Борис Годунов в Мариинском театре. Постановка 2026

«Литва ли, Русь ли, что гудок, что гусли»
(«БОРИС ГОДУНОВ»-2026 в Мариинском театре)

В Мариинском театре состоялась премьера новой постановки оперы Модеста Мусоргского «Борис Годунов» по либретто композитора, написанного по одноименной трагедии Александра Пушкина и «Истории государства Российского» Николая Карамзина.

Режиссер-постановщик – Орлин Анастасов (Болгария). Художник по декорациям, костюмам и свету - Денис Иванов (Болгария). Музыкальный руководитель и дирижер Валерий Гергиев.

Мариинская сцена – родная для оперы «Борис Годунов», поскольку мировая премьера этой оперы состоялась 27 января 1874 года именно в этом театре, в здании, которое сейчас называют историческим. А «Борис Годунов»-2026 был показан на Новой сцене (Мариинском-2). Постановка осуществлена в редакции 1869 года, в которой отсутствует польский акт и, соответственно партия Марины Мнишек, и сцена «Под Кромами». Драматургию своего произведения Мусоргский направил на раскрытие образа Руси и личности Бориса Годунова.

Композитор определил жанр своего сочинения как «музыкальное представление в четырех частях», подчеркнув своё стремление уйти от оперных канонов. Но оперу в редакции 1869 года театр не принял к постановке. Уж слишком необычен был сюжет, слишком оригинален музыкальный план. Мусоргский вынужден был продолжить работу над «Борисом Годуновым», в результате чего в 1872 году появилось фактически новое произведение – с традиционным жанровым обозначением «опера», с включением польского акта и образа красавицы-полячки Марины Мнишек и с завершающей народной сценой «Под Кромами». В этой версии «Борис» и был поставлен Мариинским театром в 1874 году и издан в клавире.

На протяжении почти всего ХХ века постановки «Бориса Годунова» в большинстве своём представляли собой различные комбинации картин из двух авторских редакций. Однако первая редакция была впервые поставлена не в России, а в Лондоне в театре «Сэдлерс-Уэллс» в 1935 году. В СССР спектакль, композиционно соответствующий редакции 1869 года, создали в 1980-м артисты таллиннского театра «Эстония» (сейчас – Эстонская Национальная Опера). В Москве опера в этой редакции впервые прозвучала в 1989-м в Музыкальном театре им. К.С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. Петербургский зритель смог увидеть её в 1995 году в театре «Санктъ-Петербургъ Опера». Мариинский же театр обращался к этой редакции трижды в 1997, 2002 и 2011 годах. Но после каждой попытки возвращался к постановке Андрея Тарковского, перенесенного в 1990-м году из Ковент-Гардена и основанной на сводной редакции Дэвида Ллойд-Джонса.

Всё произведение в первой редакции – это жизнь Бориса-царя: она начинается венчанием Годунова на царство и заканчивается его смертью. Все персонажи оперы существуют в художественном пространстве, центр которого – Борис. Его образ не просто объемен, он, можно сказать, всеобъемлющ: государственный деятель, царь; семьянин, любящий своих детей; преступник (предполагаемый), взошедший на трон через убийство царевича Димитрия (предполагаемое); наконец, мучимый совестью, страдающий человек, принявший на себя то ли непомерный груз преступления, то ли еще более непомерный груз обвинения в несовершенном преступлении.
 
В первую редакцию оперы включены также основные моменты жития царевича Димитрия – это стало в какой-то степени альтернативой отсутствующему сценическому образу.
В первой редакции «Бориса Годунова» важным для Мусоргского явилось христианское мировосприятие: четыре картины оперы из семи проходят на прихрамовой территории. Оба важнейших события в жизни Годунова – вступление на царство и смерть (то есть, начало и конец правления, рождение и смерть как царя) – сопровождает молитва. Она звучит и в речи Щелкалова (Павел Янковский) уже в первой картине оперы. Есть и стилизация церковного пения. Завершает же произведение оркестровая, бестекстовая молитва. Неким символом становится колокольный звон: если молитва – проявление очень личного, то звон колоколов – проявление всеобщего, народного. Он слышен на разных уровнях почти во всех сценах: от колокольных эпизодов, завершенных по форме, до отдельных ритмоинтонаций.

Также характерными для оперы «Борис Годунов» является плач и смех. Преобладает плачевое начало (трагедия же), и композитор приближает оперный плач к традиционному для русской народной культуры похоронному плачу-причету. Смех представлен и комическими эпизодами, и хохотом (народные сцены, картина «В корчме»).

Огромную роль в этой опере играет хор, ее даже называют хоровой оперой. Надо отдать должное хору Мариинского театра – он был великолепен (главный хормейстер Константин Рылов, хормейстер детского хора – Ирина Яцемирская).

