Дед Игнат и знахарка

В одной деревеньке, что у самого края бора соснового, жил дед Игнат. Воевал он в годину лихую, был ранен — в хребте у него так и остались два осколка от снаряда: один под лопаткой, другой — пониже поясницы. С годами спина всё сильней ныла, особенно к непогоде да на сырость. По ночам боль не давала уснуть — будто кто-то невидимый гвоздями в кости тыкал. Дед кряхтел, ворочался, а утром вставал с постели, словно столетний старик.

А в той же веси жила Марья-знахарка — старушка с очами мудрыми да руками тёплыми. Говорили в народе, что она и порчу снимет, и зуб унять заставит, и хворь с человека заговорит. Не за злато-серебро делала, а по доброте душевной — лишь просила, чтобы после исцеления человек кому;нибудь другому помог, кто в беде да в нужде.

Как;то раз соседка к деду зашла на огонёк, кваску испить да словом перемолвиться. Глянула на Игната — а тот кряхтит, спину разминает, лицо перекошено от боли, — и молвила, качая головой:
— Игнат Петрович, а ты к Марье сходи. Она, сказывают, и не такие хвори лечила. Бывало, и от ломоты в костях спасала, и от ран застарелых. Вон дед Михей, царство ему небесное, после её заговоров аж плясать начал, а до того еле ходил!
Дед лишь рукой махнул, бороду погладил:
— Да ну, бабьи сказки всё это… Чай, не малый ребёнок, чтоб в заговоры верить.
Но боль всё сильней да сильней, спать не даёт, в кости впивается, будто когти звериные. По ночам Игнат лежал без сна, слушал, как ветер в трубе завывает, да вспоминал войну — взрывы, крики, кровь на снегу… В такие минуты казалось, что осколки не просто в спине сидят, а душу тянут вниз, к земле.

Подумал дед, да и решился: «А дай, — думает, — попробую. Хуже;то не будет. Авось и правда поможет старуха».

Пришёл он к Марье на закате алом, когда солнце за лесом скрывалось да тени длинные по земле легли. В воздухе пахло дымом, смолой и последними цветами. Та его встретила, в горницу провела, чаю с мятой да листом смородиновым налила, выслушала внимательно, не перебивая. Потом велела рубаху холщовую снять, хребет показать. Погладила осторожно вокруг тех мест, где осколки сидели, да и молвила голосом тихим, ровным, яко ручей лесной:
— Не просто осколки, Игнат Петрович. Они боль твою держат, память о войне да о године лихой. Но мы с тобой попробуем её унять, дух хвори изгнать.

Поставила Марья на стол дубовый миску глиняную с водой ключевой, положила рядом пучок зверобоя да полыни горькой. Зажгла свечу восковую — огонёк затрепетал, отбрасывая причудливые тени на бревенчатые стены. В избе запахло воском и травами. Перекрестилась трижды да поклонилась образам в красном углу. Дед за всем этим наблюдал с недоверием, но молчал — уж больно устал от боли неусыпной. Ему вдруг вспомнилось, как в детстве мать так же шептала над ним, когда он с яблони упал да ногу ушиб…

Села знахарка рядом с дедом, обмакнула персты в воду студёную и начала тихонько водить по хребту, шепча заговор. Голос у неё был тихий, напевный, будто ветер в камышах:

«Вода-водица, сестра небесная,
Смой, сполощи боль да хворь с раба Божьего Игната.
Как вода течёт, так и боль уйдёт,
Как огонь горит, так и тело исцелится.
Осколок — не камень, боль — не цепь,
Отпускаю, изгоняю, на волю пускаю.
Пусть хворь уйдёт в землю сырую,
А здоровье придёт в тело крепкое.
Ветер северный, ветер южный, ветер западный, ветер восточный,
Унесите хворь за горы высокие, за леса тёмные, за болота зыбучие.
Пусть там она сгинет, в трясине утонет,
А Игнату — покой да здравие.
Слово моё крепко, дело моё лепко,
Ключ, замок, язык. Аминь».
   
