2020ч2

2020.
Часть 2."В монастыре."

Вступление.

 Никто не свят,лишь Господь.

   Душа живёт в темнице своего страха.Чтобы избавиться от чувства отчаяния и безнадеги, друг мой и брат во Христе Сергий посоветовал мне ехать в монастырь, и сам организовал эту поездку.
   Мы созвонились с ним в воскресный день, он сказал, что будет ждать меня в иконой лавке. Я зашёл туда.
   Мы обнялись, и по-христиански поцеловались троекратно – тогда ещё, в середине Великого Поста, злой и коварный вирус не подступил к нашей родине.
  Сергей поднял мои очки, посмотрел в красные опухшие глаза: «Да, брат,  даёшь жару…»
 
     Иконной лавкой монастыря заведовала Фотиния. Она принимает записки, продает свечи, которые потом ставят за упокой или за здравие в храме.  За требами и свечами приезжает о. Игнатий.
  Фотиния – женщина довольно грузная и в возрасте, простая и с мужским твёрдым голосом. Втроем мы стали думать, как мне добраться до Чуфарова. Фотиния достала смартфон: «О,кей Гугл! Монастырь в Большом Чуфарово».
   Пока мы общались, дверь лавки открылась и показалась голова пожилого монаха: «Шумбратада!» И ещё что-то по-мордовски быстро, скороговоркой – и с грохотом  дверь хлопнула, по коже пробежали мурашки.
  Мы переглянулись...Фотиния пояснила: «Этот батюшка больной. Его и от службы отстранили… Шизофрения у него. А дети все нормальные, жена хорошая. Он один раз зашёл, и сказал мне: «Гореть вам всем в аду!» Так страшно стало. А вдруг он прав?!Вот и что прикажите делать!? Как спастись в миру?!

Глава1. Святая обитель.
 1апреля 2020.
 
  Со спортивной сумкой наперевес, я подошел к стоянке таксистов, чтобы уехать на время отпуска в монастырь. В руке у меня был рисунок Фотинии с расположением мужского монастыря среди деревушек Мордовии.  Вот этот кружочек – Кочуново, а вот домик с крестом на крыше – древняя церковь в селе Маколово, а между ними гора, на горе – святая обитель,под горой деревня Большое Чуфарово. Место занимает деревня много, а жителей в ней мало, дачники одни… 
    В машине разворачиваю листок, водитель с интересом вглядывается в каракули: «Едите к кому-нибудь?»
 - Нет, в монастырь.
– На службу?
- Нет , - Мне стало неловко. Наступила пауза. Но таксист быстро скумекал: «Значит подлечиться».

  Мы едем через ямы и ухабы сельских дорог. Толстозадые бабы на велосипедах, и худые мужики с поллитровкой в авоське, и старые псы в репьях - все приветствуют нас. Долго ли, коротко ли – выбрались на бетонные плиты – и подпрыгивать стали уже ритмично. И вдруг – взлетели – дорога в гору пошла без единой щербинки.

  Монастырь находился на горе. С наружи он походил на неприступную крепость, огороженную кирпичными стенами, даже напоминал Нижегородский Кремль. Ворота его никогда не закрываются, даже на ночь – всегда ждут странников и заблудших людей. Но скоро все изменит пандемия...

   Я вышел из машины, как, наверное, душа выходит из тела на свободу. Друг-извозчик вытащил сумку из багажника, расправил свою мозолистую пятерню в приветствии: «Здоровья тебе, брат! Не болей!»
- Спасибо!

 Храм горит пунцовым цветом. Резные кованные монастырские ворота, как в сказке про красавицу и чудовище, - распахнуты, но никого нет. Кто же обитатели сего дивного места?

 Я стоял лицом к святой обители, прислушиваясь к деревенской тишине, и почувствовал такую благодать, которая дается только детской душе, когда она во сне вылетает в чистое поле.
 
  Осторожно, боясь спугнуть тишину, я пошел по брусчатке. Вокруг росли туи, ели, березы и большие тенистые деревья склоняли свои серьги у мест отдыха. Виднелись корпуса старой постройки, отреставрированные и воссозданные в первозданном виде, какие они были до кровавой смуты прошлого века.

 Луковицы храмов указывали крестами в небесную лествицу: невидимую, но зримую духовными очами. Бело-синие облака укрывали стены строящегося собора в честь Святой Троицы.
  Ясный и погожий казался сегодня весенний день, но ветер пронизывал до костей.