Режиссер-постановщик Орлин Анастасов так пояснил суть своей постановки: «В центре внимания всегда остается фигура царя. Моя идея заключается в том, чтобы показать историю его глазами, в том числе, используя современные технологии, например, видеопроекции. Я хотел раскрыть все стороны глубокой, измученной души Бориса Годунова и дать зрителям ключ к её пониманию. Готовых решений не предлагаю: кто здесь прав, кто виноват – пусть судят зрители».

Вот и последуем предложению режиссёра. Постановка продолжительностью два с половиной часа идет без антракта, а с учетом перерывов на смену декораций, почти три. Если Орлин Анастасов видит в этом преимущество – неразрывную целостность спектакля, то он очень ошибается. Вынужденное сидение в одной позе почти три часа крайне утомительно для публики, и после второго часа внимание к происходящему на сцене ослабевает, потому что начинает вызывать дискомфорт та или иная часть тела большинства зрителей. Но это, так сказать, технические детали. А по существу - режиссерская мысль емкая, спектакль поставлен гармонично, никаких модных передергиваний сюжета или его «осовременивания» не наблюдается. Состав солистов подобран замечательно: одно имя Ильдара Абдразакова в титульной партии стоило того, чтобы посмотреть этот спектакль.

А вот приглашение художника-«многостаночника» Дениса Иванова оказалось неоправданным. Я вообще не понимаю, зачем на постановку русских опер, тем более, таких сложных, как «Борис  Годунов», приглашать художников-иностранцев, да еще давать им на откуп все бразды правления? У Иванова, что имя великое? Судя, по его биографии, он как художник оформлял спектакли в каких-то маленьких, малоизвестных театрах, к которым Мариинский никак не относится.

Ну, и соответственно, результат налицо: на гигантской сцене Мариинки-2, которую и значительным художникам непросто занять так, чтобы это было впечатляюще, мы видим огромную стену неопознанного храма, который по сюжету находится в Московском кремле. Но стена эта – выше неба, купола не видно! И еще она цвета мокрого бетона! То есть, Денис Иванов даже не потрудился изучить картины и акварели, изображающие Московский кремль и его постройки! Нет там мокрого серого бетона и никогда не было! Ну, а уж русские костюмы изучать – это еще ему зачем? Вот и одел он народ в одинаковые серые балахоны, а бояр – в дорогие костюмы непонятной «национальной» принадлежности. Как говорил сам художник, «одежда народа как будто пропитана сыростью и грязью». Это почему? Не знаю, как в Болгарии, а на Руси бани были! И грязным наш народ никогда не ходил! А граница костюмов у Иванова одна: бедные и богатые. Ну, чтобы публика действующих лиц не слишком путала.

В своей светелке царевна Ксения (Марина Шахдинарова) сидит в золотой короне! Это с чего вдруг? Короны надевали только царь и царица по особым случаям. Дома никто из царской семьи короны не носил. А стены светелки украшены медной чеканкой едва ли не с пола до потолка. Из какой «оперы» взял металлическую отделку стен Иванов, он сам вряд ли ответит, но на Руси такого не было.

Мамки-няньки Ксении сидят полукругом вдоль медных стен в однотонных бальных платьях 18 века. Причем, каждое платье таких размеров, что его юбка могла легко послужить чехлом для Царь-пушки и Царь-колокола.

Борис Годунов на протяжении всего спектакля носил длинную рубаху цвета плохо отстиранной крови на три размера больше, чем требовалось: до колен покрой вполне рубашечный, а на уровне колена к рубахе пришита присборенная юбка до полу. Публика переживала за Ильдара Абдразакова – как бы он не наступил на подол этой юбки и не травмировался. Но, слава Богу, обошлось. Поверх рубахи на Борисе Годунове были одеты разные распашные и явно дорогие восточные халаты, в которых он выглядел, как турецкий паша на пороге гарема.

Русская печка в корчме была обшита досками! Кто бы объяснил художнику Иванову, что досками можно обшивать дачу, но не печку!

Если бы при всех этих художественных нелепостях, фактически разрушивших историческую атмосферу действия, и певцы были средней руки, спектакль невозможно было бы смотреть. Но состав подобрался на редкость хороший, он-то и вытянул постановку. Ну, и оркестр, конечно, под управлением маэстро Гергиева.

Помимо Ильдара Абдразакова, еще в его молодые годы признанного лучшим басом современности, в спектакле участвовали Евгений Акимов (Шуйский), Юрий Воробьев (Пимен), Роман Широких (Гришка Отрепьев), Мирослав Молчанов (Варлаам), Андрей Зорин (Мисаил), Андрей Попов (Юродивый), Анна Кикнадзе (Шинкарка) и другие. Каждый из них обладал хорошим голосом и был в образе. Но когда пел Ильдар Абдразаков, то горем своим, трагедией своей, голосом своим пробирал до костей. А на словах Бориса «Я царь еще» слезы вытирала бОльшая часть публики.

В операх часто погибают главные герои – кто от ножа, кто от яда, но крайне редко умирают от угрызений совести. А Борис Годунов, возможно, умер от внушенной вины или не справившись с обвинениями в убийстве царевича Димитрия. Царствие ему небесное!