А Игнат закрыл глаза — и вдруг всё вернулось, будто не годы прошли, а миг один. Перед глазами встала та проклятая высота, где их рота в окопах сидела. Снег тогда шёл — белый-белый, а потом вдруг красным стал, когда снаряд рядом разорвался…

Он снова почувствовал тот удар в спину — негромкий такой, будто кто-то сильно толкнул, а потом — резкую вспышку боли, от которой перехватило дыхание. «Ранен!» — заорал кто-то рядом, но он ещё полз, тащил раненого Саньку Петрова, а спина горела, будто в неё раскалённые гвозди вбивали. Санька тогда не дожил до медсанбата, а осколки остались в нём, Игнате, — память о том дне, когда смерть мимо прошла, но след оставила.

«Как вода течёт, так и боль уйдёт…» — доносились слова заговора сквозь воспоминания.

И вдруг Игнат понял, что боль-то его не только от осколков. Она — от всего: от криков товарищей, от холода окопов, от того, как хоронили Саньку в промёрзшей земле, от писем, которые писал потом его вдове… Каждый раз, как начинало ныть в спине, он будто снова там, на той высоте, снова тащит Саньку, снова слышит разрывы, снова чувствует, как кровь по спине течёт. Осколки в теле — они лишь зацепка, крючок, за который цепляется память, вытаскивая из прошлого всё самое горькое.

«Осколок — не камень, боль — не цепь…»

Тёплые пальцы Марьи мягко водили по его спине, а вода капала — капля за каплей, будто смывала не только боль, но и тяжесть тех воспоминаний. И вместе с прохладой по телу разливалась какая-то странная лёгкость, будто кто-то невидимый разжал тиски, что столько лет сжимали его душу.

Он вспомнил вдруг, как мать в детстве над ним шептала, когда он с яблони упал да ногу ушиб. Те же интонации, та же забота… И понял: не колдовство это, не магия тёмная — а сила человеческая, сила доброты, что сильнее любой войны, любого страдания.

«Пусть хворь уйдёт в землю сырую, а Игнату — покой да здравие…»

В эти мгновения дед почувствовал, как по спине пробежала лёгкая прохлада, а боль, что годами терзала его, начала отступать, будто туман под утренним солнцем. Вместе с ней уходила и тяжесть воспоминаний — не навсегда, нет, но хотя бы на время, давая передышку измученной душе.

Трижды она так прочитала, трижды обвела перстами по кругу, трижды капнула водой студёной на больные места.

Потом дала Марья деду испить глоток той воды, велела зверобоем спину растереть да три дня подряд на зорьке утренней умываться ключевой водой, шепча те же слова заветные.

— Помни, Игнат Петрович, — сказала на прощание, — не злость и не страх лечат, а вера да доброта чистая. Ты теперь полегче станешь, а как совсем отпустит — помоги кому;нибудь, кто в беде. Так круг добра замыкается, сила целебная множится.

Дед поклонился в пояс, поблагодарил сердечно и пошёл домой неспешно, по тропке росистой. Шёл и дивился: спина почти не болела, а в груди разливалась такая лёгкость, какой не было уже много лет.

И что же? Через седмицу спина болеть стала меньше, через две — уже мог дрова колоть без стона да в огороде копаться, а через месяц так вовсе забыл, что когда;то не мог спать от боли неусыпной. По вечерам стал выходить на завалинку, курить трубочку да с ребятишками возиться. А когда сосед, старый Кузьмич, сломал ногу, первым прибежал помочь — дров наколол, воды принёс, да ещё и жену свою заставил щи наварить да больному отнести.

Стал дед Игнат по деревне рассказывать, как Марья ему помогла, да не колдовством тёмным, а словом добрым да знанием древним. А если кто не верил, усмехался да головой качал, он строго так отвечал, бороду поглаживая:
— Ты, мил человек, не смейся. Не всё наукой меряется, не всё железом да порошком лечится. Есть вещи, что из глубины идут — из сердца доброго, из памяти народной, из земли нашей матушки. Кто знает, может, и твой час придёт, помощь потребуется…

А Марья всё так же жила в своей избушке у бора. К ней и дальше шли люди — кто с болью телесной, кто с тревогой душевной, кто за советом мудрым. И каждый уходил с облегчением — не только потому, что заговор читала, а потому, что слушала она внимательно, верила в человека и давала надежду светлую.