  Я подошел к общежительному братскому корпусу, похожему на жилой дом, и в дверях столкнулся со Славкой-плотником.
  Славка спешил куда-то по своим делам, чуть сгорбившись, он что-то бормотал с малороссийским акцентом и кутался бородой в короткую коричневую дубленку с меховым отворотом. Несмотря на весеннюю погоду, сырость и ветер никто не отменял, тем более, что Слава работал в мастерской, которая была в старом общежитии за стенами монастыря.
   
  Это был первый житель монастыря, которого я хорошо запомнил. У него был большой мясистый угреватый нос, небольшая борода, как у дьяка, маленькие умные пытливые глаза под черными бровями и пышная львиная шевелюра, так обожаемая женщинами. Ни смотря на то, что Слава слыл страшным матерщиником, он был очень религиозен, в трапезной читал поучения Святых Отцов Церкви, и садился кушать после всех.
 
  Он уже долго скитался по монастырям, и набрался опыта монашеского общежития. В церкви был слышен его бойкий церковнославянский речитатив, который не спутать ни с чьим. Впрочем, особенное звучание голоса каждого было для меня чудом живой души.
 
   Слава был «трудником», работал в столярной мастерской, у него отсутствовали две фаланги на правой руке. Стать «трудником» предстояло и мне: нужно было найти благочинного монастыря отца Михея.

Глава2."Благочестивая десятка".

    Дверь захлопнулась. Я оказался в темном коридоре с далеким окошком в конце. Слева были двери келий, справа стройматериалы, дверные блоки, рамки для пчёл. Время было часов десять, утренняя служба давно закончилась, так как начиналась она здесь по обычным дням рано – в пять утра.
 
 Где-то раздавались голоса, я пошел на звук и увидел монаха Иосифа, за которым семенил, шаркая ногами, дрожа седой козлиной бородой и недовольно шепелявя вставной челюстью старый послушник.
 
   С неприкрытым удивлением, восторгом в сердце, и чуть ли не с открытым ртом вглядывался я в образ монаха Иосифа.
  Высокий, строго одетый, как положено монаху, - черная ряса, поверх накинута мантия, на голове скуфья, - он был похож на Атоса из «Трех мушкетеров». Наверняка он хранил тайну, которая его привела в монастырь.
  Как мне удалось узнать,Иосифа привезли в монастырь подростком, когда он остался без матери, а отец калдырил. Более двадцати лет он прожил в монастыре.
 
  Иосиф со мной заговорил, и глаза его необыкновенно сощурились, излучая свет и доброту. До меня едва доходил смысл сказанных слов, и я уставился на кроссовки «Адидас», которые так странно высовывались из-под рясы Иосифа.
 - Добрый день!
 
 - Добрый день! А вы не подскажите,где мне найти благочинного о. Михея? – со смущением спросил я.

 - о. Михей в гараже работает, выгибает балки под арочный свод строящегося собора, вы ему лучше позвоните, - сказал Иосиф.

  Номер благочинного, после продолжительных гудков, ответил тихим скрипучим голосом, чтобы ступал я «раб божий» в десятую келью, «к ребятам», и ждал его там.
 
  Постучав в келью со словами молитвы, как меня учили: «Господи, помилуй!», и дождавшись ответа: «Аминь», я переступил порог «благочестивой десятки»:
  - Здрасьте!
  Келья была заставлена двухъярусными кроватями. Напротив двери находился стол и стулья. Там сидели люди и пили чай. Сверху над их головами раздавался оглушительный храп, и виднелись голые ноги.

   Я ещё не знал этих людей и их судьбы, и незнакомые лица виделись мне как отражение чудного и страшного мира, к которому я подступил. Вместе со мной вошёл спутник Иосифа - брат Александр.
 На меня смотрели смурные обросшие недоброжелательные рожи «ребят». В келье запах стоял совсем не келейный, пахло носками и потом, было неприбранно.
  Я вспомнил вытрезвитель. Первое желание было бежать отсюда со всех ног.

