со сном, которую он проигрывал медленно и неотвратимо.

Жила не лежал. Он сидел чуть в стороне, на обочине, и смотрел на дорогу. Туда, откуда мы пришли. На далёкое багровое зарево Москвы, размазанное по горизонту, как грязный закат. Его лицо в этом свете казалось неподвижным, жёстким, без единой трещины. Но я заметил, как его правая рука лежит на земле, ладонью вверх, пальцы расслаблены, и в этой расслабленности читалась усталость, которую он не позволял себе показать никогда.

Я подумал о том, что Жила не упоминал свою семью ни разу. Ни жену, ни дочь. Ни разу за все эти часы. Он вёл нас, командовал, принимал решения, замерял фон, выбирал маршрут. Делал всё, что должен делать проводник. И ни разу, ни единым словом, ни единым жестом, не выдал того, что творилось у него внутри. Я не знал, где его семья. В Москве? За городом? В безопасности? Под завалами? Он не говорил, и никто не спрашивал, потому что спросить означало бы заставить его чувствовать, а чувствовать для Жилы сейчас было непозволительной роскошью. Он не мог позволить себе быть человеком. Он был проводником. Функцией. Инструментом спасения четырнадцати жизней.

И от этого осознания мне стало больнее, чем от содранных ног и ноющей спины.

Крот подошёл к Жиле, сел рядом. Они переговорили, тихо, неразборчиво. Крот что-то спросил, Жила ответил одним словом. Крот кивнул. Потом положил свою огромную ладонь Жиле на плечо, на секунду, не дольше. Жила не отстранился. Не посмотрел. Просто принял. И Крот убрал руку, и они сидели рядом, молча, два силуэта на обочине шоссе, под звёздами, которым было всё равно.

Ксения легла рядом, на бок, подтянув колени. Её дыхание постепенно выравнивалось.

— Звёзды, — прошептала она.

— Да.

— Красиво.

Я не ответил. Красиво. Да. Звёзды ничего не знают. Им всё равно. Они горели миллиарды лет до нас и будут гореть миллиарды после. Атомная война, гибель города. Сколько-то миллионов жизней, обращённых в пепел, а Сириус светит с прежней яркостью, и Полярная звезда стоит на месте, как всегда.

Егор подошёл, сел рядом.

— Что дальше? — спросил он, обращаясь к Жиле, который расположился в пяти шагах.

Жила приподнялся на локте.

— Дальше идём по Калужскому шоссе. На юго-запад. Троицк, Подольск, дальше. Чем дальше от Москвы, тем чище. Ищем укрытие, деревню, посёлок, любое поселение, где есть крыша, вода и люди.

— Сколько ещё идти?

— Километров двадцать до Троицка. Но не обязательно дотуда. Если найдём что-то раньше, остановимся.

Егор кивнул.

— Люди не выдержат ещё двадцать, — произнёс он тихо, глядя на нашу группу.

— Знаю, — ответил Жила. — Поэтому ищем ближе.

Привал кончился. Подъём дался тяжело. Каждый вставал по-своему. Дима пружинисто вскочил, как по команде «подъём», будто не лежал, а просто ждал сигнала. Крот поднялся грузно, разминая плечи. Егор встал и потянул за собой Таню, которая сопротивлялась сну, как ребёнок, которого будят в школу. Михаил растолкал Лёню, и тот поднялся, покачиваясь, щурясь в темноту.

Ирина не могла встать. Кирилл тянул её за руки. Она пыталась опереться на здоровую ногу, но тело не слушалось. Дима подошёл, молча подхватил её под мышки, поставил вертикально. Она охнула, схватилась за его плечо.

— Спасибо, сынок, — прошептала она, и слово «сынок», адресованное незнакомому двадцатилетнему солдату, прозвучало так естественно, что никто не удивился.

Анатолий поднялся, пошатнулся, схватился за Лену. Даша, разбуженная движением, захныкала, но тут же замолкла, когда мать подхватила её на руки.