С тех пор в деревне поговаривать стали: «Не всегда лекарство в пузырьке, иной раз — в добром слове да тёплой руке. А кто к знахарке с чистым сердцем идёт, тот и помощь верную найдёт». И если кто спину надорвёт или от старой раны мучается, вспоминают историю деда Игната да идут к Марье — не с деньгами, а с открытым сердцем да благодарностью в душе.

Однажды летним вечером сидел Игнат на завалинке, трубку курил да на ребятишек глядел, что в лапту играли у околицы. Вдруг слышит — всхлипывания какие;то, да не детские, а взрослые. Обернулся — а по тропке идёт Марфа, вдова кузнеца, глаза красные, платок в руках мнёт.

— Что стряслось, Марфа? — окликнул дед, вставая.

— Да вот спину надорвала, — всхлипнула та. — Пошла в лес по ягоды, да корзину полную набрала, да не донесла… Теперь вот — ни встать толком, ни нагнуться. А дома ребятишки малые, ужин готовить некому…

Вспомнил Игнат свои мучения, как ночами от боли ворочался, как не мог утром с постели подняться. И слова Марьины вспомнились: «Не злость и не страх лечат, а вера да доброта чистая. Ты теперь полегче станешь, а как совсем отпустит — помоги кому;нибудь, кто в беде. Так круг добра замыкается, сила целебная множится».

— Ну;ка, иди сюда, — мягко сказал дед. — Садись вот тут, на завалинку. Сейчас мы с тобой поглядим, что за беда такая.

Осторожно ощупал он поясницу Марфы, как когда;то Марья его хребет осматривала.

— Не бойся, не больно будет, — успокаивал он женщину. — Давай;ка я тебе сейчас кое;что покажу, чему меня знахарка научила.

Сходил в избу, принёс баночку с мазью зверобойной, что сама Марья ему когда;то передала с наставлением: «Три дня на зорьке утренней растирай, да слова заветные шепчи».

— Ложись на бок, — велел дед. — Вот так…

Начал он осторожно втирать мазь в больное место, а сам тихо, нараспев, говорит:

«Вода;водица, сестра небесная,
Смой, сполощи боль да хворь с рабы Божьей Марфы.
Как вода течёт, так и боль уйдёт,
Как солнце светит, так и тело исцелится.
Спину не ломит, кость не ноет,
Пусть здоровье придёт, пусть сила прибудет.
Слово моё крепко, дело моё лепко,
Ключ, замок, язык. Аминь».

Марфа сначала недоверчиво слушала, потом глаза закрыла, вздохнула глубоко. А Игнат всё гладит да растирает, да шепчет — то заговор, то просто слова утешительные:

— Ничего, ничего, милушка, пройдёт. Ты не одна — мы ж тут все рядом. Вот завтра парни наши тебе дров нарубят, воды принесут. А ребятишки мои уж и так к тебе побежали, небось, сейчас щи тёплые несут да хлеб свежий…

Минут через десять Марфа села, осторожно выпрямилась.

— И правда… легче стало, — удивлённо прошептала она. — Будто тяжесть какая спала.

— Так оно и есть, — улыбнулся дед. — Не только мазь помогает, а доброе слово да участие. Помнишь, как Марья мне говорила: «Не всё железом да порошком лечится. Есть вещи, что из глубины идут — из сердца доброго, из памяти народной». Ты вот мне помогла тогда — мазью поделилась, а я теперь тебе. Так и идёт оно, по кругу.

— Спасибо тебе, Игнат Петрович, — поклонилась Марфа. — Век не забуду твоей доброты.

— А ты, как полегчает, кому другому помоги, — подмигнул дед. — Так и будет у нас в деревне всё ладно да складно.

Пошла Марфа домой — уже не согнувшись, а прямо, с лёгкой походкой. А дед сел опять на завалинку, улыбнулся про себя и затянулся трубочкой. В груди разливалась такая знакомая уже лёгкость, а в душе — тихая радость: понял он, что не только спина его исцелилась, но и сердце стало легче, когда добро своё другим отдаёшь.

А ребятишки всё играли в лапту, солнце садилось за сосны, и в воздухе пахло скошенной травой да дымком из труб. И казалось деду, что мир стал чуточку добрее — оттого, что он в нём сделал один маленький, но очень важный шаг.