  За столом сидели трое.
 Один очень здоровый, заросший бородой и волосами, лишь глаза играют то добрыми, то злыми огоньками (брат Антоний), второй с недельной щетиной, слегка сутулый, не обратил на меня внимания, и продолжал пить чай (Вова-отшельник), а третий был нагладко выбрит, но вид имел совершенно злодейский: глаза его диссонировали – один смотрел прямо и трезво, а второй косил и горел в азарте, жил своей жизнью.
  Этот человек, ставший мне потом другом, напоминал Андреевского Иуду Искариота, противоречивый, строящий многочисленные планы для бизнеса. Звали человека Александр по прозванию «Шаман». Саша считал себя народным целителем, изучал энергетику человека и космоса.
 
    «Ребята», видать, не выспались. Я поздоровался со всеми за руку, и присел за стол.

 - Великим Постом к нам? – спросил брат Антоний. У него были открытые глубокие глаза, не сказать, чтобы добрые, но откровенные. В их взгляде была некая слабина и болезнь, что никак не вязалось с его богатырской фигурой.
   Брат Антоний был родом с Ташкента, бывший наркоман, а ныне трудник монастыря, он очень страдал от вспышек ярости.
 
  - Так получилось, отпуск совпал, впрочем, кто верит в случайности, тот не верит в Бога, - ответил я и стал разглядывать келью с её обитателями.
 
  Здесь было шесть двухъярусных металлических кроватей, на верху которых никто не спал, а валялись всякие вещи и сумки. Один из трудников валялся в одежде на кровати, прищурив глаз. 
Это был Вовчик, кухонный работник, -  послушание у него такое было, а так он тоже алкоголик как и я.
  У двери , на кровати дед Саша плел из картофельных сеток садки для ловли рыбы, затем развернул полотно, заготовленное под крышки для пчелиных ульев, и стал размечать.
  У деда было ампутировано пол ступни, он сам её сжег настойкой мухомора. В дальнем углу плюгавенький, низкого росточка мужчина (брат Сергий) ругался матом и что-то разглядывал в смартфоне.
  Брата Сергия с первых дней пребывания в монастыре я невзлюбил. Он был заносчив, малообщителен, если и открывал рот, то безбожно матерился и ругал всех и вся. Много и долго пребывал в одиночестве, сидел в интернете, отгородившись на своей койке простыней, как обычно делают в поездах дальнего следования.
  Сергей ругал «быдло», которое загоняют в концлагерь. Советовал вернуть советские паспорта, чтобы оставаться гражданином СССР. Но что удивительно, вскоре в нем я обнаружил сострадательного и чуткого человека, оказывающего помощь женщине-инвалиду.
  Брат Сергий считает себя старовером. Но в чем отличие, я не понимал, он только крестился двумя перстами…

  Мужики вышли из-за стола. У одного что-то мелькнуло в глазах, волчий блеск какой-то, он развернулся как деревянный и перекрестился на плакат с образами над столом. 
  Человек с волчьим блеском в глазах – Вова-отшельник. Он странствовал от одного монастыря к другому, но селился всегда отдельно, за стенами монастыре, пребывая в уединении, созерцании, и молитве. Здесь он был в гостях.
  Как-то раз, я застал Володю одного в тишине и темноте библиотеки, включил свет, и вздрогнул, не ожидая здесь увидеть живого человека, чуть инфаркт не хватил...
 Старик послушник, который пришел со мной,уже развалился на кровати, и пытался выяснить у знакомого в разговоре по телефону, что такое «самотык». 
  Куда я попал!?
  Как я узнал позже, очень капризный дед алкоголик, отказывающийся принять монашество.  У него было прозвище «Вернадский».  Он любил пофилософствовать и всех обругать. Старый дед-пенсионер, «бывший мент» как называла его братия, был очень чувствителен к замечаниям и обижался.
   Несмотря на долгое время, прожитое в монастыре, оставался послушником, избегая монашеского пострига. Он, как и многие здесь, оказался в монастыре в силу жизненных обстоятельств. Но внутренне каждый человек знает, что оказался здесь не случайно...

  Я остался сидеть за столом. Скинул перед собой сумку и смотрел на неё, прислушиваясь к звукам и запахам десятой кельи. Ну и компания...
  Желание сорваться и убежать отсюда куда глаза глядят не оставляло меня. Так разнилось моё представление о монастыре с кельей, в которой живут люди явно далекие от благочестия.
 Но прошли первые минуты, я переборол в себе страх и чувство разочарования – и вспомнил, что меня привело сюда: беспробудная пьянка в городе Ленина – Ульяновске… Чем я то лучше?!