Ксения встала сама, отказавшись от моей руки. Я видел, как она стиснула зубы, как побелели костяшки пальцев, сжавших кулаки. Каждый шаг на правую ногу стоил ей гримасы, которую она пыталась скрыть и которая всё равно прорывалась.

— Обопрись на меня, — предложил я.

— Сама.

— Ксюш.

— Сама, Антон. Я должна сама. Хотя бы немного.

Упрямство. То самое, хрупкое и глупое одновременно. Я не стал спорить. Шёл рядом, готовый подхватить, но не навязываясь. Она прошла метров двести самостоятельно, прихрамывая, стискивая зубы, шипя на каждом шагу. Потом правая нога подвернулась, и она покачнулась, и я поймал её, машинально, не думая.

— Всё, — вздохнула она тихо. — Ладно. Обопрусь.

И навалилась на моё плечо, и мы пошли дальше, и ночь обхватила нас со всех сторон, холодная, бесконечная, пахнущая пеплом.

Наша группа шагала по обочине шоссе. Асфальт ровный, без воронок, без обломков. Машины на шоссе стояли реже, чем на МКАД, некоторые полосы пусты. Ночь давила сверху, тёмная, настоящая, не подсвеченная пожарами. Зарево Москвы осталось позади, за спиной, рыжеватое пятно на горизонте, как закат, который не кончается.

Фонари у нас ещё работали, но Жила приказал выключить все, кроме одного, своего. Батарейки нужно беречь. Мы шли в полутьме, ориентируясь по серой ленте шоссе и по звёздам.

Ксения хромала всё сильнее. Я чувствовал, как она наваливается на меня с каждым шагом тяжелее. Её дыхание стало рваным, коротким, с паузами, как у человека, который собирает волю в кулак перед каждым шагом.

— Ксюш, — произнёс я тихо. — Может, остановимся?

— Нет. Идём. Только не из-за меня.

— Ты еле идёшь.

— Значит, буду еле идти.

Упрямство в её голосе, жёсткое, хрупкое, как скорлупа, за которой паника, усталость и боль, тронуло что-то глубоко внутри, что-то, чему я по-прежнему отказывался давать имя.

Я молча перехватил её удобнее, так чтобы она почти не наступала на правую ногу, и мы пошли дальше, неуклюжие, как трёхногий стул, но движущиеся.

Прошёл ещё час. А может полтора. Я перестал следить за временем. Шоссе тянулось, почти пустое, серое, бесконечное. По обочинам тёмные контуры деревьев, за ними поля, невидимые в темноте, но ощутимые по запаху. Сырая земля, прелая трава, осенняя горечь.

А потом, впереди, далеко, мелькнул свет. Не электрический. Живой. Огонь. Костёр.

Жила поднял руку. Все остановились.

— Видите? — спросил он.

— Вижу, — ответил Егор.

— Лагерь, — произнёс Крот.

Мы стояли на шоссе и смотрели на далёкий огонёк, мерцающий в темноте. Костёр. Кто-то жёг костёр. Может, беженцы. Может, местные. Может, военные. Может, мародёры. Может, просто люди, замёрзшие и напуганные, ищущие тепла.

Жила обернулся к нам.

— Идём осторожно. Тихо. Подходим, оцениваем. Если мирные, контактируем. Если нет, уходим.

Мы двинулись к огню. Медленно, осторожно, переступая по обочине. Свет становился ярче. Я различил контуры, несколько десятков фигур вокруг костра, машина рядом, грузовик, кажется. Навес из брезента.

Ксения прижалась ко мне крепче. Я чувствовал, как колотится её сердце, через куртку, через рёбра, частое и гулкое.

Мы приближались к свету. Другие люди, что шли по дороге, также двигались туда.

Ближе к лагерю мы замедлились. Жила шёл впереди, настороженный, как кот у незнакомой двери. Рука в кармане, на рукояти ножа. Крот рядом, с ломом. Дима чуть позади, собранный, готовый.