33 Не дай Бог дожить до такого!

Уехали мы из своих Рясников в Брянск. Нашли наконец-то квартирку хорошую, правда, сырая была. Как только весна начиналася, в углу из-под пола пробивался как всеодно ключ и све-етленькая водичка бежала, только и затираешь её, затираешь. Переехала и мамка ко мне с Рясника, сестра-то замуж вышла, уехала с Андреем в Сибирь, а мамка одна и осталася, в колхозе работала. А вступила в этот колхоз сразу, как только сошелся, тогда ж всех в него сгоняли и у кого какая скотина была, приказывали туда вести. У мамки ничего этого не было, а соседка Кырза свела туда корову свою и вот всё-ё ночами ляжить да плачить по ней... как, мол, коровка-то моя там, как она?

А раз слышить: корова её под окнами рявёть! «Ох, да что ж это... почудилося чтолича? Как же могла она увайтить оттудова?». Двор-то у Буниных, куда их посогнали, крепкий был… Ну да, о которых я тебе рассказывала, как в Сибирь-то их отправляли. Крестится Кырза, молится, да выглянула в окно, а корова её и вправду стоить. «Ну, - думаить, - видать, как я по ней скорбела, так она и пришла». Да выскочила, загнала свою коровку в закутку, закрыла. И оказалося, что пожар на Бунинском дворе случился, а ворота видать кто-то открыл, скот и разбежался по своим дворам. Но потом опять пришлося Кырзе вести туда свою корову.

Уж очень глупо тогда сделали, что сгоняли в колхоз и коров, и овец, гусей, кур, пятухов. А посели-ка ты их вместе! Вон, у меня два и то не ладють. Один-то молодой еще, даже за курьми не бегаить, а старый всё равно его лупить, чувствуить, что соперник подрастаить. А вместе они такие побоишша будуть устривать, что курам нестись некогда станить. Вот и говорю, ну зачем было кур с пятухами сгонять? Захотели эти колхозы попробовать, так помаленечку надо было начинать, потихонечку.

Да и за работу в колхозах этих почти ничаво не давали. Как урожай снимуть, так сейчас приедуть, забяруть и отвязуть в город. Это только теперя колхозникам и деньжат дають, и хлебца, а тогда одни палочки* за трудодни писали, вот потом и жди, дадуть тебе что на эти палочки или не дадуть? А как командовать, так находилося кому! Помню, поехала я раз к своим на Рясники, встретила Сергея Кадикина, а он и говорить: «Что ж, пойду я Пыпану подчиняться? Да у него сроду даже лошади не было, огород лопухами заростаить, а я и слушай его? Лучше смерть приму!» Так-то и мамка рассудила: «Да забясися этот Пыпан! - Она ж горячая была! – Я с ним на одном поле и с….  не сяду, а мне к нему на поклон итить, спрашивать, что сегодня делать?» Вот и бежали от этого колхоза, кто мог.

Приехала мамка ко мне, стала с детьми сидеть, а мы с Сенькой поедем в Москву, привезем хлеба, ваты, материала какого, потом сошью я одеялку, продам. А тут еще и по карточкам муку стали давать, вот и скопилося у меня пуда три муки, хлеба мешок, деньжонок сколько-то. Думаю себе: «Надо корову купить, ведь детей двое, да и сама отошшала». К нам фельдшер знакомый ходил, так он всё-ё говорил мне: надо, мол, тебе, Мария, обязательно молоко пить, иначе плохо будить.

А у хозяина нашего сарай свободный стоял, вот я пошла к нему и говорю: хочу, мол, корову купить, а он:
- Ну что ты, Мария! Тогда летом от мух не спрячешься.
- Иван Иваныч, - говорю: - поверьте, в сарае будить, как в квартире! Ничего не увидите. Ни навозу, ни грязи, ни мух.
А он добрый был, покладистый:
- Ну ладно, покупай. Но сначала с женой поговори.
Сказала и ей, а она ни в какую:
- Нет-нет! Может, такая буйная попадется и моих детей забодает.
Интеллигентная ж была, никогда с коровами дела не имела.

Но вскорости уехала она на курорт, а на третий день и заболела ее девочка. Иван Иваныч ко мне:
- Что делать, что делать? Телеграмму жене отбивать, чтоб вернулась?
- Ну, что вы, Иван Иваныч, - говорю: - Да пусть она там отдыхаить, а мы уж как-нибудь сами постараемся девочку вашу выходить.
И взяла её к себе. А тогда уже врачи ходили, лекарства давали, и стала она поправляться. Но следом Коля мой от нее заразился, так оба и переболели.