Глава3."Послушание".

  И вот… я добрался до монастыря, сижу в десятой келье и лишь мысль о том, что я во сто раз хуже и грешнее этих, вызывающих отвращение людей, остановила меня от бегства домой.
 
 В десятой келье жили трудники и те обитатели монастыря, которых выселили из своей кельи на исправление. Тяжко согрешали, в основном, пьяным разгулом. Таких жителей «благочестивой десятки» было двое: послушник Александр – «Вернадский», и инок Евстафий.

 Старик Вернадский получил своё прозвище потому, что рассуждал обо всем с умным и гордым видом, часто обижался, имел свое мнение, отличительное от других и не находил взаимопонимания. Как многие пожилые люди очень любил кошек, ухаживал за ними. Когда они беременели и обживались выводком, не давал в обиду и селил их у себя в келье. Мне он сказал, что спасаться в монастыре бесполезно, уж лучше жить в миру. В десятой келье и так было всё как в миру, кроме стены в иконах от самого верха и до подоконника.

 Первых два страшных часа я перетерпел, но уже готовил пути отхода, спросил у Вернадского номер такси. Я не знал, будет ли мне во благо жизнь в монастыре, но положился на волю Божию и Его Промысел.

  Появился отец Михей. Я смотрел о нем видео на ютубе: бородатый, в очках, он удивительно закатывал глаза по-детски и рассказывал о иконе, которой в прошлом веке выбили нимб прикладами и молотками богоненавистники.
  Впервые, когда я увидел Вернадского, то подумал, что это о. Михей. Борода, очки – но больше ничего общего.
 
  О. Михей имел армейскую выправку. В келью он пришел в шапке, которую сварщики одевают под маску, и кирзовых сапогах. Батюшка смотрел на меня прямо и просто. Я не знал, как поздороваться. Забыл, что надо сложить руки лодочкой – в левую правую – и испросить благословения. Я встал.

 - Так это вы? - с интересом смотрел на меня о. Михей, определив мою личность, будто знал обо мне нечто такое, о чем я не догадывался. Заслуг особых у меня не было, а вот грехов – хоть отбавляй!

 - Да, это я, - согласился я с батюшкой.

 - После обеда переодевайтесь и пойдем в гараж, я зайду за вами.

  «Ну, что ж, посмотрим, какая она жизнь монастырская, чем здесь кормят»- размышлял я, но плохо запомнил свой первый обед – суп овощной, мятая картошка, чай, чеснок и перец от заразы – великопостная еда. Но зато хорошо помню гараж отца Михея. Он был за монастырем. Ангар. Машин в нем не было.

  Батюшка в гараже гнул металлические балки под арочный свод строящегося собора в честь Святой Троицы. Гнул балки о. Михей довольно любопытным образом: сваренную балку он закреплял краями в самодельный стапель, который представлял собой два сваренных уголка с промежутком. Далее в середину балки батюшка просовывал металлический квадрат-рамку, похожую на табурет. И…внутрь табурета ставил домкрат в горизонтальном положении. И так домкратом о. Михей выжимал всю балку от середины в одну сторону, а затем в другую, сверяясь размерами с деревянным лекалом.
  Моё послушание началось с уборки мусора в гараже за сварщиками, которые приезжали работать и оставляли после себя кучу окурков, электродных огарков, пустых бутылок… «Варвары, - в сердцах огорчался о. Михей, - но работать могут».
Мусор я сжигал в железной бочке на улице, а между делом мы с благочинным убирали выгнутые балки в сторону для дальнейшей сварки. «Покупать дорого. Где-то на заводах заказывать. Голь на выдумки хитра», - объяснил мне свои «художества» о. Михей.
  Он ещё очень хорошо плел из прутьев забор – плетень, знал колокольный бой и виртуозно владел холодным оружием. Славка-плотник и о. Михей были родом с Кубани, и нередко в монастырь приезжали казаки.

  Я ждал, когда настанет время вечерней службы, и думал, что о. Михей напомнит мне о ней. Но батюшка никуда не собирался, был сосредоточен на работе. Я занервничал:

 - А вечерняя служба в пять?

 - Да, в общем сейчас закончишь, и можешь быть свободен, ты мне больше не нужен.

   Я стал подниматься к храму, и думал: «Для кого мы строим храмы? Для Бога или для людей? Будут ли люди ходить в храмы, встретят ли там Бога?