Отбыла хозяйка на курортах сколько положено, приезжаить, а Иван Иваныч и говорить ей:
- Вот, видишь... Ты не разрешила Марии корову купить, а она за нашей дочкой ухаживала и даже сын её из-за этого переболел.
Она, правда, поблагодарила меня, но насчет коровы промолчала. Ну, раз так, я и подумала: «Пускай теперя что хочить, то и говорить», да поехала в Карачев и купила корову у одной знакомой. Муж её, Иван, взялся до Брянска довести и вот помню, повели мы эту корову со двора, а она и дети как крикнули в пять
голосов! Вернулася я:
- Наташ, - говорю: - ну что вы так?.. Даром я, чтолича, её бяру?
- Манечка, - слезы фартуком утираить: - ну как не убиваться-то? Четверо детей, а коровка кормилицей была! Иди, иди скореича, уводи ты эту корову.
По-ошли мы с ее мужиком. Сами на лошади, корова следом.

Привели в Брянск, сели ужинать... А мамка как раз борщ сготовила. Выложила я на стол буханку хлеба, а Иван как сел, так и съел её почти один. Да еще просить:
- Тетя Дуня, - к мамке-то: - подлей ишшо штец!
Подлила она. Опять съел. «Ну, - думаю, - объестся мужик!» Да говорю:
- Вань, не жалко мне шшей, но боюся, что объешься ты хлеба.
И что ж ты думаешь? Дала ему сколько договорилися хлеба, денег, выхожу во двор, глядь... А он сидить и опять хлеб этот есть.
- Вань, ну брось ты...
И рассказала ему про братца, как объелся хлеба и помер. Вроде бы и послушался, а ночью как заохал, как застонал!
- Правду ты говорила! – кричить: - Горить у меня всё в нутрях-то!
Скорей мы ему грелку, соды... Ну, ничаво, к утру обошелся.

Вот так-то, милая... Разорили тогда нэп*, порезали мужики скот, пораспродали и начался почти голод. Бывало, идёшь по улице, а люди прямо на глазах и падають. У нас так-то крылечко был пригорожен к хате, и вот раз выходить мой Витя утром, а на нём и ляжить ктой-то. От голоду помер. А как раз напротив нас биржа для безработных стояла, так возле этой биржи столько народу с утра сходилися! Стоять-стоять, ждуть-ждуть... Ну, наконец, выходить начальник и объявляить сколько человек нужно картошку перебирать, сколько яшшыки на вокзале грузить. И все шли, никто не гнушался. Ни учителя, ни инженеры.

Страшная, ох и страшная эта безработица! Неподалёку от нас каменный дом стоял, богачи в нем до революции жили, а когда у них отняли, то голытьбы* туда и понагнали цельные квартиры. И вот начнешь белье стирать, так на крючок от них закрываешься, а то придуть да вырвут из рук: дай, мы стирать будем! Хоть что-нибудь им же надо заработать! А уж когда к речке пойдешь полоскать, то уж никуда от них не спрячешься. Выхватють это бельё и сразу полоскать. Даш им потом пятак какой, вот и рады.

А еще соседка с нами рядом жила, двое детей у нее было А потом и мать с дочкой приехала, думала, что здесь от голоду спасутся. И вот как им жить без работы? Совсем пропадають. Сердце мое разрывается, как их детей жалко!
Так дам своим по кружке молока, а своё схвачу за пазуху да к соседке этой... и хлебушка по кусочку отрежу:
- На, Шур... Детям-то хоть дай.
А она как бросится на колени, как начнёть руки мне целовать! Кинутся и дети к этому молочку, съядять моментом, а потом опять ждуть, когда принесу.

Господи, страшней и нету, когда дети голодають! После войны-то*, когда погорело всё и ни надеть нечего было, ни укрыться нечем. Ладно, не беда! Наскребу кой-чего, укрою вас, уложу. А вот когда голод... Во, когда лихо! Наварю лебеды с крапивой, заболтаю кой-чем, дам вам. Виктор съесть, ты этого и вовсе в рот не брала... попадёть так-то картошечка или кусочек хлебушка, и ладно. А Колька... Как начнеть его рвать от этой пишшы!

Ох, боюсь голода. И не дай Бог дожить до такого ещё раз! Другой раз лягу, и как всплывёть всё! Гоню, гоню от себя мысли эти... да отойдите ж от меня, отстаньте! Нет, не хочу, не хочу и вспоминать. Поговорю так-то с тобой и расстроюся на неделю. И сердце болить. И заснуть не могу… Да убери, убери ты его! Закрой, и больше не открывай... Да этот, что слушаить, записываить.

P. S.
Эти слова я слышала от мамы в восемьдесят восьмом, когда полки в магазинах были полупустые, за хлебом стояли очереди, брат Виктор привозил его из Брянска и мама, напуганная приближением голода в очередной раз, сушила и сушила сухари.

*Палочками отмечали количество отработанных в колхозе дней, которые назывались трудоднями.
*Брянск – В сорока километрах от Рясника, где жили раньше.
*НЭП - С 1921 года новая экономическая политика СССР.
*Голытьба – Бедные люди.
*Великая Отечественная война. 1941-1945.

Фото. Рассказчица, Сафонова Мария Тихоновна (1903-1994), моя мама.